Падение в Бездну Аэтрии

Сталь и Стыд.

___________

Сознание возвращалось медленно, тонущее в густой, непроглядной тьме, что царила в убежище до рассвета. Воздух был спёртым, тяжёлым, пах не просто сыростью, а затхлой влагой вековых камней, сдобренной едкой ноткой озона и горьким дымом от давно потухшего очага. Я ворочалась на жёсткой шкуре в той же одежде, в которой уснула — грубые штаны и простая рубаха, пытаясь ухватиться за обрывки снов, где не было этого вечного, гнетущего чувства опасности. Первый луч, бледный и жидкий, пробился сквозь щель в потолке, выхватывая из мрака её неподвижную фигуру. Серена сидела на ящике, как изваяние, высеченное из самого мрака. Плечи были напряжены под грубой тканью, а в стальных глазах, подёрнутых дымкой бессонной ночи, читалась та же незыблемая решимость. Интересно, она вообще моргает? Или это опция идет только в комплекте с зачатками человечности? Мысль застряла, не успев сформироваться, как ледяной шквал обрушился на лицо. Вода, не просто холодная, а леденящая, пронизывающая, впивалась в кожу тысячами игл, заставляя сердце выпрыгнуть из груди. Я вздрогнула и села, отплевываясь, с лёгким стуком зубов от пронизывающего холода. Мелкие струи стекали за воротник, по спине, вызывая мурашки и заставляя всё тело сжаться в комок. — Вставай. — Голос Локвуд был хриплым от бессонницы, но твёрдым, как скала. — Твои чувства меня не интересуют. Твои комплексы — тоже. Сегодня ты научишься слушать и подчиняться. Или останешься здесь навсегда. Адреналин ударил в виски, смывая последние остатки сна. Сквозь ледяной шок прорвалась знакомая, едкая волна гнева. — Ты, блять, с ума сошла?! — вырвалось само собой, голос дрожал от ярости и холода. Ноги понесли к бочке, пока мозг ещё соображал. Зачерпнув ту же ледяную воду, я с силой выплеснула её ей в лицо. Пусть почувствует, как это приятно. — Приятно?! Вода попала прямо в цель. Капли, словно ртуть, застыли на коротких платиновых волосах наемницы, скатываясь по бледной, испещрённой шрамами коже. Наступила мертвенная тишина, густая и звенящая. Воздух сгустился, стал вязким и колючим, словно наполнился статическим электричеством перед ударом молнии. Глаза Серены, широкие от мгновенного шока, сузились до двух стальных щелочек. В них вспыхнула не просто ярость — нечто первобытное, хищное и безжалостное, что заставило инстинктивно отпрянуть назад, наткнуться на край шкуры. Вот и всё. Сейчас она меня прибьёт. Настоящим образом. Локвуд не издала ни звука. Лишь мышцы на её скулах напряглись, как тросы. Молниеносным движением её рука впилась в мои волосы, а вторая с силой ударила по ногам, заставляя с глухим, костным стуком рухнуть на колени. Острая, жгучая боль пронзила суставы, ударившиеся о неровный, холодный камень. Супер. Сначала ледяной душ, теперь принудительная медитация на коленях. А что на десерт? Удар топором по голове для полного пробуждения? Лицо Серены оказалось в сантиметре от моего. От неё исходил холод, и пахло остывшим потом, металлом и чем-то диким, звериным. — Поздравляю, — её шёпот обжёг, как раскалённое железо, впиваясь в сознание. — Ты только что заработала свой первый настоящий урок. Сознание отказывалось воспринимать происходящее. Что она, вообще... — Что ты..?! Она резко дёрнула за волосы, заставляя запрокинуть голову. Боль, острая и унизительная, пронзила кожу головы. Прежде чем я смогла понять её намерения, правая рука Локвуд схватила моё запястье с такой силой, что кости затрещали. Мою руку с неестественным, болезненным усилием заломили за спину, закручивая сустав так, что плечо пронзила горячая волна напряжения. Всё тело выгнулось вслед за этим движением, бёдра непроизвольно подались вперёд, а она своим весом прижала меня к своим ногам, лишая возможности пошевелиться. Грубая ткань её штанов врезалась в щёку. Поза была абсолютно подконтрольной, болезненной, и от этого по телу разлилась странная, тревожная теплота, противостоящая холоду камня. Глубокий, предательский жар закипал где-то внутри, смывая последние остатки гнева и оставляя лишь оглушительное, всепоглощающее осознание собственной уязвимости. Вот ведь. Добилась внимания сильной женщины, как и хотела, дура проклятая. — Здесь есть только одна воля — моя. Одно правило — подчиняться. Ты — моя вещь. И вещи не отвечают хозяину. Серена наклонилась ближе, губы почти коснулись уха. Дыхание было горячим и быстрым, оно обжигало кожу. —Сейчас ты получишь то, что заслужила. И запомнишь это надолго. Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности, от этого пронизывающего взгляда, который, казалось, видел все мои самые постыдные тайны. Но Локвуд чувствовала. Всегда чувствовала. — И что же это? — прошептала я, и тут же пожалела, ощущая, как сжимается желудок. Хватка Серены ослабла на долю секунды — не из жалости, а от внезапного, холодного осознания. Глубокий, беззвучный смех, больше похожий на низкий рык, вырвался из её груди. —Вот как… — голос Локвуд стал тихим, проницательным и острым, как отточенное лезвие. — Так вот чего ты хочешь на самом деле. Не свободы. Не справедливости. Ты жаждешь, чтобы тебя поставили на место. Словно ледяная вода окатила с головы до ног, смывая и гнев, и стыдную реакцию тела, оставляя лишь пустоту. Серена знала. Видела самую суть, грязную и неприглядную, и вытащила это на свет. Унижение сдавило горло, жгучее и беспощадное, такой силы, что я не могла пошевелиться, не могла дышать, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

___________

Серена отпустила меня так же резко, как и схватила. Её движения снова стали безжалостно-практичными, будто только что она не держала меня в коленопреклоненной позе. —Оденься. Соберись. И реши — ты будешь использовать то, что у тебя есть, чтобы выжить… или ты позволишь этому сожрать тебя изнутри. Я молча, не глядя на неё, натянула сапоги, которые сняла накануне. Кожа была жёсткой и холодной. Внутри всё застыло, вымерло. Эта её фраза, этот смех… Он звенел в ушах. Это была не просто злость. Это было презрение. К моей слабости. К моей сути. К тому, что я и сама ненавидела. Она смотрит на меня как на насекомое. Как на что-то недостойное даже её гнева. А чего, собственно, терять? — пронеслось в голове, пока я машинально застёгивала ремень, пальцы плохо слушались. Одна в этом аду. Вечный страх, впитывающийся в кожу как эта вечная сырость. Вечный холод, пробирающий до костей. Вечное ожидание пинка, взгляда, слова, которое добьёт. А теперь ещё и эта… усмешка. Как над последним дерьмом. Может, оно того не стоит? Может, проще? Проще шагнуть в темноту и наконец выключить этот бесконечный ужас? Мы вышли в серое, безрадостное утро Нижнего Удела. Воздух был густым от смога и едких испарений, пахло окисленным металлом и гнилью. Дорога вилась между кривыми лачугами из глины и ржавого листового металла. Под ногами хрустел мелкий гравий, смешанный с осколками стекла и костей. Изредка встречались другие обитатели этого уровня — сгорбленные фигуры в потрёпанной одежде, их лица скрыты капюшонами или слоями грязи. Они сторонились, расступаясь перед Сереной, их взгляды, быстрые и пугливые, скользили по её мощной фигуре, а затем с любопытством и лёгкой жалостью останавливались на мне. Смотрят как на обречённую. Наверное, они правы. Мы свернули в узкий проход, заваленный костями, и я чуть не наступила на тело. Это был мужчина, его грудь медленно и хрипло вздымалась, из разбитой головы сочилась кровь, растекаясь по грязи. Двое парней, не старше меня, с азартом и злобой обыскивали его карманы, вытряхивая содержимое в свой мешок. Один из них, заметив наш силуэт в проходе, резко поднял голову, его глаза блеснули животным испугом, но он не убежал, лишь прикрыл добычу телом. Серена... даже не замедлила шаг. Её рука на моём плече лишь стала тверже, безжалостно направляя меня вперёд, прочь от этого зрелища. Так вот как здесь умирают. И даже не успев умереть, уже становятся добычей. — Не сворачивай. Смотри под ноги, — её голос прозвучал прямо над ухом, обезличенный и спокойный, и от этого холодок по спине пробежал сильнее, чем от самого умирающего. Серена шла впереди, её спина — непроницаемый барьер из мышц и решимости, не обращающий ни малейшего внимания на окружающих. Локвуд привела меня к узкому, тёмному проходу, зияющему в скале, как рот некоего подземного чудовища. Оттуда тянуло запахом прелой воды и чего-то кислого, забродившего. — Здесь. — Голос наемницы резал тягучую тишину, как нож. — Ты войдёшь первая. — Она отступила, её стальные глаза, холодные и оценивающие, прикованы ко мне. — Шаг вправо — яма с шипами. Шаг влево — гнездо. Прямо — твой путь. Локвуд скрестила руки на груди, и в этой позе читалась не просто власть, а нечто большее — вызов. Испытание. —Иди. Или вернись к куче мусора, где я тебя нашла. Выбор за тобой. Но если выберешь путь — смотри в оба. Я впервые с того утра посмотрела ей прямо в глаза. Пустым, выжженным взглядом, за которым скрывалась пропасть. Выбор? Какой, к черту, выбор? Вернуться к мусору и сгнить, как она и сказала? Или шагнуть в эту пасть и, может быть, наконец-то все закончится? Хотя бы так. Развернулась и сделала шаг в черный, зияющий провал, чувствуя, как холодная тьма обволакивает меня. В тот же миг, прежде чем я успела сделать второй шаг, железная рука впилась в шиворот и с нечеловеческой силой отшвырнула назад. Я ударилась о камни, и боль резко пронзила плечо. Серена оказалась надо мной, её лицо искажено не яростью, а холодной, хищной ясностью, и в её глазах читалось нечто, что я не могла понять — не гнев, а нечто более сложное, почти одержимость. Она обрушила на меня град слов, её голос был низким и безжалостным. Локвуд дала понять, что не позволит мне так просто сдаться. Что я её проблема, и только она решает, когда эта проблема будет решена. Что если я хочу умереть, то сначала должна заработать это право. Решаешь? Мы еще посмотрим. Я раздраженно, со всей силы, оттолкнула её руки, чувствуя, как дрожь бессилия проходит по всему телу, и быстрым шагом вошла в проход. Сделала три шага в сжимающую со всех сторон темноту. И тогда сзади раздался сокрушительный удар. Серена, движущаяся с яростью раненого зверя, врезалась в меня, заставив обоих с глухим стуком рухнуть на каменный пол. Локвуд прижала меня к земле всем весом, её дыхание, горячее и учащённое, обжигало шею. — Я уже решила, — хриплый шёпот наемницы был полон неотвратимой, железной правоты. — Ты не умрёшь, пока не отдашь мне всё сполна. Каждый твой вздох. Каждую каплю твоего упрямства. Её рука нащупала горло, сжимая его ровно настолько, чтобы в глазах помутнело и в ушах зазвенело. Ох, черт. А это уже слишком даже для моего испорченного вкуса. Кажется, я проиграла. Она приказала встать и идти за ней, пригрозив протащить волоком. Я с остатками дерзости отбросила её руки, поднимаясь. В ответ пальцы Локвуд не схватили волосы. Вместо этого её ладонь с силой обхватила моё лицо, большой палец грубо вдавился в одну скулу, остальные — в другую, заставляя запрокинуть голову и смотреть прямо в чёрный провал туннеля. Давление было таким, что челюсть свело судорогой. —Мои руки будут там, где я решу, — голос Серены звучал опасно тихо. — На твоей шее. На твоём оружии. На твоей жизни. А сейчас ты будешь молчать и смотреть. Она с силой развернула меня лицом к туннелю и толкнула вперёд.

___________

Мы шли. Я впереди, Серена — сзади, беззвучная, как тень смерти. Её дыхание было единственным звуком, кроме назойливого скрежета гравия под моими ногами. Внезапно её рука легла на моё плечо, заставляя замереть. —Стой, — прошептала она. — Дыши через рот. Чувствуешь? Металлический привкус. Это их слизь испаряется. Под ногами блестящие следы. Они ведут влево. И слушай... слышишь, как капли эхом отдаются? Значит, пещера большая. Запоминай. Это не просто темнота. Это информация. Я стояла, пытаясь вдохнуть так, как она сказала, и правда — на языке появился горьковатый, металлический привкус. А на камнях у самых ног тускло поблёскивали слизистые разводы. Чёрт. Она читает этот ад как открытую книгу. Её пальцы снова сжали мое плечо. —Скорпекс. Один. Слева. Готовь штырь. Её рука убралась. Теперь только я, давящая темнота и невидимая угроза, чьё дыхание, казалось, уже ощущается на коже. Отлично. Игра в слепую со смертью. А я ведь так мечтала об острых ощущениях. Ну, желания сбываются. Из темноты выплыл силуэт, постепенно обретая чёткие, отвратительные формы. Размером с крупную собаку, но приземистый, на множестве тонких, хитиновых лап, которые перебирали по камням с отвратительной, стремительной плавностью, производя тот самый шелестящий звук. Его блестящий, сегментированный панцирь был покрыт слоем липкой слизи, тускло отражая скудный свет. Длинный хвост, похожий на хвост скорпиона, изгибался над спиной в напряжённой дуге, и на его конце мерцала капля яда, отдающая сладковатой, тошнотворной вонью, от которой свело желудок. Ну просто прелесть. Помесь таракана и скорпиона в кошмарном масштабе. Дизайнер этого мира явно перебрал галлюциногенов. Существо издало резкий, щелкающий звук, и его тело, извиваясь, сделало рывок вперёд. Время словно замедлилось. Я слышала только бешеный стук собственного сердца, отдававшийся в висках оглушительными ударами, и этот противный, сухой щелчок. — Бронепластины под углом. Целься в сочленения. Хвост ядовит, — донесся сзади обезличенный, холодный голос Серены. Его движения были неестественно быстрыми, отрывистыми. Ладно, красавец, потанцуем. Надеюсь, ты оценишь мой вальс со штырём. Как только он оказался достаточно близко, я сделала выпад, вгоняя штырь под углом, под его пластины, в мягкую ткань между хитиновыми сегментами. Металл с противным хрустом вошёл во что-то податливое. Но мощное, резкое движение его туловища, когда штырь уже воткнулся, отбросило меня в сторону. Я потеряла ориентацию в пространстве, полетела наутёк и с размаху ударилась боком о шершавую, неровную стену пещеры. Острый выступ врезался мне в верхнюю часть бедра, чуть ниже таза, и резкая, жгучая боль, как от удара раскалённым ножом, пронзила всё тело. Супер. Просто супер. Не умею я драться, а надо было лезть. Прежде чем я успела вдохнуть, произошло сразу несколько вещей. Серена, не теряя ни секунды, коротким движением топора отсекла ядовитое жало с кончика хвоста скорпекса, которое, извиваясь, упало на камни. Затем, не глядя, она подхватила его и забросила в мешок на своём поясе — ценный трофей, яд для стрел или продажи. И только после этого, уже не глядя на поверженное существо, железная хватка впилась в мой воротник. Локвуд замерла на мгновение, её пальцы всё ещё сжимали мой воротник, но её взгляд был прикован к темноте за моей спиной. Она не двигалась, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием и тихим шорохом её пальцев, сжимавших рукоять топора. —Шум мог привлечь других. Или... падальщиков, — её голос был безразличен, но в нём читалась концентрация. От этих слов по спине пробежали новые мурашки. Опасность никогда не заканчивалась. Она дёрнула меня назад, одновременно её топор со свистом рассек воздух и глухо, с кошмарным хрустом, вонзился в голову скорпекса, добивая его. Она не смотрела на меня. Одним движением Серена перебросила меня через плечо, прижимая к себе так, что боль в бедре вырвала новый, сдавленный вскрик. — Молчи, — приказ Локвуд был краток и не терпел возражений. Она несла меня обратно по туннелю, её шаги быстры и уверенны, будто она несла не человека, а мешок с провизией. — Хватит на сегодня геройствовать. Боль и адреналин смешивались, создавая пьянящую, тошнотворную кашу в голове. Я слегка стукнула ладонью по её спине, ощущая под тканью твёрдые мышцы. —Отпусти, пока не сломала спину или не навернулась из-за меня. Она лишь сильнее сжала хватку, её пальцы впились прямо в рану, заставляя меня взвыть от новой волны боли. —Еще слово, и я брошу тебя в ближайшую расщелину, — голос Серены был хриплым от напряжения и скрытой ярости. — Ты истекаешь кровью, а думаешь о моей спине. Глупость — роскошь, которую ты не можешь себе позволить.

___________

Войдя в убежище, Локвуд не сразу опустила меня. Замерла на мгновение, её взгляд, тяжёлый и аналитический, скользнул по моему побледневшему лицу, задержался на тёмном пятне, проступающем на штанах. Затем, с неохотным, резким вздохом, она медленно опустила на ноги, заставляя опереться на неё, и усадила на край шкуры. Её прикосновение было твёрдым, но не грубым, скорее точным. — Двинься, — голос Серены был по-прежнему лишён тепла, но теперь в нём звучала не ярость, а концентрация. Она крепко взяла за бёдра и перекатила меня на спину. Пальцы Локвуд нашли пряжку моего ремня. Раздался резкий, щелкающий звук расстёгиваемой пряжки. Она стянула грубые, пропитанные потом и кровью штаны до колен, обнажая длинную, неглубокую, но обильно кровоточащую рану на внутренней стороне бедра, ближе к паху. Воздух, холодный и неподвижный, коснулся обнажённой кожи, заставив вздрогнуть. Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам ползут предательские, горячие слезы стыда, боли и полнейшей беспомощности. Но больше всего — всепоглощающей, костной усталости. Просто не оставалось сил ни на что. Серена замерла на секунду, её взгляд, лишённый всякой эмоциональности, изучал повреждение. В этой паузе была не жалость, а чистая, безжалостная оценка ущерба, нанесённой её имуществу. —Будешь сводить ноги — срастется криво, — бормотнула она себе под нос, доставая из ящика свёрток с травами и кожаную флягу с водой. Её пальцы, шершавые и твёрдые, как наждак, прожимали кожу вокруг раны, оценивая глубину и серьёзность. Движения были точными, выверенными, без лишней жестокости. Локвуд промыла порез водой. Холодная жидкость, смешиваясь с кровью, заставила снова вздрогнуть и стиснуть зубы. Затем она размяла в ладонях пучок тёмно-зелёных, издающих резкий травяной запах листьев, и в воздухе повис терпкий, горьковатый аромат. Она прижала получившуюся кашицу к ране, и её большой палец на мгновение задержался, оказывая ровное, давящее действие, чтобы остановить кровь. Это прикосновение было твёрдым, но не причиняло дополнительной боли — лишь давление, сосредоточенное и эффективное. — Держи. Не дёргайся. В этот момент, когда её рука лежала на моей коже, прижимая целебную массу, прикосновение Серены казалось на удивление… стабильным. В нём не было и намёка на нежность, но было безраздельное, почти хирургическое внимание и предельная эффективность. Она не смотрела мне в глаза, её взгляд был прикован к ране, но в склонённой голове, в напряжённых мышцах шеи и полной сосредоточенности было нечто, отдалённо напоминающее заботу — ту, что проявляется не словами, а действиями, направленными на сохранение ценного, хоть и раздражающего, инструмента. И почему-то это било больнее и глубже, чем вся её предыдущая ярость. Закончив, Локвуд оторвала полосу чистой, хоть и потрёпанной, ткани от своего старого плаща и туго, с привычной силой, перевязывала бедро, затягивая узел, который впивался в кожу. —Готово. — Она отступила, её лицо снова стало непроницаемой каменной маской. — В следующий раз смотри под ноги. Ты нужна целой. Я быстро, не глядя на неё, с силой дернула штаны на место, словно пытаясь скрыть под грубой тканью не только рану, но и всю эту унизительную сцену. «Целой». Конечно. Как скажешь, хозяин. Посмотрим, как долго эта «вещь» будет терпеть, прежде чем её упрямство сломает тебе зубы. Сев на шкуру, я сгорбилась, но не от покорности, а как ранёный зверь, вылизывающий раны и копящий силы для ответного укуса. Серена наблюдала. Её взгляд был тяжёл и неподвижен, как глыба. Локвуд видела мою попытку спрятаться, это всепоглощающее истощение. Воздух в землянке снова стал густым и колючим, наполненным невысказанным. Внезапно она резко встала и в два шага оказалась передо мной. Её рука с силой впилась в моё запястье, не давая уйти в себя дальше, в этот тёмный омут отчаяния. —Слушай меня, — голос Локвуд низко вибрировал от сдержанной, но мощной интенсивности. — Ты будешь лечить эту рану. Ты будешь есть. Ты будешь спать. Она присела на корточки, её лицо снова оказалось в сантиметрах от моего, и я чувствовала её дыхание на своей коже. —Я не таскала тебя на своей спине из той дыры, чтобы ты сейчас сгнила на моей шкуре. Ты — моя проблема. И я решаю, когда эта проблема закончена. Поняла? Я молчала, уставившись в каменный пол между нами, не в силах выдержать этот пронизывающий взгляд. Казалось, во всем теле не осталось сил даже на злость, лишь пустота и усталость, проникающая в самые кости. Мне сейчас нужна не грубость... Нужно просто... чтобы кто-то был рядом. Без злости. Без оценок. Локвуд замерла. Её хватка на моём запястье ослабла, но она не отпустила полностью. Серена видела не упрямство — истинное, глубокое истощение души, опустошённой страхом и безнадёгой. Она медленно выдохнула, и её голос потерял сталь, став низким и почти… усталым, уставшим от всего этого. —Знаю. — это одно слово прозвучало непривычно просто, без её обычной брони. — Но грубость — это всё, что у меня есть. И всё, что работает в этом аду. Она отпустила мою руку, встала и подошла к столу. Налила в жестяную кружку воды и принесла, поставив на пол рядом со шкурой с таким стуком, что вода расплескалась. Затем отломила кусок тёмного, вяленого мяса и бросила его рядом с кружкой. —Ешь. Пей. — Она не смотрела на меня, её взгляд был устремлён в пустоту темного угла. — Ты можешь ненавидеть меня. Ненавидеть этот мир. Ненавидеть себя. Но ты будешь жить. Потому что я так решила. Она отошла к своему ящику и села, её спина — мощный, отчуждённый барьер. Но в этот раз она не взяла в руки точильный камень, не погрузилась в привычный ритуал заточки оружия, который всегда помогал ей собрать мысли воедино. Её руки лежали на коленях, пальцы слегка сжаты в кулаки. Без этого механического действия, успокаивающего ритма царапания стали о камень, её мысли, обычно чёткие и выстроенные, казались немного разрозненными, цеплялись одна за другую без привычного порядка. Больше ни слова. Но в её молчании теперь не было гнева — только незыблемая, каменная решимость, которая ощущалась почти физически. Я устало всхлипнула, сжимаясь в маленький, жалкий комок на шкуре, поджав под себя ноги и стараясь скрыть лицо. Я так не могу... Больше не могу. Серена замерла на месте. Услышала этот сдавленный, беспомощный звук. Увидела, как я сжимаюсь, пытаясь стать невидимой. Она медленно повернулась. Её лицо в полумраке казалось усталым, все морщины и шрамы выделялись резче. Локвуд сняла свой толстый, протертый до дыр плащ и, сделав один точный шаг, набросила его на мою сжавшуюся фигуру. Тяжелая, грубая ткань упала на меня, накрыв с головой, и я ощутила остаточное тепло её тела и стойкий, знакомый запах — дыма далёких костров, выделанной кожи и горьковатой стали. Она не касалась меня. Она просто стояла надо мной несколько долгих секунд, и я чувствовала её взгляд даже сквозь ткань. — Никто не может, — голос Локвуд был тих и лишён всякой грубости, это была просто констатация самого фундаментального, неумолимого закона этого мира. — Но мы делаем. Потому что другого выбора нет. Она отошла, погасила свет в очаге, и ушла в свою часть убежища. Оставив меня в полной, почти осязаемой темноте, под грубой тканью её плаща, с единственным, призрачным утешением — что в эту ночь меня, возможно, не тронет пронизывающий холод. Я укуталась в плащ сильнее, погружаясь в его тяжёлую ткань, вдыхая её запах. Он был резким, чужим, но сейчас казался единственной знакомой, почти что безопасной вещью во всем этом хаосе. Потом вгляделась в темноту, туда, где сидела она. Одиночество сдавило горло тугим узлом. Это была не просто сиюминутная слабость. Это было осознание полной, абсолютной потерянности в этом мире. И её молчаливое присутствие было единственным якорем, пусть и ржавым, пусть и опасным, но единственным, что не давало полностью снести меня течением этого ада. И, тихо, почти неслышно, сама удивившись этой внезапной, острой потребности не быть одной с этим ужасом, задала вопрос: —Ты… Можешь посидеть рядом? В темноте наступила долгая, тягучая пауза. Слышно было лишь её тяжелое, ровное дыхание, нарушаемое тишину. Затем — скрип дерева, когда она поднялась со своего ящика. Серена не подошла сразу. Стояла в нескольких шагах, и я чувствовала её взгляд на себе, тяжёлый и оценивающий, даже сквозь плащ и темноту. Наконец, медленно, почти нехотя, она опустилась на пол рядом с моей шкурой, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Она не прикасалась ко мне, оставляя сантиметры леденящего воздуха между нашими телами, создавая невидимую, но ощутимую границу. — Я никуда не тороплюсь, — голос Серены в темноте звучал приглушенно и устало, без её привычной стали. Это не было утешением. Это было — просто. Констатация факта. Её присутствия. Я не рискнула обнять её или сказать что-то большее. Но её молчаливое присутствие в двух шагах — тяжёлое, осязаемое, реальное — впервые за долгое время не казалось угрозой. Оно было просто… там. Твёрдой точкой опоры в падающем мире. Я чуть сдвинулась и, движимая внезапным импульсом, накинула на её плечо край плаща, так, чтобы мы сидели под его грубым, тёплым полотном вместе. Она не отстранилась. Не ответила. Не сделала ничего. Но и не сбросила ткань. Её плечо под плащом оставалось твёрдым и неподвижным. Уткнувшись головой в шершавую стену и поморщившись от ноющей, пульсирующей боли в ноге, я постаралась уснуть. И впервые за долгое время сон пришёл быстро, унося в чёрную, безмятежную пустоту, где не было ни страха, ни стыда, лишь тишина и тяжёлое, тёплое одеяло из темноты и грубой ткани.

___________

МЫСЛИ СЕРЕНЫ.

Глупый, непредсказуемый щенок. Плеснула водой в лицо. Чистейшая глупость, но в этой глупости есть крупица отчаянной смелости. Больше, чем у многих обитателей этой помойки, которые давно смирились. Увидела её реакцию. Этот предательский румянец, дрожь, сменившую гнев. Знакомый узор. Видела таких раньше. Сломленных не болью, а собственным нутром, их же тайными желаниями. Её стыд – её главная слабость. Опаснейшая уязвимость в этих туннелях, где нельзя позволять себе никаких слабостей. Надо было выжечь это калёным железом, сразу и безжалостно. Возможно, проявила недостаточно жёсткости. В туннеле она решила умереть. Из-за моих слов? Из-за собственного стыда, который я вскрыла? Глупо. Дорогостоящая, раздражающая глупость. Но потом… Бросилась на скорпекса. Упрямая, чёрт побери. Вставила штырь правильно, под угол, точно в сочленение. Соображает. Учится, несмотря на панику. Это… ценно. Рана неглубокая. Повезло. Срастётся криво, если не следить. Придётся следить, тратить время и ресурсы. Яд из жала может пригодиться, не зря же его забрала. Её слёзы. Молчание. Это было не нытьё. Это было тихое, настоящее отчаяние. Видела такое слишком часто. Оно убивает быстрее любого клинка, разъедая изнутри. Знаю. Ей нужна не грубость. Но другой речи у меня нет. Другую речь здесь не услышат. Её сожрут вместе с тем, кто её произнесёт, приняв за слабость. Плащ. Её вопрос. «Посидеть рядом». Слабость. Её слабость. И, возможно, моя тоже, раз я согласилась. Накинула край плаща… Глупый, бесполезный, сентиментальный жест. Но под общей тканью стало теплее. Тяжесть её тела рядом иная, чем вес обычного груза. Эта инвестиция становится сложнее с каждым днём. Она стала тяжелее. Не в весе, нет. Вкладываю в неё силы, время, ресурсы, а теперь ещё и нервы. Она должна окупиться. Должна стать острым, надёжным инструментом, а не обузой, которая тянет на дно. Надо держать всё под жёстким контролем. Ситуацию. Её. Её стыд. Её желание сломаться. И себя. Своё… растущее раздражение? Или назойливый интерес, который отвлекает от главного? Пока не убьём друг друга в этом проклятом месте. Инструмент должен выжить. Инвестиция должна окупиться. Вот что главное.