Падение в Бездну Аэтрии

Цена облегчения и шёпот камней.

___________

Сознание возвращалось медленно, нехотя, цепляясь за остатки сна, где не было ни боли, ни этого вечного запаха влажного камня и окисленного металла. Первым всегда приходил звук — сегодня это был мерный, почти ритмичный скрежет стали о точильный камень. Точит клинок. Уже на ногах. Когда она вообще успевает спать? Я лежала, не открывая глаз, впитывая мир через кожу. Жесткая шерсть овечьей шкуры впивалась в щеку, холод каменного пола просачивался сквозь тонкую ткань, служившую мне постелью. И запах... всегда этот запах — дым, старая кожа, и что-то ещё, неуловимое, что я научилась узнавать как запах самой Серены. Что-то среднее между кожей, потом и сталью. И лишь тогда я осознала — за ночь я придвинулась так близко, что спина почти касалась её ноги. А она не отодвинулась. Не сбросила меня пинком, не отползла. Просто позволила. Нашла себе живую грелку. Надо же, даже не пришибла. Она не удостоила меня ни взглядом, ни словом, когда я наконец открыла глаза. Просто поставила передо мной жестяную миску, откуда поднимался густой, обжигающий пар, пахнущий не той привычной бурдой, а настоящим мясом и чем-то горьковато-травяным, терпким. Рядом, с глухим стуком, приземлился ломоть тёмного, почти чёрного хлеба, испещрённый трещинами. — Ешь. Рана заживёт быстрее. Её голос звучал низко, хрипло от сна, но без привычной стальной зазубренности, врезавшейся в сознание за эти дни. Это была не забота, нет. Констатация. Факт. Прежде чем я успела что-то сказать, она развернулась и ушла к выходу, её пальцы с отточенной, автоматической точностью пробегали по подсумкам на поясе, проверяя застёжки, содержимое. Каждое её движение было выверенным, экономным, лишённым намёка на суету, и всё её существо, её прямая, негнущаяся спина излучали молчаливое, давящее послание: Время уходит. Ты задерживаешь. Решайся. Я попыталась подняться, и тупая, ноющая боль, впившаяся в мышцы бедра, напомнила о себе с новой силой. Она горела под кожей, пульсировала, словно ржавый гвоздь, вбитый глубоко в плоть. Пришлось глотать похлёбку быстро, почти не жуя, крупными, давящими глотками, стиснув зубы против дергающего спазма, который пронзил ногу при неловком движении. Мысль о том, что местные отвары, эти зелья и припарки, на которые Серена тратила скудные ресурсы, были для моего тела просто бесполезной, горькой водичкой, была противнее самой гадкой из микстур. Вот ведь ирония судьбы. Теперь я не только беспомощная дура, упавшая с неба, но и биохимический мусор, аномалия, на которую не действуют базовые правила этого мира. Отлично. Просто отлично. Холодные, сканирующие глаза Серены, цвета остывшей стали, скользнули по моему напряжённому бедру, заметив сдержанную гримасу, которую я не успела спрятать. — Травы не работают на тебе. Твоё тело другое. Она не стала развивать тему, не стала тратить слова. Просто достала из походного сундука маленький, истрёпанный кожаный мешочек, перевязанный бечёвкой, и бросила его мне на колени. Внутри, словно засохшие, почерневшие куски смолы, лежали неровные обломки чего-то, от чего в нос ударил едкий, ядовитый дух гари, коры и чего-то ещё, незнакомого, отдающего металлической горечью. — Жуй. Глотай, не запивая. Не лечит. Заглушит боль. На сутки. Она скрестила руки на груди, и в этой простой, привычной позе читалась вся неумолимая, безрадостная логика этого мира, этого существования на краю: выживай или сдохни. Терпи невыносимое или умри. Выбор иллюзорен, но его видимость надо соблюдать. — Выбора нет. Терпи или работай. Решай. И от этой безысходности, от этого вечного давления, сжимающего горло туже любой петли, слова вырвались сами, прежде чем я успела обдумать их, взвесить последствия. — А что... сделала бы ты? Серена замерла. Не физически — её пальцы продолжали перебирать ремни снаряжения, — но внутри что-то щёлкнуло. Её глаза, эти бездонные озёра остывшего металла, сузились, сфокусировавшись на мне с новой, пронзительной интенсивностью. — Я? — её губы искривились в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку, но лишённом всякой теплоты. Это был оскал. Оскал уставшего, израненного зверя. — Заглушила бы. Боль — роскошь для тех, у кого есть тыл. Для тех, кому есть где восстанавливаться, кому есть к кому поползти, когда ноги уже не держат. Она шагнула ближе, и её взгляд стал тяжёлым, плотным, как расплавленный свинец, заливаемый в открытую рану. — У нас его нет. Боль туманит взгляд. Замедляет руку. Отвлекает в тот единственный миг, когда цена ошибки — твоя жизнь. А сегодня в туннеле, в темноте, где каждый камень может скрывать клыки, это будет стоить тебе жизни. Не завтра. Не когда-нибудь. Сегодня. Она пристально смотрела на меня, не моргая, прожигая насквозь, выжигая остатки наивности и надежды. — Думаешь, у меня не было ран, от которых хотелось сдохнуть? От которых хотелось лечь, закрыть глаза и больше не открывать? — её голос упал до опасного, хриплого шёпота, в котором слышался скрежет камней. — Но я жевала эту дрянь. Шила себя сухожилиями, потому что нитки сгнивали бы за неделю. И шла. Потому что альтернатива — стать удобрением для местных грибов, безымянным скелетом в куче мусора, о котором забудут через час. Она выпрямилась во весь свой немалый рост, и её лицо вновь стало непроницаемой, отполированной каменной маской, за которой ничего нельзя было разглядеть. — Хватит ныть. Выбирай. Лежать и жалеть себя или быть полезной. Но выбирай сейчас. Горло сжалось. В глазах запестрило от слёз, которые я яростно сглотнула. Глубокий, предательски дрогнувший вздох — и я, отсекая последние сомнения, сунула один из смолистых, чёрных кусков в рот. Мир сузился до вкуса. Жгучая, ядовитая горечь ударила в мозг, словно я проглотила раскалённый уголёк, смешанный с пеплом и ржавчиной. Смола мгновенно прилипла к нёбу, к языку, превратившись в тягучую, удушливую, отвратительную массу, которая обволокла всё во рту и перекрыла горло, вызвав немедленный, неконтролируемый рвотный рефлекс. Слепая, животная паника, холодная и липкая, вырвалась наружу — я схватилась за шею, давясь, кашляя, судорожно пытаясь вдохнуть. Отрава. Должно быть, отрава. Решила, что я слишком хлопотная, слишком слабая, и просто отравила, чтобы не возиться. Когда я попыталась выплюнуть отвратительную массу, её свободная рука мгновенно сдавила мне нос, заставляя сделать глотательное движение. Воздух перекрыт, горло в спазме - оставалось только подчиниться. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с потом, тело выгибалось в дугу от спазмов. Мои пальцы инстинктивно впились в её руку, пытаясь ослабить хватку, но мышцы Серены были твёрдыми, как сталь. Её реакция была мгновенной, резкой, как удар хлыста. Рука, сильная и твёрдая, грубо врезалась в мою челюсть, зажимая рот, не давая выплюнуть или сделать вдох, который стал бы последним. — Глотай. Не дыши. Приказ прозвучал чётко, не терпящим возражения тоном, пока я давилась, чувствуя, как горло сжимается в мучительном спазме, а в глазах темнело от нарастающей нехватки воздуха. Она удерживала меня так, в жёстком, безжалостном захвате, пока рвотный рефлекс не сменился судорожным, болезненным глотком, затем отняла руку и резко, с силой хлопнула по спине, заставляя протолкнуть проклятый комок вниз, в пищевод. — Первый раз всегда так. — в её голосе не было ни насмешки, ни сочувствия. Лишь плоское, лишённое эмоций знание. Констатация факта. — Пройдёт. И правда, через несколько мучительных секунд, пока я отчаянно хватала ртом воздух, жгучая, обжигающая горечь начала отступать, сменяясь странным, почти металлическим онемением, которое поползло по венам, разливаясь по телу тёплой, густой, почти вязкой волной. Оно смывало боль, стирало её, пока та не превратилась в отдалённый, безразличный фон, в чужой, не принадлежащий мне сигнал. Нога будто стала чужой, ватной, неощутимой, но больше не горела тем выжигающим изнутри огнём. Я встала, опираясь на стену, с лёгким головокружением и глухим, давящим недоумением глядя на Серену, которая уже собиралась уходить. — Что это? — мой голос прозвучал сипло, сорванно. — Смола Глубокого Корня. Растёт там, куда свет не доходит. — Серена фыркнула, коротким, точным движением закидывая топор за спину. — Жуёшь — боль уходит. Пережуёшь — онемеют конечности. Съешь много — не проснёшься. Она бросила на меня короткий, оценивающий взгляд, сканируя моё состояние, и подвела итог, её слова падали, как увесистые камни: — Теперь ты знаешь цену облегчения. Держи свою боль под контролем, или она начнёт контролировать тебя. Идём. Ты сейчас не почувствуешь ногу, но увидишь каждый камень на пути. Используй это.

___________

Мы шли вверх, по крутым, вырубленным в скале уступам, и я с удивлением осознавала, как изменилось восприятие. Ветер, который раньше лишь обжигал холодом, теперь приносил с собой целую палитру ощущений: мелкую пыль, оседающую на губах с горьковатым привкусом, запах остывшего камня, отдающий глубокой, древней сыростью, и едва уловимую нотку чего-то цветущего где-то высоко над нами. Без боли, заглушенной смолой, мир будто обрёл резкость, каждый звук, каждый запах врезался в сознание с невыносимой ясностью. Вот оно, облегчение. Похоже на прогулку по краю обрыва с завязанными глазами. Не чувствуешь опасности — значит, она где-то совсем рядом. Серена остановилась перед полуразрушенной каменной аркой, поросшей призрачными, серо-лиловыми лишайниками, тянувшимися к скудному свету, пробивавшемуся сквозь разломы в своде. Её пальцы, обычно сжатые в кулак или лежащие на рукояти оружия, легли на шершавую поверхность камня с почти что почтением. — Руины Дозорного. Здесь когда-то держали оборону против Вихрей Бездны, — её голос потерял привычную сталь, в нём слышалась сдержанная, уважительная интенсивность, словно она говорила о чём-то священном. — Те, кто стоял на этих стенах, не жевали смолу, чтобы заглушить боль. Они вплетали её в свои заклинания. Я смотрела на выцветшие фрески, на которых угадывались лишь контуры былого величия — крылатые существа, рушащиеся башни, лики, стёртые временем. Воздух здесь был иным — густым, наполненным тишиной, которая была громче любого гула рынка. Магия. Они говорят о магии. Не о выживании, а о чём-то большем. Интересно, они тоже просыпались с мыслью "опять понедельник" или у них здесь другая система исчисления страданий? — Заклинания... Тут есть магия? — вопрос выскользнул сам, на волне странного, щемящего чувства, что я стою на пороге чего-то невероятного. Она резко обернулась. Её глаза, мгновение назад бывшие задумчивыми, снова стали щелями из раскалённой стали. — Не произноси это слово так громко, — её шёпот был похож на скрежет клинка, извлекаемого из ножен. Она провела пальцами по шраму на щеке, глубокому, диагональному. — Магия... — она выдохнула, и в выдохе слышалось шипение раскалённого металла, опущенного в воду, — ...это не дар. Это сделка. С огнём, который сжигает тебя изнутри. Прежде чем я успела отреагировать, она схватила мою руку и с силой прижала ладонью к холодному, почти ледяному камню арки. — Чувствуешь? Эхо. Следы силы, которая когда-то лилась здесь рекой. И я почувствовала. Не холод камня. Совсем иное. Глухую, нарастающую вибрацию, исходившую из самой глубины грудины, сгусток невидимой энергии, который заставил учащённо забиться сердце и закружиться голову. Камень под пальцами будто гудел, отзываясь на что-то внутри меня, на какую-то струну, о которой я не подозревала. Он был... тёплым. Живым. Ноги подкосились, я едва удержалась на них от нахлынувшей волны энергии. — Хо... Холодный? — прошептала я, не в силах оторвать взгляд от своих пальцев, прижатых к шершавой поверхности. — Отдерни руку. Сейчас же. — её голос стал низким, абсолютно неоспоримым, и в нём впервые за всё время я услышала не просто приказ, а нечто, похожее на страх. Не за меня. Страх из-за меня. Когда я послушно отняла ладонь, она грубо оттащила меня на несколько шагов прочь. Её пальцы обжигающе горячими тисками впились в моё запястье. — Камень был ледяным, — она произнесла это с леденящей душу отчётливостью, её глаза горели в полумраке. — Ледяным. Как и всё в этих руинах. Всё, кроме тебя. Она отпустила мою руку, но её взгляд пригвоздил меня к месту. — Ни слова. Никому. — её шёпот был похож на скрежет стали о камень. — То, что ты чувствуешь... это не дар. Это крючок. И там, на другом конце лески, ждёт нечто, что сожрёт тебя заживо, если ты проявишь хоть каплю слабости. Она развернулась и зашагала прочь, но на этот раз её спина не просто была отстранённой — она была напряжена, как тетива натянутого лука, а каждое движение выдавало готовность к мгновенной атаке. Последующие минуты мы шли в гнетущем молчании. Она не оборачивалась, но я чувствовала её взгляд, будто она вела на прицеле не меня, а невидимую угрозу, что теперь витала между нами. После её тирады о Верхних Уделах, о том, что меня там ждёт не избавление, а роль разменной монеты, во мне что-то окончательно надломилось. Это была не злость и не обида. Простая, животная, всепоглощающая усталость от вечной борьбы, от необходимости быть настороже, от этого гнетущего чувства, что я — проблема, ошибка, аномалия. — Да я просто устала! — голос мой сорвался, в нём звенела не плаксивость, а дерзкая, отчаянная усталость, вырвавшаяся наружу, как пар из перегретого котла. — Каждый день — выживание, борьба, сложности! Камень под ногами, грязь, страх! Ты обещала показать мне рынок, говорила, что мы пойдём за покупками. Я имею право хоть на один день по моим правилам?! Я ждала взрыва. Ожидала, что она в лучшем случае развернётся и уйдёт, оставив меня одну в этом лабиринте из камня и отчаяния. Но она замерла. Её плечи, всегда напряжённые, чуть опустились. Она не обернулась, но её голос, когда она заговорила, потерял всякую сталь. — Ладно. День по твоим правилам. — она провела рукой по коротким, платиновым волосам. — Но запомни: мои правила держат тебя живой. И она свернула с пути, ведущего в туннели, направившись по извилистой, оживлённой улочке, что вела к сердцу Нижнего Удела — его рынку.

___________

Рынок обрушился на меня стеной звуков и запахов. Оглушительный гам десятков голосов, гортанные крики торговцев, рёв непонятной живности в клетках, скрежет телег по булыжникам. Воздух был густым, почти осязаемым, он вяз, как бульон, сваренный из жареного жира, человеческого пота, пряных трав, сладковатой вони гнили и вездесущего дыма. Мы пробирались сквозь толпу, и я чувствовала себя рыбой, выброшенной на бурлящий, шумный берег. Серена шла впереди, её мощный корпус рассекал людской поток, а я, как утёнок, следовала за ней, широко раскрыв глаза. Прилавки ломились от товаров, странных и пугающих. На одном ржавое железо — детали механизмов, оружие, от которого пахло окислом и старыми смертями. На другом — чаны с похлёбкой, где плавали жирные круги и кости неведомых существ. Далее — клетки с тощими, злыми птицами с глазами-бусинками и чешуйчатыми лапами. Люди вокруг были такими же пёстрыми и обшарпанными, как их товар — с лицами, испещрёнными шрамами, в потёртой, пропитанной грязью и потом одежде. Их взгляды, быстрые, оценивающие, скользили по мне, задерживаясь на мгновение дольше, чем на Серене. Чужая. Слабая. Лёгкая добыча. Ну что, смотрим на местные достопримечательности? Аттракцион "выживи, если сможешь". Серена, не оборачиваясь, резко взяла меня за локоть и коротко бросила: — Двигайся. Слишком много глаз. И увела в боковой проход,подальше от самого людного потока, к рядам, где торговали тканями и одеждой. Лавка торговца тканями «Старая Прялка» была завалена рулонами материй. Сам торговец, худой мужчина с глазами-щелочками и вечной ухмылкой, расстелил передо мной варианты: грубый, колючий брезент за 15 единиц с Общего Счёта; мягкая, но непрактичная замша за 45; и просмолённая, непромокаемая ткань, пахнущая дёгтем и дымом, за 60. На нашем Общем Счёте, который вёлся где-то в канцелярии Старейшин и подтверждался проштампованными жетонами-расписками, было 120 единиц — наша общая добыча. Я с детства знала, как вести торг. Пыльные углы прилавка, отсутствие следов пальцев на столешнице — всё говорило о малом потоке покупателей и завышенных ценах. Я посмотрела на продавца и, не повышая голоса, чётко и уверенно изложила своё предложение: два комплекта просмолённой ткани за 80 единиц, оплата по расписке от Старейшин, немедленно, с обещанием привести в будущем клиентов. Торговец с изумлением уставился на меня, потом на Серену, сохранявшую каменное лицо, и снова на меня. Он хрипло рассмеялся. —Восемьдесят? Да вы меня разорить хотите, девица! Но… — он провёл рукой по пыльному прилавку, — ладно. Расписку потом с вашим посыльным в контору отправим. Так и быть — за восемьдесят, и чтобы слово держали насчёт знакомых. Серена, которая выступала моим поручителем, лишь коротко кивнула, её одобрение выразилось в лёгком движении брови. Пока я забирала покупки, она, не говоря ни слова, добавила к ним два толстых, грубоватых плаща из овечьей шерсти, бросив на прилавок маленькую костяную пластину с вырезанным знаком — свою личную метку, которую торговец потом предъявит для списания с её доли. —Для холодов, — вот и всё её объяснение. Когда мы отошли, она фыркнула, и в её голосе прозвучала редкая, едкая нота: — Нашла общий язык с местной гнилью. Неожиданно. Я слабо ухмыльнулась, но, разворачиваясь, заметила, как двое грубых мужчин в дальнем конце ряда слишком пристально смотрят в нашу сторону. Их взгляды, жадные и цепкие, буквально ощупывали меня. Серена, не меняя выражения лица, резко взяла меня за локоть. —Двигайся. Слишком много глаз, — её голос был тихим, но в нём слышалась готовность к обороне. И она увела меня в другую, более тихую часть рынка. На окраине, где прилавки стояли реже, я потянула её за рукав к одинокой лавке — старой двери, положенной на два каменных блока. За ним сидела хрупкая, как высохшая ветка, старуха с серебряными волосами, заплетёнными в тугую, сложную косу. Её лицо было изборождено морщинами, а глаза... глаза были цвета старого, мутного дождя, и в них светилась тихая, глубокая мудрость. От неё исходило странное ощущение тепла. Не физического, а того, что согревает изнутри. Прямо как бабушка... Только вот запаха домашних пирожков и чая не хватает для полного сходства. Хотя, учитывая местную кухню, возможно, это к лучшему. Её прилавок был полон диковинок. Серена, стоя сзади, напряглась, её рука легла на рукоять топора. —Алва, — произнесла она с лёгким предупреждающим тоном. — Не ври ей. Старушка усмехнулась беззвучно, и её взгляд, тёплый и пронзительный, уставился прямо на меня. —Выбирай, дитя ветра, — её голос был скрипучим, но мягким, словно шорох старых страниц. — Что зовёт тебя? Я ещё не успела ничего сказать, как Алва вдруг протянула мне небольшой, гладкий чёрный камень, испещрённый тонкими серебряными прожилками. —Возьми. Камень Безмолвного Шёпота. Он... поможет тебе быть услышанной там, где слова бессильны. — Она многозначительно взглянула на Серену. — Для тебя. Дар. Старуха взяла мою руку и провела по поверхности камня, заставив почувствовать его текстуру. При передаче камня по коже пробежали мурашки, воздух вокруг на мгновение сгустился, став почти осязаемым. Я приняла его, и по руке разлилось странное, согревающее ощущение. «Пусть дар будет во благо», — промелькнуло у меня в голове глухой, запрятанной мыслью, эхом из детства, сломанной молитвой, которой учила меня бабушка. Серена фыркнула и отошла на несколько шагов, демонстративно уставившись в сторону, давая нам поговорить. Алва воспользовалась этим. — Для Стальной Локвуд... — её шёпот был едва слышен. Она достала два предмета: те же наручи и мешочек с травами. — Она ни за что не примет подарок. Но если ты купишь... она не сможет отказаться от практичной вещи. — Взгляд старухи стал пронзительным. — Она защищает тебя. Защити и ты её... тем способом, который ей понятен. Я выбрала наручи. Алва кивнула, как будто ожидала этого. Я расплатилась, отдав ей один из небольших металлических жетонов, которые Серена выдала мне утром на мелкие расходы. Жетоны были потёртыми, с едва читаемой чеканкой, но здесь их принимали без вопросов. Иногда жетоны помогали обходить систему Счëта в Нижнем Уделе. Забавно, даже в этом мире люди избегают налогов. Когда я вернулась к Серене и протянула ей свёрток, её глаза сузились. —Что это ещё? — голос был резок. —Для тебя. Чтобы заменить твои старые. Они уже истёрлись, — сказала я просто, используя её же логику. — Это инвестиция. Если твои запястья будут лучше защищены, ты сможешь лучше прикрыть мою спину. Она молча, почти выхватив, забрала наручи и сунула их за пояс. Но её пальцы на мгновение сжали кожу, будто проверяя качество. Прежде чем последовать за ней, я обернулась и послала Алве беззвучную, но искренне благодарную улыбку. Та в ответ чуть заметно кивнула, и в её глазах мелькнуло одобрение. Возвращение в убежище было окутано новым, незнакомым молчанием — не враждебным, а задумчивым. Серена разожгла очаг, и тёплый, живой свет запылал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Она не просто сидела — она встала, подошла к очагу, поправила дрова, её движения были резкими, нервическими. Она поставила на ящик еду — копчёное мясо, пахнущее дымом и травами, твёрдые ячменные лепёшки, сушёные ягоды, терпкие на вкус. Потом откупорила кувшин с медовухой. Напиток пах дымом и мёдом, обжигал горло, оставляя горьковато-сладкое послевкусие и приятное тепло в желудке. Я чувствовала, как тепло разливается по телу, пальцы слегка немеют от крепкого напитка. Она налила напиток мне, затем себе. Подняла свою кружку. —За удачные сделки. Мы выпили. Она откинулась спиной к стене, вытянув ноги к очагу. Её глаза, отражавшие пламя, были пристально устремлены на меня. —Рассказывай. О том мире. И я начала. Говорила о небоскрёбах, о машинах, технике, торговых центрах. Она слушала, не двигаясь. — А что служило... мерилом? — спросила она после паузы, сделав глоток. — Здесь — сила, выносливость, воля. А там? Эти... «деньги»? — Деньги... да, — я ответила, подбирая слова. — Они влияли на качество жизни. Но если человек оказывался на дне, то ему помогали. Была система поддержки. Не идеальная, но люди не умирали на улицах от голода. Не все. Она покачала головой, не веря. —Слабость... не убивала? —Убивали другие вещи. Войны. Болезни. Человеческая глупость и алчность. — Я замолчала, глядя на огонь. — Или просто... одиночество. Холод внутри, от которого не согреться. Но у нас были таблетки, способные заглушить его. — Этот «холод в душе»... он гложет и здесь, — тихо сказала она, отпивая. — Просто у нас нет таблеток. Только сталь, ярость и воля. Потом она спросила о магии моего мира, о самолётах и телефонах. Я попыталась объяснить про электричество. — Они работали на электричестве, — начала я, и она нахмурилась, не понимая слова. — Это... такая энергия. Её можно добыть. — Меня вдруг осенила дикая мысль. Боже, в моём мире я в физике ничего не понимала, а тут... Видимо, стресс пробуждает скрытые таланты. Или просто сдвигает крышу. — Вот, смотри. Я быстро потерела рукой о грубую шерсть своего рукава, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом от нелепости происходящего, и поднесла палец к её руке, лежавшей на колене. Раздался тихий щелчок, и она дёрнулась, отдернув ладонь, как от укуса. На её лице застыла смесь изумления и мгновенной настороженности. — Это статическое электричество. Очень слабое. Но если его накопить, укротить... — я попыталась объяснить. После щелчка Серена не просто отдернула руку - она вскочила, отбросив кружку, и на мгновение её пальцы сомкнулись на рукояти ножа. — Хватит, — её голос прозвучал резко, и она отодвинулась, её поза вновь стала закрытой, защитной. — Ты говоришь о силе, которую можно добыть... трением. Без рун. Без жертв? — Она медленно, с подчёркнутым недоверием, покачала головой. — Если бы здесь такое узнали... Гильдии магов объявили бы тебя еретиком. Ты для них стала бы ключом к власти, не требующей их драгоценной магии. Твою душу вырвут через горло, чтобы изучить, как это работает. Она отхлебнула медовухи, и на её лице на мгновение мелькнула тень чего-то, что я бы назвала... страхом. Не за себя. За меня. Или за ту угрозу, которую я невольно в себе несу. Позже, когда я рассказала о том, что оставила в своём мире, и об обидчице, которая доставала меня на протяжении нескольких лет, Серена резко встала. Её движение было резким, точным, без лишней энергии. Она схватила меня за плечо и грубо развернула к полированной металлической пластине на стене, которая являлась заготовкой под будущий меч. — Смотри, — её голос прозвучал низко и неоспоримо. — Ты дышишь. А та... — она фыркнула, и в звуке слышалось ледяное презрение, — ...слаба. Бьёт тех, кто не ответит. Фальшивая сила. Её пальцы сжали мое плечо, не больно, но так, чтобы заставить почувствовать давление. Я инстинктивно попыталась отстраниться, но её хватка только усилилась. — Ты выжила здесь. Это значит больше, чем её удары. Забудь. — Она отпустила меня и отошла на шаг. — Завтра покажу, как биться по-настоящему. Она не ждала ответа, развернулась и ушла в свой угол, оставив меня с отражением в блестящем металле и с новым, острым пониманием: её "забота" всегда будет выглядеть как тренировка, её "поддержка" — как подготовка к бою. Но в этом мире, возможно, это и есть единственная настоящая забота.

___________

Я легла на шкуру, но на этот раз не отвернулась к стене. Тело ныло от усталости, но внутри было странно спокойно. Из темноты донёсся лёгкий скрежет — Серена проверяла лезвие. Не для угрозы. Так она думала. Впервые с того дня, как я упала, ночь в Нижнем Уделе не давила. Она просто была. А я — её часть. Сон пришёл без кошмаров, неся с собой тяжёлую, но не безнадёжную усталость. Завтра будет больно. Но сегодня — только тишина и ровное дыхание союзницы.

___________

МЫСЛИ СЕРЕНЫ.

Нашла общий язык с местной гнилью. Выторговала скидку в двадцать единиц. Неожиданно. Наручи... качественная работа, хорошая кожа. Угадала с размером. Практичный выбор. Инвестиция начинает окупаться. Чувствует эхо в камне... Проклятая чувствительность. Опасно до невозможности. Если Гильдия магов прознает — её разорвут на части. Лорды Верхних Уделов устроят торги за её тело. Придётся скрывать. Или... готовить к худшему. Упрямая. Соображает быстрее, чем я рассчитывала. Потратила жетоны на камень и наручи. Но не потратила впустую. Купила немного лояльности старухи и... моё недоумение. Инвестиция усложняется, но потенциал растёт. Она должна выжить. Должна окупить вложенные ресурсы и время. Рассказывает небылицы. Мир, где слабость не убивает. Где сила рождается от трения ткани... Бред. Но в её глазах нет лжи. И этот щелчок, молния от трения... Завтра на тренировке проверю её реакцию и координацию. Научу скрывать следы. Инструмент должен быть прочным. Острым. Управляемым. Чёрт возьми. Давно я не делила кров с кем-то. И не слушала сказки у огня. Это опасно. Но... эффективно.