Я помню тебя…

      Ноябрь в Форкс окончательно впал в меланхолию. Дождь, казалось, шёл не с неба, а сочился из самой сердцевины серых облаков, затянувших мир плотным, влажным саваном. В таком пейзаже любые яркие краска казались кощунством, а любая мысль — слишком громкой. Идеальные условия, чтобы сойти с ума от внутреннего диалога.       Кларисса Свон держалась. Её дни стали похожи на алгоритм выживание, выверенный до мельчайших деталей. Проснуться. Запереть призрак Джаспера в самую дальнюю камеру сознания, где-то рядом с детскими страхами и забытыми снами. Одеться. Идти в школу. Улыбаться.       Но школа, вместо того чтобы быть убежищем, превратилась в новый вид пытки. И виной тому был он. Грем Дженсен.       Его класс литературы стало для Клариссы тем самым клином, который вбили в трещину её хрупкого равновесия. Он был невыносим. Невыносимо безупречный, невыносимо наблюдательный, невыносимо «сладкий». Это слово засело у неё в голове, как дурной привкус на языке. Он пах не школой — пылью мелков, старыми книгами, потом от волнения — а какой-то стерильной, дорогой уверенностью. И эта его манера — мягко, с лёгкой иронией, вытаскивать её из кокона отстранённости. — Мисс Свон, ваше мнение о творчестве Бронте? Вы так внимательно смотрели в окно, будто искали ее образ в тумане.       Весь класс оборачивался. Она чувствовала на себе взгляды — любопытные, насмешливые. Майк Ньютон обычно в этот момент язвительно ухмылялся. Но хуже всего были глаза Дженсена. Голубые, как ледник, и такие же проницательные. Они не осуждали. Они интересовались. И в этом интересе была какая-то хищная, непедагогичная глубина.       Она отвечала. Сначала сквозь зубы, односложно. Потом, когда он ловил её на противоречии или задавал вопрос, бивший прямо в нерв её собственных мыслей о предательстве, долге, отчаянии — её прорывало. Из-под слоя апатии вырывались острые, глубокие фразы. Она спорила о природе зла у Голдинга, о тщетности искупления у Фицджеральда. И каждый раз, выдохнув очередную порцию яда, она ловила себя на мысли: «Жаль, мне нельзя его придушить…».       А он слушал. Кивал. И в его взгляде, поверх профессиональной заинтересованности, мерцало что-то иное. Будто он слушал не её школьные ответы, а её душу, испещрённую шрамами от обеих жизней. Это бесило. Бесило так, что после его уроков её пальцы дрожали, и она с силой втискивала тетрадь в рюкзак, представляя, как хрустит эта его безупречный нос, от удара.       Но эта ярость была лекарством. Горьким, едким, но действенным. Пока она злилась на Грема, на его приторное обаяние и острые вопросы, она не думала о том, как в прошлой жизни ждала вестей с фронта. Как молилась каждую ночь, чтобы имя Джаспер Уитлок не появилось в скорбных списках, которые она читала, содрогаясь от ужаса. Как липкий, всепроникающий страх стал её вторым дыханием и унёс её в могилу раньше времени. Эта любовь стоила ей целой жизни ожидания и смерти в одиночестве. А в этой — стоила веры в саму себя.       Спасение приходило после звонка. Оно пахло бензином, мокрой землёй и звучало как раскатистый смех Джейкоба Блэка и его друзей.       В гараже Билли Блэка царил хаос, и свобода. Бэлла, смазанная маслом до локтей, с сосредоточенным лицом, копошилась в недрах старого мотоцикла. Она объясняла что-то про карбюратор, её глаза горели азартом, которого Кларисса не видела в них со времён Эдварда. Это был другой огонь — не всепоглощающая страсть, а радость открытий, власти над железным зверем. — Смотри! — Бэлла завела двигатель. Тот рыкнул, выплюнув облако сизого дыма, и затарахтел неровной, живой дрожью. Лицо сестры озарила такая победоносная, детская улыбка, что у Клариссы ёкнуло сердце от нежности.       Они ели пиццу прямо на ящиках с инструментами, Эмбри и Квил подтрунивали над Бэллой, но в их поддразнивании сквозило уважение. Джейкоб ловил взгляд Клариссы и подмигивал, как бы говоря: «Видишь? Всё налаживается». И она верила. На эти несколько часов.       Она смеялась, шутила, гуляла с ними по лесу, чувствуя, как ветер сбивает с души липкую паутину прошлого. В эти моменты она была просто Клер, подругой Джейка, сестрой Бэллы. Не сломанной реинкарнацией, не вечной невестой, обречённой на ожидание.       А потом наступала ночь. Тишина. И в темноте, под стук дождя, образ возникал снова. Холодные глаза цвета мёда и топазов. Печальная улыбка. Имя, которое хотелось выкрикнуть в пустоту. Она хватала его мысленно, со всей силой воли, и засовывала обратно в ту самую, тёмную, бронированную камеру. Запирала. Придерживала дверцу, пока судорога в груди не отпускала. «Нет. Ты не властен надо мной. Не здесь. Не в этой жизни».       Цикл повторялся: школа-раздражение, гараж-передышка, ночь-борьба. До среды.       В среду вечером дождь хлестал по крыше с особенной яростью. Бэлла, задумчивая после долгой возни с цепью, сидела, поджав ноги, на диване в гостиной. Кларисса, глядя на сестру, на её спокойное, сосредоточенное лицо, почувствовала, как та дамба, что держала внутри всё самое чёрное, дала трещину. — Он снова принёс мне только боль, — тихо сказала она, не глядя на Бэллу. Голос звучал хрипло, непривычно. — В прошлой жизни — страх и одиночество до самой смерти. В этой — опустошение и ощущение, что я сошла с ума. Разве так… разве так должна чувствоваться любовь?       Бэлла не ответила, просто подтянула ноги ближе, обхватив колени, давая ей говорить.       И слова полились, как талая грязная вода, срываясь, путаясь. Она говорила о том, о чём молчала все эти годы. О молитвах в холодной комнате. О том, как страх ел её изнутри, пока она не стала его полой оболочкой. О том, как умерла, так и не дождавшись. — А теперь он здесь. И снова… эта связь, эта тяга. Но в ней нет света, Бэлл. Только тьма. Только боль от осознания, что мы никогда не будем вместе, что это — не судьба. Это проклятие.       Она замолчала, дрожа. Слёз не было. Они давно высохли где-то в прошлом веке.       Бэлла обняла её. Крепко, молча. А потом Клер прошептала в её волосы: — Эта любовь несла с собой лишь разлуку и страдания. И вот я во второй раз вляпалась в неё. — девушка горько, надсадно рассмеялась. Звук был страшный, разбитый. — Может, «сладкий» учитель прав? Может, это и есть патология? Больная, уродливая привязанность, а не любовь? — Он определено знает о чем говорит, — неожиданно сказала Бэлла, отпуская её. — Я видела, как он на тебя смотрит. Это… взгляд человека, который видит в тебе равного. Или что-то вроде того.       Но Кларисса уже не слушала. Признание, вырвавшееся наружу, принесло странное, опустошённое облегчение. Как после тяжелой болезни. Она больше не обманывала себя. Она назвала вещи своими именами: страдание, боль, патология. И это был еще один, крошечный шаг к тому, чтобы освободиться.       Пятница встретила мокрым снегом, который тут же превращался в грязную кашу под ногами. Последний урок тянулся мучительно долго. Когда прозвенел звонок, коридоры Форкс Хай опустели с рекордной скоростью. Все спешили в тепло, подальше от промозглых стен.       Кларисса вспомнила про забытую в шкафчике тетрадь по истории. С ругательством (про себя) она развернулась и побрела обратно.       Коридор, освещённый мигающими из-за старой проводки лампами, был пуст. Она подошла к своему шкафчику, и сердце её неприятно нырнуло.       У шкафчика, оперевшись о него, стоял Майк Ньютон.       Он повернулся, и на его лице расплылась натянутая, дежурно-дружелюбная улыбка. Но глаза выдали его — они были упрямыми, раздражёнными. — Клар, я хотел поговорить, — голос его старался быть мягким, но звучал фальшиво и липко, как дешёвый сироп.       Легендарное ньютоновское обаяние. Когда-то оно действовало. Теперь вызывало только тошноту. — А я хотела бы побыстрее оказаться дома, — устало бросила она, даже не глядя на него, пытаясь дотянуться до кодового замка. — Отойди, пожалуйста.       Он не двинулся с места, его рука по-прежнему перегораживала доступ. — Ты уже несколько месяцев делаешь вид, что меня не существует, — в его тоне зазвенела обида. — Может, сходим в кино? Как раньше.       Она резко подняла на него глаза. Внутри всё напряглось, как струна. — Не стоит, Майк. Я не хожу на свидания. А ты ведь зовешь именно на свидание.       Майк скривил губы, его взгляд стал колючим. — А тот индеец из резервации? С ним ты проводишь всё свое время. — Джейк мой друг. — Но ведь и я когда-то был твоим другом, разве нет?       Он шагнул ближе. Его рука, лежавшая на дверце шкафчика, теперь оказалась в сантиметрах от её плеча. Кларисса почувствовала, как её кулаки сжимаются сами собой, ногти впиваются в ладони. Древний, животный инстинкт — опасность в замкнутом пространстве. — Майк, отойди, — повторила она, и в голосе зазвенела сталь, та самая, что она оттачивала на уроках у Дженсена и в спорах с самой собой. — Да расслабься ты, — он попытался усмехнуться, но получилось нервно и неубедительно. — Я просто хочу… Он не договорил.       Воздух в коридоре вздрогнул. Не физически, но на уровне ощущений — будто невидимую струну дёрнули с невероятной силой. Лампочка прямо над их головами вспыхнула ослепительно ярко, а затем резко потускнела, отбрасывая на стены резкие, прыгающие тени.       По спине Клариссы пробежал ледяной табун мурашек. Майк вздрогнул и обернулся.       В конце коридора, метрах в пяти, стоял мистер Дженсен.       Он не подходил. Он просто стоял. Как будто материализовался из самой сырой полутьмы. Ни звука шагов, ни покашливания, ни «ой, я тут мимо проходил». Руки в карманах брюк, плечи расслаблены. На лице — та самая, вежливо-участливая полуулыбка.       Но глаза…       Его голубые, обычно иронично-мягкие глаза были холодны и неподвижны. Цвета арктического льда. Они не скользили по коридору, не искали объяснений. Они были прикованы к Майку. И в этом взгляде не было ни чего от учителя, ментора, взрослого. Это был взгляд хищника, замершего на миг перед броском. Безмолвный, абсолютный, леденящий.       В груди у Клариссы сжалось. Инстинкт забил тревогу громче, чем когда-либо. Опасность. Реальная. Осязаемая. — Мистер… Дженсен, — пролепетал Майк, отпрыгивая от неё, как от раскалённого железа. — Я… мы просто…       Грем чуть наклонил голову, не отводя взгляда. Улыбка на его губах не дрогнула, но до глаз так и не дошла. — Просто что, мистер Ньютон? — его голос прозвучал тихо. Слишком тихо для пустого пространства, но каждое слово отдавалось в сознании Клариссы с кристальной ясностью. — Просто задержали одноклассницу? В пустом коридоре. У её шкафчика. После уроков.       Лампочка над ними снова мигнула — коротко, злобно. Майк сглотнул, его лицо побледнело. — Мы… просто разговаривали. Я уже ухожу.       Грем медленно, словно с неохотой, кивнул. — Отличная идея. Вперёд.       Воздух между ними внезапно стал густым, вязким, как сироп. Клариссе показалось, она слышит едва уловимый шорох — будто кто-то проводит сухим пером по натянутой коже. По её рукам побежали мурашки.       Майк не просто ушёл. Он практически сбежал, не оглядываясь. Его быстрые шаги гулко отдались и затихли за углом.       Наступила тишина.       Кларисса разжала кулаки. На ладонях краснели ровные полумесяцы от ногтей. Она перевела взгляд на Дженсена.       И он… изменился. Ледяной хищник исчез. Перед ней снова стоял учитель — слегка уставший, с привычной лёгкой усмешкой в уголках губ. Но было что-то… не то. Какой-то отзвук, эхо только что случившегося, застывшее в его слишком спокойной позе. — Всё в порядке, мисс Свон? — спросил он деловым тоном. Но в голосе, под слоем профессиональной заботы, звенела та самая чуждая, металлическая нота. — Да, — она ответила слишком быстро. — Мы действительно просто… разговаривали. — Разговоры — это замечательно, — мягко заметил он, делая шаг вперёд. — Особенно те, которые происходят при открытых дверях кабинетов. Или в присутствии других людей.       Он оказался рядом. Совсем рядом. На расстоянии вытянутой руки. Запах кофе и перечной мяты накрыл её, но под ним чувствовалось что-то ещё — резкое, чистое, как воздух после удара молнии. Озон.       Она подняла глаза и встретилась с его взглядом. На долю секунды в глубине голубых радужек, будто отблеск на льду, мелькнул серебристый отсвет. Может, игра света от мигающей лампы. Может, ей померещилось.       Но в этот миг у неё возникло полное, физическое ощущение: он не просто смотрит. Он видит. Не глазами. Он скользит по ней, будто перелистывает страницы раскрытой книги. Нет грубости, нет нажима. Есть лишь невыносимая, тошнотворная точность.       Кларисса заставила себя ухмыльнуться. Слабая, кривая попытка отгородиться. — А вы всегда так драматично появляетесь в коридорах, мистер Дженсен? Свет мигает, люди разбегаются… Прямо готический роман.       Он чуть заметно моргнул. Будто её слова задели его за живое, поймали на чём-то. На его безупречном лице на мгновение мелькнуло нечто — лёгкое неудовольствие? Досада? — Простите, — произнёс он, и уголки его губ дрогнули. — Видимо, неисправимая тяга к театральным эффектам. Издержки профессии.       Он развернулся, чтобы уйти. Сделал два шага. Остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо: — И всё же… если кто-то снова решит «просто поговорить» с вами в пустом коридоре, мисс Свон, считайте это моим внеплановым уроком. Вы не обязаны дослушивать до конца.       Он растворился в полутьме так же бесшумно, как и появился.       Кларисса осталась стоять, прислонившись спиной к холодному металлу шкафчика. Сердце колотилось о рёбра, как птица в клетке. Она провела языком по пересохшим губам и выдохнула дрожащим, прерывистым потоком. «Он просто учитель», — мысленно прошипела она, пытаясь вбить это утверждение себе в голову. «Эксцентричный, загадочный, со странными методами. Но просто учитель». Но глубоко внутри, в том самом месте, куда она заточила призрак Джаспера, поднялся тихий, неумолимый голос. Голос инстинкта, обострённого двумя жизнями. Нет, — прошептал он. — Не просто. Ничего в нём нет простого. И он появился здесь не случайно.