Я помню тебя…

      Последние ночи я почти не спала. Стоило закрыть глаза, как под веками начиналось мерцание. Не золотистое, тёплое, каким помнился взгляд Джаспера, а холодное, серебристое, будто свет луны, отражённый в лезвии. Он пульсировал в такт тикающим в тишине секундам, навязчивый и безмолвный. Иногда в этом мерцании проступал силуэт — высокий, лишённый чётких черт, расплывчатый, как образ в запотевшем зеркале. Я не могла вспомнить его наяву, но в полусне от него веяло чем-то острым, пронзительно знакомым. И холодом. Всегда холодом.       Сначала я списывала это на Джаспера. Тело — коварный предатель, оно цепляется за мышечную деталь в памяти, за шрамы на душе, даже когда разум кричит «забудь». Но в этих видениях не было ни тени былой страсти, того пожирающего жара, что оставил после себя вампир. Только стерильная, безэмоциональная чистота. И привкус — резкий, щиплющий язык, как после грозы. Он оставался во рту и после пробуждения, заставляя снова и снова проводить языком по нёбу, пытаясь стереть это призрачное ощущение.       Я не рассказывала Бэлле. Казалось, что это тайна, которая должна остаться со мной. Моя сестра уходила в свою бездну с тихим, методичным отчаянием, и будить её казалось преступлением. Все, что она делала раньше, было лишь искусным спектаклем, призванным усыпить бдительность Чарли и мое беспокойство. Дружба с Джейком лишь способ получить желаемое — средство, которое поможет ей вернуть былые ощущения.       Каждое раз с замиранием сердца я наблюдала её новые увлечения адреналиновыми видами спорта. Мотоцикл, ревущий на пределе возможностей на мокром шоссе. Отказ от шлема из чудовищного, невысказанного желания: чтобы ветер выдул из головы всё, кроме одного голоса. Чтобы риск, балансирующий на лезвии бритвы, наконец вызвал в эфире тишины и отклик — ледяной, осуждающий, спасительный шёпот Эдварда.       Иногда её смех, глухой и обрывистый, доносился со двора, и я замирала, не в силах определить — смеётся ли она, или это предсмертный хрип, замаскированный под веселье.       В тот день я нашла её стоящей у окна в спальне. Она была закутана в старую серую кофту Чарли, слишком большую для неё, волосы спутаны. В профиль её лицо казалось вырезанным из бледного камня, а глаза, обращённые к серой стене неба, были двумя тёмными, бездонными провалами. Видимо железный конь больше не давали нужного эффекта. Она больше не чувствовала опасности садясь за руль.       Я вошла, и она медленно повернула голову. Взгляд её был пустым, направленным сквозь меня. — Ты больше ничего не чувствуешь, — произнесла она тихо. Без упрёка, без боли. Просто констатация факта, холодная и точная, как приговор. — Ты будто… выключила себя. Отключила рубильник.       Я прислонилась к косяку, и в груди, под рёбрами, кольнуло что-то острое и горькое. — Может, это единственный способ не развалиться на части, Бэлл. Не сойти с ума окончательно. — Нет, Клер, — она качнула головой, нервно обхватив себя руками, вцепившись пальцами в собственные локти. — Это предательство самой себя. Мы не должны забывать. Любовь… её нельзя вырезать, как больной аппендикс. Она часть тебя. Даже если эта часть болит. Это нужно пережить, а не становится без эмоциональным роботом!       Я усмехнулась, и звук вышел сухим, как шелест мёртвых листьев. — А ты уверена, что то, что ты делаешь — это про любовь? То, во что ты играешь… это чистейшая зависимость. Саморазрушение в надежде, что тот, кто тебя бросил, наконец-то обратит внимание.       Она вспыхнула мгновенно, как сухая солома. Пустота в её глазах сменилась живым, яростным огнём. — Зависимость? Спасибо за анализ, доктор Свон. Прекрасный диагноз с высоты твоего… ледяного спокойствия. Я хотя бы чувствую. В отличие от тебя. Ты стала статуей. Красивой, целой, и совершенно мёртвой изнутри. — Я просто устала! — мой голос сорвался, вырвавшись наружу против воли, хриплый и надломленный. — Устала до костей, до самого нутра! Ты не представляешь, каково это — проживать его потерю во второй раз! В первый я просто умерла. А сейчас… я должна как-то продолжать жить. И забыть — это мой единственный шанс. Единственный способ не сдохнуть здесь и сейчас. Я больше не стану хранить верность, тому, кто умер больше ста лет назад.       Между нами повисла тяжёлая, звенящая тишина. Её нарушал только завывающий за окном ветер и отчаянный скрежет веток о стекло.       Бэлла отвернулась, снова уставившись в серое полотно неба. — Что ж… живи. Забывай. Только потом не удивляйся, если однажды проснёшься и не ощутишь ровным счётом ничего. Ни боли, ни радости. Ничего. Будто всё внутри выжгли паяльной лампой. Я не хочу потерять свою сестру!       Я не нашла, что ответить. Слова застряли комом в горле — обида, страх, бессильная ярость оттого, что мы говорим на разных языках, разделённые пропастью одного и того же горя. Я понимала её с математической точностью: ей невыносимо тонуть одной, ей нужен был сообщник по отчаянию. Карабкаться со дна вдвоем легче. Но я больше не могла. Мои резервы сострадания к себе и к ней были исчерпаны до дна.       Я вышла из комнаты, не сказав больше ни слова. На пороге задержалась, глядя на застывший, как стоп-кадр, мир за окном. И тогда, сквозь гул собственной опустошённости, ко мне прокралась крамольная мысль. А что, если я не выключила чувства? Что если я просто запёрла их в самую дальнюю, самую глухую комнату своего сознания, завалила вход камнями и поставила часового? А этот серебристый, навязчивый свет в моих снах… что, если это они? Отчаявшиеся, изуродованные, но живые чувства, они бьются изнутри, пытаясь пробить броню равнодушия?       Безотчётно, движимая этим смутным импульсом, я накинула куртку, схватила ключи от «красного корыта» и вышла из дома.       Вечер висел в воздухе прозрачный, хрустально-холодный, без намёка на дождь. Лес стоял в гробовом молчании. Дорога, знакомая до каждой выбоины, вела туда, где когда-то билось сердце моего мира. Теперь она казалась тропой на кладбище. Я шла по ней, как идут к могиле — не для того чтобы оплакивать потерю, а чтобы окончательно убедиться: что прошлое не восстанет из могилы и не утянет меня назад. Да, оно больше не воскреснет!       Дом Калленов возник из сумерек, как призрак. Он не просто казался пустым — он выглядел вымершим. Стекла окон, всегда безупречные, теперь были мутными, затянутыми пеленой пыли и влаги. На ступенях крыльца зеленел мох. Ни звука, ни движения, ни намёка на ту сверхъестественную жизнь, что кипела здесь когда-то. От него веяло таким леденящим забвением, что птицы, казалось, облетали это место стороной, и даже ветер стихал в его окрестностях.       Я обошла его, ступая по мягкому ковру хвои, и остановилась у гаража. И тут оно случилось — внутри, в той самой запертой «комнате», что-то громко, с сухим треском, надломилось. Волна горькой, солёной тоски, невыносимо знакомой, хлынула наружу, затопив всё. Инстинкт кричал: «Беги! Быстро! Не оглядывайся!»       Но я не сделала шаг назад. Я вдохнула ледяной воздух полной грудью и заставила себя стоять. Потому что в этот миг я почувствовала. Не эмоцию — физическое изменение. Давление в висках, лёгкое, но отчётливое жужжание в воздухе, будто где-то включили гигантский, невидимый трансформатор. Запах хвои и гниющих листьев перебило чем-то металлическим. — Ты всё ещё приходишь сюда, — раздался голос позади меня.       Он был низким, бархатным, и в этой бархатистости таился лёд. Я обернулась, медленно, будто сквозь плотную воду.       Из тени стволов выступил мужчина. Высокий, со смуглой, почти шоколадной кожей. Его волосы были собраны в аккуратный хвост. Но глаза… глаза были кроваво-красные, абсолютно бездонные и лишённые какого-либо намёка на человеческое. Вампир. — Удивительно, как трудно некоторым смириться с очевидным концом, — продолжил он, и в его улыбке не было ни капли тепла.       Мир сузился до точки. Я замерла. — Виктория, — произнёс он, словно делая одолжение. — Она спрашивала о тебе. Интересуется… ну, ты понимаешь. — Я не знаю, о ком ты говоришь…       Мне стало физически холодно. Дыхание превратилось в клубы пара, а внутри всё заледенело. — О, ну конечно, вы не успели познакомиться, — он сделал театральную паузу. — Но Джеймса-то ты должна помнить?       Имя ударило, как ток. Тело сковал первобытный, животный страх, тот самый, что жил во мне со времён нашей встречи. Джеймс. Его улыбка, его игра, его руки… — Если ты пришёл убить меня, — выдохнула я, и голос мой звучал удивительно ровно на фоне бешеной дрожи внутри, — просто сделай это. — Смерть — не моя цель. Я просто… наблюдаю, — он сделал шаг вперёд, плавный, бесшумный. — Хотя… признаюсь, иногда я позволяю себе отойти от инструкций. Немного… удовольствия.       Я хотела отступить, но ноги будто вросли в землю. Сердце замерло где-то в области горла. Та же вязкая, парализующая беспомощность, что охватила меня тогда, в заброшенном доме. Я слышала гулкую, неистовую дробь крови в ушах. Видела, как его взгляд скользит по моей шее.       И вдруг — запах. Озон. Чистый, резкий, сметающий все другие запахи, как ударная волна. Я даже не успела моргнуть.       Вампир замер, его улыбка сползла с лица, сменившись мгновенной, животной настороженностью. Он резко отпрянул, оскалившись.       Перед ним, между мной и им, стоял Грем.       Он не подошёл. Он просто оказался. Будто пространство качнулось, и он выплыл из его складки. И свет вокруг него был иной — не тусклый лесной, а сконцентрированный, холодный, почти осязаемый, будто его фигура вырезана из самого воздуха. — Не приближайся, — сказал Грем. Всего два слова. Тихие, без эмоций.       Вампир фыркнул, но в его позе читалась готовность к прыжку. — Что за фокусы? — прошипел он с нескрываемым презрением. — Ты… не может быть… — Это не фокусы, — голос Грема был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Это просто… магия. Очень древняя и очень недружелюбная. Исчезни. Последнее предупреждение.       Лоран рассмеялся — коротко, злобно, и бросился вперёд. Это была вспышка движения, слишком быстрая для человеческого глаза.       Грем не пошевелился. Он даже не поднял руки.       Он посмотрел.       Воздух между ними дрогнул, затрепетал — не как при жаре, а как поверхность воды, в которую бросили камень. И Лоран, не долетев и половины расстояния, вдруг выгнулся в неестественной, мучительной судороге. Из его горла вырвался не крик, а сухой, шипящий хрип, будто раскалённый металл опустили в воду. Он рухнул на колени, его тело начало дёргаться, обугливаясь изнутри. Не от огня, а от чего-то иного — по его коже поползли чёрные, извилистые линии, словно трескалась фотоплёнка, засвеченная чудовищно ярким светом.       Я зажмурилась, но даже сквозь веки видела вспышку — не огненную, а серебристо-белую. И тишина. Глухая, абсолютная.       Когда я смогла снова открыть глаза, от вампира оставалась лишь груда странного пепла, больше похожего на сажу, и… голова. Глаза Лорана, ещё секунду назад полные хищной жизни, теперь были пусты и остекленели. Они смотрели в никуда.       Грем стоял над этим, спокойный, даже чуть усталый. Он наклонился, поднял голову за волосы без тени брезгливости, как поднимают мусор. Бросил её в кучку пепла. Раздался лёгкий хруст, и то, что осталось, охватило пламя — странное, бездымное, серебристо-белое. Оно пожирало останки за секунды, не оставляя ни запаха, ни тепла. Потом исчезло, будто его и не было.       Я стояла, не в силах пошевелиться, не в силах вдохнуть. В ушах звенело. Разум отказывался складывать увиденное в логичную картинку. Учитель литературы. Серебристый огонь. Исчезновение вампира. — Ты… — мой голос сорвался на первом же звуке. Я сглотнула, пытаясь набрать воздуха. — Что ты такое?       Он повернулся ко мне. На его лице не было триумфа, только глубокая, костная усталость. — Тот, кого не должно быть здесь. Мне нельзя было этого делать. — Тогда зачем? — прошептала я, и в моём голосе прозвучала просьба объяснить, — Зачем ты это сделал?       Он встретил мой взгляд. В его голубых, теперь казавшихся бездонными глазах, не было ни капли утешения или слащавого сочувствия. Только голая, неудобная правда. — Потому что не мог позволить тебя умереть на моих глазах или стать игрушкой в руках кровососа. Даже если за это придётся платить.       Я рассмеялась. Звук вышел сдавленным, нервным, на грани истерики. — Ты не обязан был… быть моим спасителем. Я даже не знала, что мне нужен спаситель. — Возможно, — уголок его рта дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Но мир устроен причудливо, Кларисса. Иногда самые простые импульсы — не дать погибнуть невинной девушке — становятся началом самых сложных путей. А иногда — и проклятий.       Я молчала, не в силах оторвать взгляд от места, где секунду назад бушевало серебристое пламя. Теперь там лежала лишь примятая трава. Ветер шевелил прядь его тёмных волос, и я заметила, как по тыльной стороне его руки, от костяшек к локтю, пробежала короткая, яркая искра. Серебристая. Она погасла, оставив после себя лёгкое, едва видимое свечение, будто на коже остался фосфоресцирующий след. — Магия? — выдохнула я скорее для себя.       Он лишь слегка сжал пальцы, и свечение исчезло. — Остаточный разряд. Ничего страшного.       Мы стояли в наступающих сумерках, и странное спокойствие, ледяное и чёткое, медленно опускалось на меня поверх паники. Ад — это не место где-то в мифологии. Ад — это застрявшее в горле воспоминание, это запах страха, который не выветривается, это образ, который преследует даже во сне. И этот человек, этот не-учитель, только что выдернул из меня один такой шип, самый острый.       Он чуть склонил голову, изучая меня. И во взгляде его мелькнуло что-то, от чего мне стало не по себе, — не жалость, а скорее… признание. Как будто он увидел во мне отражение чего-то знакомого. — Не обольщайся раньше времени, — его голос вновь приобрёл оттенок учительской сухости, но теперь в ней слышалась иная глубина. — Одна битва — ещё не война. Пошли. Здесь не должно остаться ничего. Ни запаха, ни намёка на наше присутствие.       Мы повернулись, чтобы уйти. И в этот миг, краем глаза, в просвете между далёкими стволами, я уловила движение. Что-то рыжее, быстрое, как вспышка огня в зелени. Мелькнуло и скрылось. Но ощущение — липкое, недоброе — осталось. Холодок пробежал по спине.       Грем замер. Он заметил это раньше меня. — Ещё одна, — произнёс он без эмоций. — Теперь она знает, что ты под защитой. — Это… её испугает? — глупо спросила я, уже зная ответ.       Он коротко, без юмора, усмехнулся. — Нет, Кларисса. Это её привлечёт. Охотнику не нужна лёгкая добыча. Ему нужен вызов.       Мы пошли к дороге, где ждало моё «красное корыто». Мир вокруг, обычно такой плотный и давящий, вдруг показался хрупким, как стекло. А где-то под кожей, рядом с утихающим страхом, начало шевелиться что-то иное. Тревожное, опасное и… запретно живое. Восхищение. Чистое, без примесей, восхищение силой, которую я только что видела. — Ты знал? — спросила я, когда мы вышли на гравийную дорогу. Голос всё ещё был чужим. — Что он придёт сюда? Или… ты следил за мной?       Он шёл рядом, его шаги были бесшумными на утрамбованной земле. — Я чувствовал, — ответил он просто. — Магия оставляет тонкий след. А у вампиров… очень яркая, агрессивная аура. Её трудно не заметить, если знать, как искать. Мне было любопытно, и я не знал, что найду тебя здесь.       Я остановилась, заставив его обернуться. В сгущающихся сумерках его глаза казались светящимися изнутри — не сверхъестественным светом, а тем особенным вниманием, что делало их почти человеческими. — Ты сказал, тебя нельзя было меня спасать. Почему?       На его лице промелькнула тень — усталое раздражение, примешанное к чему-то горькому. — Каждое использование силы… это маяк. Сигнал для тех, кто ищет меня. — От кого ты прячешься? — От тех, кто считает, что имеет право владеть мой волей. Кланы магов… они не лучше вампирских. Порой — хуже. Цепей не хочется, даже если они золотые. — И всё же ты рискнул. Из-за меня. — Если бы ты сегодня умерла, — он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде вдруг вспыхнула знакомая, колкая искорка, — кто бы тогда спорил со мной на уроках о природе зла в литературе? Кто бы писал эти безнадёжно мрачные сочинения? Мне стало бы очень скучно. — Ты невыносим, — выдохнула я, но в голосе не было прежней злости. Была какая-то странная лёгкость.       Он вдруг повернулся ко мне, сократив расстояние до пары шагов. Теперь я видела мельчайшие детали: тень ресниц на скулах, лёгкую стянутость кожи у глаз от усталости. — Забавно, — тихо заметил он. — Кажется, мы перешли на «ты». Мне это нравится. Стирает лишние границы.       Между нами повисла пауза, наполненная шёпотом леса и биением моего сердца. Я не знала, что чувствую. Благодарность? Да. Страх? Безусловно. Но было и что-то третье, тёплое и тревожное, что пробивалось сквозь лёд внутри. — Спасибо, — сказала я наконец, просто и прямо. — За то, что пришёл.       Он качнул головой, отвернувшись. — Не благодари. Пока. Ещё не известно, во что это нам выльется.       Я смотрела на его профиль, на того, кто ещё вчера был лишь раздражающим учителем в безупречной рубашке. И понимала, что моя прежняя жизнь, со всеми её вампирскими драмами и девичьими страданиями, вдруг показалась картонной декорацией. А за ней открылась другая реальность — более жестокая, более странная и бесконечно более сложная. — Значит, теперь и ты в опасности? — спросила я. — Из-за того, что сделал? — Маловероятно, — он пожал плечами, и в этом жесте была вся его отстранённая уверенность. — Чтобы устранить одного вампира, не нужно много силы. Всплеск был небольшим, мгновенным. На фоне всего того… сверхъестественного гула, что витает в Форксе, его не возможно заметить. Слишком много здесь бродит «монстров». Так ты их называешь? Моя маленькая выходка потеряется в общем шуме.       Он оглянулся на темнеющий силуэт дома Калленов. — Нам действительно нужно идти. Нельзя оставаться здесь. Вампирское логово привлекает падальщиков.       Мы дошли до машины молча. Шорох гравия под ногами, редкие ночные звуки — всё казалось отдалённым, приглушённым. В груди стучало сердце, настойчиво отбивая новый, незнакомый ритм. Моя вылазка не прошла даром. Точку я поставила. Но не так, как ожидала.       Теперь в моей жизни была не только тень Джаспера и горечь прошлого — которое, как я надеялась больше не властно надомной. Теперь в ней был Грем Дженсен. Маг. Беглец. Человек, который видел меня насквозь, и не допустил повторения истории с Джеймсом. И этот факт, затмил собой призраков прошлого. Новая переменная, которая несет с собой новы открытия.