Без эпитафии

Смерть — это конец для ушедшего и испытание для оставшихся в живых близких. Пройдут ли его повстанцы, извлекли урок из потери соратника?

***

Лололошка умер. Ушёл из мира живых, как и сотни соратников, поддержавших свержение Империи, как и тысячи, миллионы людей до него. Эта смерть ничего не изменила и ничего не значила. Революция, которую они подняли, будет захоронена сегодня вместе с её инициатором. После всего происходящего остался лишь пепел, что осел на земле, и ветер, неспособный его унести, стереть события из памяти восставших во имя свободы. Архонты пощадили повстанцев, но это была лишь иллюзия великодушия. Все прекрасно понимали, что их милость — лишь хитро продуманный расчет, призванный предотвратить новые бунты, как и множество других действий. Повстанцы не были столь слепы, как того бы хотели архонты. Они заметили, что за Сиянием ведётся слежка. Это сводило с ума, но, медленно выедая дыру в мозгу, жить можно. Но эта паранойя скоро перейдет все границы. Скажешь что-то — на эшафот. Сделаешь — та же судьба. Лишь один Калеб смог избежать подобной участи, но и он понимает, что за ним тоже будут приглядывать. Войд не станет закрывать глаза на подобные действия своего преемника. Но Лололошку они не простят. Не смогли понять при жизни, чего ждать от них после смерти? Ни архонты, ни Империя, ни стоящий за всем этим Ровоам не способны были принять его идеи. Бренное тело "предателя" будет предано земле, в руки самих Алы и Терры. Хотя, пожалуй, невежественно будет так называть микроорганизмы, червей и прочих жильцов почвы. Но самые близкие, те, что стояли у гроба, не могли постичь главного: зачем судьба отвела столь великому человеку, чей путь был освещён надеждой, такую абсурдную и ничтожную кончину? Он пожертвовал собой ради другого. А стоило ли это того? Разве чужая жизнь может быть превыше собственной? В этом мире все жизни равноценны — а значит, его жертва была и величайшим актом, и величайшей бессмыслицей. Умереть ради глупца — так считала некоторая часть Сияния, и нельзя сказать, что они не правы. По их мнению, жизнь Ло была гораздо важнее, чем какого-то дурака. Радан, будучи тем самым дураком, сам был уверен в том, что лучше было бы умереть ему. Тогда его имя воспето бы в истории как имя одного из основателей повстанческого движения, что вывело этот злосчастный мир на свет. Так он сгинул бы героем, а его смерть не стала бы жирной точкой в истории Сияния. Нет. Судьба распорядилась иначе — имя Лололошки будет предано забвению, подобно его гниющему телу где-то под землёй. Как бы Радан ни верил, что всё может еще измениться, даже героев мир может забыть. Особенно такой жестокий мир. Первоначальный состав учёных проекта "Сияние" стремился спасти этот мир, но даже их имена были забыты спустя несколько столетий. Никто не знает о подвиге Райи Абер. Лололошка унёс эту тайну в могилу, как и другие члены проекта. А останутся ли имена повстанцев в памяти этого мира? Историю пишут победители, так что их идеи, не подкреплённые силой, в Империи станут лишь пустым звуком. Не стало голоса, который вёл народ вперёд, который обещал свободу и солнце над головами. Без этой путеводной звезды они — ничто. Райя убеждена: это — ошибка судьбы. Они двое, чьи души были сплетены, должны были вместе нести свет этим людям. Вместо этого кошмар разделил их, а потом и вовсе забрал одного, оставив другую с расколотым сознанием и разорванным будущим. У них было общим всё. Родственные души в лучшем своём проявлении. Чистейшая платоническая любовь, основанная на взаимопонимании, дружбе, доверии. Словно знали друг друга всю жизнь, хоть и провели бок о бок не так уж и много, не считая четырёхсотлетней комы. Пожалуй, Райя ненавидела себя за то, что так и не озвучила своей странной мысли — Лололошка стал ей сыном, которого у неё никогда не было. Да и что уж говорить: у них была одна и та же цель — спасение мира. Были одни и те же принципы, основанные на желании помочь как можно большему количеству людей. Только Райя не думала, что эти принципы погубит их обоих. Человек, с которым она делила всё, погиб. А её удел — катиться вслед за ним, даже еще ниже дна, чем самого бы того хотела. Существовать, а не жить, считая каждую секунду, и знать, что твой конец совсем скоро, а она ничего не может изменить. Пет не может существовать без своего носителя так долго, даже если Лололошка сделал всё, чтобы у неё было время попрощаться. И в голове застрял немой вопрос: была ли Райя столь же важна для Ло, как он стал для неё? Похоже, пет так и останется просто петом, не услышав столь заветные слова:

"Мама"

Райе-Прайм не хотелось бы никого обвинять в случившемся, ее маленький герой сделал свой выбор, не противоречащий его натуре, но самодовольная ухмылка на лице вызванного для отпевания священника пугала, угнетала. Создавалось ощущение, что некто больший, чем архонты или инспектор Войд, стоит за всем. Мыслительные процессы, не свойственные обычному пету, метались. Райя знает, что Лололошка — человек великий, и ему предстояло сделать ещё слишком множество столь же великих дел. Сколько свершений ему ещё предстояло? Сколько уже было? А как же те люди, которых Ло звал по ночам? Неужели её мальчик теперь не сможет сказать им те слова, которые не давали покоя даже во сне? Не менее печально то, что Империя даже не позволила его похоронить в городе, как того хотели остальные члены Сияния. С другой стороны, костяк их коллектива, в лицах приближённых к герою, изначально желали, чтобы он упокоился в собственном поселении, где некогда чувствовал себя как дома. Однако такое бессердечие по отношению к желаниям других непростительно, ведь их вариант бы подобало статусу погибшего, почтил бы его как лидера. Всё же останки юноши было решено похоронить в его поселении под старой яблоней, которая десятилетиями не давала плодов. На деле про десятилетия — ложь, просто слух, передающийся из уст в уста, от поселенца к поселенцу. Едвали важна точность этих слов — в эти минуты о самой яблоне не думал никто. Сегодня старое древо сопровождало каждого присутствующего в их личном горе. Все здесь кого-то потеряли: друга, брата, напарника, наставника... Но ясно одно: они потеряли одного и того же человека — Лололошку. Интересно получается. Вроде яблоня молода, полна сил, но вследствие отсутствия плодов принято называть её старой. Это так пересекается с погибшим — юнец, у которого жизнь была ещё впереди, так резко перестал привносить своё благо в мир. Навсегда замолк. Его заразительный смех, полюбившийся друзьям, больше не прозвучит. Правда, забавляясь, они чаще звали его стариком, редко видя в его повадках молодого парнишку. Конечно, это было несерьёзно и не взаправду. Однако взгляды на ту самую жизнь, окончания которой никто не ожидал, пугали друзей. Он словно не просто созерцал окружение, а вглядывался в самое его основание. Не искал причины для каких-то вещей и просто жил, зная, что, что бы ни происходило, так и должно было быть. Если солнце по утрам светило ему прямо в глаза, пробуждая из царства снов, то он не винил никаких богов на свете за это. Лололошка, наоборот, благодарил их за очередное встреченное утро. Даже если просьбы жителей рушили его собственные замыслы, Ло не проявлял ни раздражения, ни досады. В ответ на любую, даже самую незначительную просьбу поселенца, срывающую его планы, на его лице расцветала та же неизменная улыбка. Он мог потратить полдня, чтобы помочь в постройке чего-то нового Лионелю, или просто ободряюще похлопать по плечу уставшего повара — для него это было одинаково важно. Лололошка жил по принципу, что нужно благодарить жизнь за очередное маленькое чудо, которое происходило. Для других это не так заметно, потому что это всё кажется обыденностью. Но ведь именно это и отличало Ло от других. Только он мог сказать спасибо вслух после своего пробуждения. Яблоня же служила такой же маленькой опорой для этого поселения. Незаметной, обыденной, но неявно сопровождающей жителей. Любой сокровенный секрет достигал ее ветвей. Поселенцы говорили о бесконечной любви к тому или иному человеку, а кто-то каялся в том, что сделал что-то не так. Тысячи неозвученных кому-то слов, которые кто-то точно должен был услышать и ответить. Но яблоня молчала. Она не могла утешить тех, кто искал в ней опору. Когда древо достигали слова любви, оно горевало больше всех. Люди могли это заметить по вдруг поникшим листьям на этом деревце. Оно тосковало, осознавая, то, что эти слова никогда не будут сказаны тем, кому они предназначались. А дети поселения и вовсе использовали яблоню для развлечения — кто-то давненько повесил на крепкую ветвь качели, очень уж понравившееся ребятне. На это оно не обижалось, не злилось, а наоборот — делало всё, чтобы ветки не подводили маленьких непосед, на какую бы из них они не залезли. А ещё влюблённые любили вырезать имена на этом дереве. Они считали, что таким образом могут увековечить свою любовь в истории этого поселения. В ответ оно словно расправлялось — ветки горделиво раздвигались, показывая солнечным лучам надпись, как бы благословляя намерения влюблённых. А Ло, видя новые имена на старой яблоне, всегда поддерживал это начинание и благословлял новосозданную пару — с особым трепетом, ибо считал себя их сватом. И в этом он был прав: не будь Лололошки, Лионель никогда бы не сошёлся с Ванессой, да и множество детей этой деревни попросту не родилось бы. Не создались бы новые семьи. Однако ни он сам, ни его яблоня не принесли плодов большому миру. Их вклад был тихим и малым, ограниченным судьбой одного-единственного поселения. — Уважаемые граждане Альт-Сити и жители поселения R-710LC, — пафосно начал человек в светлых одеждах. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить память одного молодого человека. Дейв R-710MC. Он был хорошим комиссаром, который исправно выполнял свой алгоритм. — Лишь по одному выражению его лица присутствующие поняли, что священнику противно говорить подобные слова. Благочестивый, по понятиям Империи, человек хмурился и кривился, стоило ему только взглянуть на гроб. — Империя никогда не забудет такого гражданина, честного работника и человека. Последнее слово отдавало особенно ярким лицемерием, будучи выделенным среди прочих. Его выплюнули, словно то обозначало не "личность", а некое оскорбление. Конечно, для Империи сложно назвать предателя человеком. Солнечные лучи, что с трудом пробивались через листву дерева, освещали всё: гроб на краю углубления в земле, надгробие, самих повстанцев, даже скрывающегося за спинами близких пета, но не мужчину в церковных одеждах. Священник явил себя, напоминая о том, что сегодня они пришли скорбеть. Повстанцы даже не знали его имени. Впрочем, это было не так уж важно. Они всё равно забудут его, независимо от того, представиться тот или нет. Не забудут лишь того горького яда, просачивающегося через натянутую маску искреннего, благоговейного священнослужителя. Через маску, натянутую правительством, программой. Он стоял в тени старой яблони. Создавалось впечатление, что он не просто находился в этой тени, а будто был её центром, распространяющим боль и скорбь, лишающим всех вокруг даже малейшего проблеска надежды. Своим взглядом священник смотрел в самую глубь всех присутствующих, в душу, видя там не опечаленных близких ни в чём неповинного человека, а врагов, прислужников самого чистого зла. Вот только всё было наоборот — стоило взглянуть в его собственные глаза, и в ответ будто смотрела сама тьма. Самое ужасное заключается в том, что этой непроглядной тьме было безразлично общее горе этих людей. Человек, названный святым, который должен был разделить с ними эту печаль, улыбался, насмехаясь свысока. Улыбка, изящно вырезанная системой на этой маске святоши, казалась всё более видимой. Повстанцы всеми силами сдерживали свои эмоции в тот день. Им было приказано молчать, и они молчали. Ради самого Лололошки. Дабы он упокоился с миром. Но Радан не мог. Он сжимал кулаки с такой силой, что пальцы белели, впиваясь ногтями в грубые ладони. Глаза наливались яростью, но в них по-прежнему горели слёзы. Мужчина не знал, что делать с этим вихрем эмоций. Он не мог молчать — и поэтому кричал. — Да к чёрту вашу Империю! — выкрикнул Радан, яростно размахивая руками. — Вам плевать на его смерть! Вы, наоборот, только обрадовались, когда он погиб. Теперь никто не помешает вашим гнилым планам! Кейт лишь тихонько положила ладонь на плечо старого друга, умоляя взглядом. Никакой злости, никакого удивления, одно только принятие и напоминание о данном незадолго обещании не вести себя подобным образом. Только вот мог ли кто-то из них в данной ситуации вести себя иначе? — Радан, прошу. — всё же девушка с отчаянием произносит эти слова. Голос дрожит, срываясь с шёпота на обычную громкость в попытке утешить. — Пожалуйста, не начинай. Радан, хоть и отталкивает Кейт, но делает это с особой аккуратностью, боясь, что может навредить ей в порыве ярости. Лёгкие прикосновения остаются на плече парня, как бы закрепляя просьбу. Но те быстро перебиваются накатившими муршаками от скопившихся, смешавшихся ярости с горечью. — А что, разве это не так?! — Радан отступает на пару шагов от друзей, переводя взгляд со священника на них и обратно. — Они — пачка лицемеров, которые даже не позволили похоронить достойного человека по-человечески. Видя то, как тот не справляется со своими чувствами, Шерон аккуратно делает шаги в его сторону. Девушка лёгкими движениями сначала сплетает одну из рук с его в замок, после чего второй рукой касается его щёки, и Радан замолкает. Он растекается в любви к Шерон. В присутствии её, кажется, невозможно быть злым. Карие глаза напротив притупляли негативные чувства. Но лишь притупляет — внутреннее ощущение тяжёлой вины, бесконечной печали и всё то, что не получится высказать, остаются. Мужчина в ответ лишь сдержанно кивает и отступает по немой просьбе своей девушки. Шерон обнимает Радана, прижимая лицо того к своему плечу. Он услышал её встревоженное дыхание, а она видела, с каким трудом поднимается грудная клетка парня, скованная эмоциями. Он буквально забывал, что нужно дышать. — Если грубый, невоспитанный человек закончил, то я продолжу, — и вновь эта назойливая улыбка, плохо скрывшая ответное раздражение. — Для всех нас это большая потеря. Мы сожалеем, что он покончил с собой... Руки Радана, ранее опущенные, дабы не навредить неосознанно любимой, сжимают кулаки от желания ударить священника, но ласковые прикосновения Шерон его успокаивают. Она тихонько стучит пальцами по его спине, окончательно обвивая её со всей возможной в такой ситуации нежностью. Изо всех сил старается его успокоить, но мужчина вновь начинает срываться, прокручивая сказанное в голове. — Блять, вы что, серьёзно? Радан шепчет, потому слова достигают лишь Шерон, уже не знающую, как отвлечь его от омерзительных слов. Он вряд ли сейчас слышит кого-то кроме их источника. — Радан... — Он не убивал себя! Забери свои гнилые слова назад, псина ты сутулая. — гортанно прорычал тот, уже превысив характерные шёпоту децибелы. — Лололошка не самоубийца. Давай, отпевай его нормально. Он заслуживает этого! — Радан, верно ведь? — вздыхая на невиданную им ранее дерзость, оглядывает повстанца священнослужитель. — Я явился на это мероприятие сегодня лишь в качестве исключения. Мне стоит напоминать, что вы должны быть мертвы? Архонты оказались благосклонны к тому, чтобы сохранить всем вам жизнь. Была бы моя воля, оставил бы вас самим разбираться с этим мальчишкой, но я здесь... — удивительно быстро, хоть и на время, лик святого сменился на истинную натуру. — Покойный бросился под пули, что равноценно самоубийству. Архонты приняли это решение, неужто вы выражаете несогласие? — ответом ему были лишь угрюмые, осунувшиеся от горя лица, говорившие сами за себя. — Они явно были слишком добры, когда решали вашу судьбу. И Радан хотел что-то ещё сказать, но рядом оказывается Кавински и закрывает ему рот. Ему тоже было больно, но Лололошка не хотел бы этого всего. Не такой смерти он хотел и не таких похорон, но он заслуживает хотя бы какого-то минимума. — Архонты вынесли вердикт, гласящий о том, что Лололошка сам выбрал этот путь. — настоящее имя героя было озвучено с необычайным пренебрежением. Радан вдруг осознал, что оно действительно неосознанно проскользнуло в его порыве ярости, раскрывая ещё одну тайну покойного друга. — Это решение неоспоримо. Я трачу свое личное время по просьбе Архонтов. Имейте уважение. — порицание, контрастирующее с произошедшей ситуацией, с самой причиной этого мероприятия, звучало неуместно, лицемерно. Тут, между прочим, невинного человека хоронят. — Раз несогласные смолкли — продолжим, — истинная личина вновь скрылась под маской имперского священника. — Кончина данного гражданина, согласно официальному вердикту, есть акт самоубийства. Жертва, принесённая им в таком... лукавстве, — мерзость пред очами Алы и Терры. Он сделал короткую, убийственную паузу, всем своим видом показывая, что каждая лишняя секунда здесь для него — пытка. — Вам предоставляется возможность проститься с телом. На этом моя обязанность будет исчерпана. Священник глядит с отвращением, поскольку он не знает, каким был Лололошка. Стоило бы ему услышать речи парня, то всё бы наверняка изменилось. Этот святоша — просто ведомый, такой же, как и миллионы жителей Алотерры. Думал ли он и подобные ему когда-нибудь о присоединении к «Сиянию»? Думал ли он вообще о чём-то, находящемся за пределами собственного носа? Обдумывал ли всё то, что старательно вкладывает в его голову система с самого рождения? Однако этот человек не убивал Лололошку. И Радан правда не знает, откуда эта ненависть к нему пожинает свои плоды. Может, тёмные глаза священника напоминают ему глаза отца. А может, он просто отчаянно хочет найти виноватого — и этот человек попался под горячую руку. Этот священник никак не связан со смертью Ло. Радан понимает это. Но гораздо легче обвинить кого-то, чем признать собственную вину. "Это всё твоя вина, Радан", — звучало со всех сторон, но никто из присутствующих не внимал его. Радан, слыша чужие голоса, мог кричать в ответ, кричать: «Нет, это вы все виноваты!" Но Радан ничего не произносит вслух. Его сводил с ума собственный мозг, что так отчаянно нуждался увидеть живого Лололошку, чтобы закончить это самобичевание. Кто же в итоге виноват в смерти Ло? Правильного ответа никогда не существовало, вот почему Радан никак не мог успокоиться. Виноваты все: весь этот проклятый мир, тот, кто дал эту искру Лололошке, и сам Лололошка виноват, потому что пришел в этот мир и встретил свою смерть. Он молчал, и в этой давящей тишине к заколоченному гробу подошли те, с кого начиналось "Сияние". Они не могли поверить в случившееся. О, и какой же это был абсурд — оставшиеся в живых повстанцы не смогли прийти проститься только потому, что им было приказано не являться. Им больше не дадут собраться воедино. За каждым пристальный надзор во избежание повторения бунта. А за теми, кому позволили попрощаться с другом, наблюдают особо внимательно. Калеб когда-то думал, что этого комиссаришку оберегают сами богини. Теперь же он горько сожалел, что вообще допускал подобную мысль. Ведь теперь эти же богини забирают человека, ставшего ему другом. Калеб не мог выкинуть из головы одну мучительную догадку: а если бы он никогда не подумал о таком? Может, тогда Лололошка и не погиб бы? Или, быть может, богини всё-таки защитили бы его, если бы Калеб просто не разоблачил их связь с парнишкой? Радан же на пару с Кейт, будучи самими близкими людьми для героя, ощущали вместе чувство ответственности за все это. Ведь именно они затащили Лололошку в дело, которое стало его погибелью. А это значит, что смерть мальчишки на плечах этих двоих, хотя это далеко не так. Но в разы больше ответственность ощущал Радан. Лололошка привнёс себя в жертву, дабы сберечь именно его жизнь. Только вот можно ли назвать это жизнью, когда ты знаешь, что дышишь благодаря мертвецу? Он хотел бы сказать, что снова спит так же крепко, как прежде. Но это было бы ложью. Прошло уже несколько недель, а Радан за всё это время не знал ни одной спокойной ночи. Каждую ночь он зовёт Лололошку, просит его не умирать и остаться с ним. И Шерон, как свидетель этих ночей, лишь касается его руки, как бы намекая, что она всё знает, а оттого и рядом. Кейт старалась быть рядом, поддерживать. Она знала, что только она способна понять то, через что проходит друг. По крайней мере, она так считала. В самом же деле девушка не могла понять, какого это терять человека, что стал тебе братом. Одно дело — потерять Калеба, но искать его среди толпы, иметь возможность верить в то, что он жив. Совершенно другое дело — стоять на похоронах и знать, что в гробу упрятан брат, которого ты так и не назвала таковым. Брат, что больше никогда не вернется. Кейт вспоминала порой долгие бессонные ночи в поисках ответов: что могло случиться с человеком по имени Калеб? Искала его в прохожих, которые казались схожи лицом. Стыдно самой себе признаться, что в одно время Лололошка стал для неё Калебом. Она видела в его образе того самого Калеба, которого она запомнила в детстве. Умного не по годам, совсем не соответствующего своему юношескому лицу. Кавински разглядел в юноше нечто особенное — тот был удивительно, до жути похож на него самого. Они оба носили солнечные очки, и чем больше Винс думал об этом, тем яснее понимал: причина была одна. Они оба прятались от мира. Первый — от чувств, настигавших его каждую ночь, от призраков невинных, которых он погубил. Второй — неизвестно от чего. И Кавински пытался это выяснить. Каждая их встреча, каждая беседа или свиданка с Лололошкой раскрывала того чуть больше. Ещё немного — и Винс, возможно, разгадал бы его. Теперь же ему даже не позволено раскрыть гроб и посмотреть на лицо юноши без очков. Лицемеры. Вся эта империя — сплошные лицемеры, которым плевать на жителей, плевать друг на друга. Достал бы пушку и пристрелил каждого, кто виновен в смерти Лололошки, но Кавински стоит. Поступить так хотелось, но это бы значило бы предать Лололошку, ведь тот желал изменить этот мир, а не уничтожить. Всё же, особенно сильно конкретно в данный момент ему хотелось свести эти самодовольную ухмылку с лица священника. Кавински стоит гордо, не находя сил улыбаться друзьям. По крайней мере, он рядом с ними. Впервые за столько лет чужая смерть вызывает какую-то тревогу в нём, а не смирение. Лололошка не был шестерёнкой в этой системе. Он вышел за пределы имперских шаблонов, которые Винс уже выучил. Каждый в их мире живет, чтобы исполнить какую-то конкретную роль. А Лололошка? Стремился дать народу свободу самим выбирать свою роль. Но он не успел. Ему не позволили. Но он навсегда изменил что-то в душах своих друзей, в том числе и Винса — тот дал себе слово — ради Лололошки, — что он начнет новую главу в своей жизни без вранья, убийств, оглядок на мутное прошлое. Пока все скорбели о друге, Шерон чувствовала отвращение к себе. Мало того что их отношения начались со лжи, так она ещё и не смогла сказать большего Ло, не смогла узнать его. Они остались лишь знакомыми. Ей все думалось: а если бы она могла сказать что-то парню, то что сказала бы? Шерон увлекли его речи, но при знакомстве она увидела в Лололошке лишь бунтующего подростка, до последнего не замечая то, с каким удивительным талантом он цепляет остальных. Когда она стала видеть в нём уверенного, альтруистического и взрослого не по годам лидера, было уже поздно — во всю шла бойня за свободу, их руки были заняты оружием, а мысли — планами. Она так и не успела узнать его как человека. Опоздала. Тот ушёл так же, как и появился — неожиданно, словно взбушевавшийся ветер за окном, который всё бьёт ветвями деревьев по стеклу, и ты привыкаешь к этому, но не замечаешь, стоит ему утихнуть. Так и произошло с Лололошкой — никто не заметил того, как его речи стихли. Он был важен только Сиянию, а остальным не было и дела, их уши были закрыты руками Империи, не готовой к переменам. Хейли стояла позади Кейт, стараясь незаметно прикоснуться к её плечу или волосам. Она не знала, как себя вести, что говорить и стоит ли говорить вообще. Но для Хейли существовал один несомненный приоритет: Лололошка вернул ей Кейт. Она не могла забыть, как он доверился ей, рассказал всё без утайки и дал возможность сделать выбор, который тогда казался ей абсурдным: готова ли она вступить в повстанческое движение против Империи? Ответ Хейли был прост: куда пойдет Кейт, туда пойдёт и она. Райя держалась в стороне от всех, думая лишь об одном — они связаны с Лололошкой теснее, чем того хотелось бы. Конечно, мальчишка незадолго от своей смерти не мог не позаботиться о будущем: всё ковырялся в её корпусе, чудил, добавляя, как оказалось позже, дополнительный аккумулятор. На вопросы Райи в процессе, тот дал лишь один, по его мнению исчерпывающий, ответ: “Однажды меня не станет, и я хотел бы, чтобы ты прожила хоть немного подольше меня”. Несомненно, она любит Ло всей душой, но это его решение она искренне возненавидела — её хозяин погиб, а ей приходится смотреть на его тело и думать о том, как быстро наступит ее собственный конец. — Я не хочу умирать, — вырвалось как-то небрежно из динамика Райи-Прайм, что заставило увядших основателей повстанческого движения перевести взор на неё. Голос их подруги дрожал. В их понимании она, хоть и удивительно эмоциональный, но пет, ведь тайну об Абер единственный знающий унёс за собой. Потому скорбь от робота в их глазах ощущалась как нечто странное, но приемлемое. Пожалуй, в своей загадочности со стороны друзей и знакомых эти оба поистине схожи. — Я даже не знаю, сколько мне осталось. Может, на пару дней и хватит моего заряда, а может... — на экране светиться грустная мордашка, но, опомнившись, та старается скрыться от глаз удивлённого священника. Он слишком сильно хочет побыстрее смыться, чтобы узнавать как пет существует без хозяина. И повстанцы не могут найти слов. Сегодня их горе — Лололошка, а завтра или, может, послезавтра им станет уже Райя. Каждому, право, хотелось бы найти правильные слова чтобы утешить подругу, но никто так и не открыл рта, выражая горе и сочувствие всевозможными другими способами: встревоженным биением сердца, опущенными глазами, дрожащими уголками губ, глазами, наполняющимися слезами. Повстанцам ведь даже нельзя открыть гроба, взглянуть последний раз на своего друга, брата, сына... Хотелось сказать слова прощания в лицо. Сказать то, чего не удалось сказать при жизни. Нужно было сказать спасибо. Но кто им позволит выразить благодарность суициднику? — Если бы я только была человеком, то смогла бы я попрощаться с ним достойно, чтить его память в дальнейшем. А так буду вынуждена оставить вас и его тоже... — на минимальной громкости слышится лишь Радану и Шерон, за чьими спинами укрылась подруга. Те лишь тихонько обнимаются, стараясь не думать о том, что ещё им придется пережить в ближайшее время. А ведь еще недавно Лололошка сидел вместе с ними в бункере. Он смеялся с глупых шуток Радана про руку. Его яркая улыбка станет личным кошмаром для всех — Шерон уверена в этом. Для Ванессы и Лионеля он стал сыном. Хоть Лионель старался сохранять суровость, субординацию в отношении комиссара, но именно он тайком чинил ту самую качель на яблоне, когда Ло мельком упоминал, что дети вдруг поникли. Ведь именно Ло был самым лучшим из всех возможных комиссаров для этого поселения. Он всегда делал всё сам и никогда не требовал лишнего от поселенцев. Лионель, будучи весьма хорошим строителем, для Лололошки куда больше значил как друг. Вот только он не успел узнать, что сам мужчина видел в нём сына, того самого первенца, старшего брата для остальных, такого инициативного, трудолюбивого, до бесконечности амбициозного. Именно такие дети, не выдержав груза ответственности, в самый неожиданный момент пропадают — уезжают, обрывают связи с семьёй... Да, мальчишка был его работодателем, далеко не родственником, явно не сыном, но Лионель не мог думать и поступать иначе. Моментами Ло проявлял глупость, незнание банальных вещей, известных тем же детишкам. Он нуждался в защите, опоре, источнике достоверных знаний об окружающем мире. Ванесса не могла смириться с мыслью, что она похоронит тело мальчишки, так и не взглянув на него в самый последний раз, вспоминая лишь его напряжённое выражение, сконцентрированное на гуле бункера, полного голодных и раненых повстанцев. Особенно больно было то, что точно так же она не успела запечатлеть глазами светлого лица её покойного родного сына, истерзанного её собственным мужем. Не видела и его выражения лица, огорчённого столь глупой, но заслуженной погибелью. Руки вдруг крепнут, хватаются за края крышки ещё незакопанного гроба Лололошки, игнорируя раздражающий возглас: — Женщина, что вы творите?! Священник мигом хотел вмешаться, но повстанцы окружили его, не позволив сделать и шага в сторону скорбящей женщины. Радан подошёл к маме, и вместе они смотрели на бледное, неестественно серое лицо мальчика. Сердца их вдруг пропустили удар — на его лице была увековечена слабая улыбка. Умирая, Лололошка ни о чем не сожалел. Он смог спасти друга, о большем он и не мечтал. Огонь, бушующий в Радане, от этого факта постепенно тухнет, сменяясь на тихий дождь, напоминающий своей монотонной капелью о трагедии, но лишь слегка. Словно слёзы, чуть раздражающие незажившие раны своей солёностью, но не обжигая их. Он будет идти ещё очень долго, как в самый пасмурный день, коих защищённая куполами Алотерра давно не видела. Ванесса наклоняется и целует лоб Лололошки, как бы провожая в последний путь, вот теперь действительно благословляя на самое светлое место где-то там, далеко. Райя, старавшаяся держаться в стороне от постороннего, всё же тихонько подлетела к покойнику. Прильнув к его лбу экраном после женщины, словно отдавая его оставшуюся частицу, плотно засевшую в её программе. Прощается, но не навсегда. Скоро они вновь встретятся. — Спасибо, Лололошка. — шепчет Ванесса с улыбкой, еле сдерживая её дрожь и накатывающие слёзы. — Ты дал второй шанс мне и Радану. Мы не забудем тебя, Лололошка, обещаю. Спи спокойно, сынок. Радан всматривается в лицо Лололошки, осознавая, что впервые видит его без очков. Он смотрит вплоть до момента, когда мать не закрывает гроб. Ему страшно забыть лицо парня, от чего он раз за разом мысленно прорисовывает его. Улыбка на лице мертвеца особенно чётко запечатлевается, заставляя его вспомнить былые деньки. Радан неосознанно сжимает кулаки, и перед глазами встает лицо Ло донельзя детское, в веснушках и в шрамах, залитое солнцем. Совсем не то, которое он только что старательно пытался запечатлеть — посеревшее и побледневшее под гнётом Империи. Но улыбка была действительно идентичная. — Смотри, Радан! — кричал он тогда, скрывая что-то под своим шарфом. Ненароком и так бережно всё-таки показывая мордочку щенка. — Ну ты взгляни на него. Он совсем замёрз! Ещё и ранен. Я же не могу оставить его там, а домой и подавно не могу принести... Кто же позаботится о нём лучше тебя? — Их с щенком моськи вдруг стали совсем одинаковыми. Казалось, именно этот придурок, тащащий в штаб всевозможную беспризорную живность, всеми силами стремился спасти этот жестокий мир по крупице. Но если быть честным. Именно эту безоговорочную веру в свои силы, в мир и скрытую доброту людей Радан и ценил в Лололошке больше всего. Ценил и Персика, которого тот принес в тот день, зная, как сильно Радан любит животных, зная, что тот не сможет отказаться от раненого бездомыша. Вот только дом у него теперь есть, а истинного хозяина больше нет. — Нам нужно приложить много усилий, чтобы сохранить память о Ло. Скорее всего, нам придется приложить столько же усилий, сколько прикладывал он сам во имя Сияния. Если мы сдадимся и забудем о всех его словах, о всём том, что он говорил, эта смерть будет напрасной. Забыв, мы оскорбим его труды. И это гнусное дерево никогда не даст своих плодов жителям поселения. От резких слов Радана Кавински, всё это время молчавший, вдруг вспомнил маленькое недоразумение, произошедшее на одной «свиданке». Тот случай, когда Ло снял очки, сидя рядом с ним, чтобы просто протереть глаза. Это длилось, может быть, пару секунд, но того было достаточно, чтобы блондин увидел глубокие синяки на юношеском лице, которому явно было ещё рановато иметь такие последствия недосыпа. А в тёмных глазах, которые не должны были повидать всего ужаса мира, читалась невыносимая скорбь и боль. Несмотря на это, в них виднелись блики — блики надежды на искоренение окружающей тьмы. Тогда-то Винс и понял, что они схожи с Лололошкой больше, чем он мог даже подумать. И тогда Кавински дал себе обещание, что Лололошка будет первым, чьим идеям он будет верен. Тем, кого он будет беречь. Но он не справился. А Райя вспоминала, как совсем недавно убеждала Лололошку, что тот не виноват в смерти Лоренца. Вот только как бы она не старалась, в памяти остались все те его крики по ночам, обращённые к его самой крепкой опоре — к ней. То, как он, задыхаясь, изнемождённо хрипел именно её имя. Словно ребёнок, столкнувшийся с кошмаром и бегущий в спальню к матери. И она вспоминает лицо с ненароком выступившими слезами, с покрасневшими щеками, округлившимися глазами. Его безумно быстро колотящееся сердце. Её сильный мальчик по ночам взывал от страха, что снова убьет кого-то. Сколько в итоге они погубили жизней этой революцией. Сколько надежд, подкреплённых их словами и действиями, были жестоко растоптаны. Пускай днем Лололошка был сильным лидером, ведущим за собой, по ночам он обнимал холодный модуль Райи Прайм и звал её в своих снах, лишь бы она была рядом. И только Райя из всех присутствующих знала, как сильно Лололошка ненавидел себя. Каждый день его бренного существования был полон пустых обещаний самому себе, друзьям, всему миру. Завтра будет легче. Я обязательно приведу их к свету, чего бы это ни стоило. Это была самая гнусная ложь из всех, что он говорил себе. А Лололошка врал себе постоянно, пытаясь убеждать в этой лжи и других. — Рано или поздно я уйду, — говорил он себе раз за разом. — Зачем мне создавать узы, которые позже обязательно причинят боль? И каждый раз он заводил дружбу крепче предыдущей, да и ту не забывал укреплять, так, что её никакими бедами не разорвать, даже смертью. Лололошка ненавидел себя, но ещё сильнее любил всё то, что пытался спасти. Может, он был убеждён, что спасение окружающих спасёт и его? Может, это и правда был суицид, такой желанный их другом, а они все лишь глупцы, отрицающие очевидное. Это был крик. Крик о помощи. Первый и последний, который повстанцы услышали. Хотя, пожалуй, ему было бы куда проще броситься под пулю ещё раньше. Шансов было миллион. Но он «выбрал» именно тот, где судьбоносная пуля решала судьбу двух друзей, принимая решение, кто умрёт. Кейт всё вспоминала, как при ней Ло перевязывал ранения, о происхождении которых всегда молчал. Регулярно она помогала ему, потому и могла увидеть множество всевозможных шрамов. Первое время она даже думала, что Лололошка сам себе причинял эти увечья. А потом всё же она поняла, что Ло сам собой постоянно рискует. А шрамы — это следы образа жизни, который он вёл, кажется, задолго до жизни бок о бок с ними всеми, ведь Кейт не может вспомнить, чтобы Ло вёл себя как-то иначе. В её глазах уверенно рисовался образ Лололошки-альтруиста, ставящего чужую жизнь превыше всего, превыше своей собственной. Калеб невольно вспоминает слова, что Лололошка произнёс во время совместной прослушки винила. Такая безмятежная обстановка, прерванная вопросом: — Калеб, а что ты будешь делать, когда я уйду? — тихое обращение, еле слышимое через громкую музыку. — Если я завтра умру, то ты вспомнишь про этот вечер? И хоть тогда Калеб не ответил, ведь вопрос выбил его из колеи, а Ло не дал даже минуту на раздумье. Прервал шуткой и яркой улыбкой, так и забылся этот вопрос. Но, вспоминая сейчас этот вопрос, Калеб с твердой уверенностью может сказать: "Да, Ло, я вспомнил этот вечер, когда тебя не стало Хватит мучить, хватит терзать наши души. Просто вернись. Разве это так сложно? Для тебя ведь нет ничего невозможного." Хейли вдруг вспомнила расстроенное лицо мальчика, опечаленного поражением своего поселения в первом для него соревновании. Однако вскоре, встретившись с ней, одной из победительниц, глазами, тот вдруг преисполнялся гордостью. До изнеможения искренней. Она также вспоминала ночь, когда Лололошка остался у неё после первого подавленного восстания на фестивале газировки, вспоминала его встревоженное выражение лица, в этот вечер обеспокоенные не своей жизнью и сохранностью, а судьбами прочих повстанцев. Просто дело то в том, что именно он был негласным лидером их движения. Лишь сейчас, вспоминая его до череды всех этих событий, Хейли не представляет то, как этот мальчик мог вести за собой столько людей. И только у Шерон не было подобных воспоминаний о Лололошке. Она не успела создать их. Только и оставалось благодарить его за то, что он дал добро на отношения с Раданом. Поддержал самого дорогого для неё человека. Спас его. Радан, осмотревший вдруг всех присутствующих, осознал, что все они молчат. Молчат так, словно то, с чем покойник так старательно боролся, в этот момент закрыло их рты, некогда кричавшие идеи о свободе в унисон друг с другом. От этой мысли искра в миг вспыхнула в его глазах — замолкнув сейчас, они потушат в себе всё то, что Ло разжигал в их душах. Одна рука вдруг потянулась к закрытой недавно крышке гроба, а вторая следом ухватилась за голубой шарф, с шелестом разматывая его с шеи героя. В этот момент то, что ни сами имперские не переодели его в похоронный официальный костюм, ни дали того сделать им самим, показалось единственным благом, сотворённым их грязными руками. Глаза ненароком скользнули к уже не вздымающейся груди покойного, на коей осталась засохшая кровь, контрастирующая со светлой кофтой, под коей покоилось злосчастное огнестрельное ранение. Не меняясь в выражении лица, Радан закрывает короб, теперь уже точно навсегда, подходит к надгробию Лололошки и завязывает этот самый шарф на нём, прямо на глазах священника, укрытого тенью древа. — Мы не забудем его так легко, так ведь?! — вдруг разрезает тишину его громогласный возглас, подобный их былым протестам на улицах Альт-Сити. Головы повстанцев поднялись, устремив взгляды, заражённые его уверенностью, на собрата. — Так пусть этот шарф станет нам напоминанием! Напоминанием о том, что мы обязаны ему стать лучше. Обязаны пронести его благо в будущее, несмотря ни на что! — Вы, конечно, потрудились хорошо, молодой человек. Поддержали своих друзей в такой тяжёлый час. — проговаривает священник, явно похмуревший от контекста. Ему будет на кого настучать в рапорте. — Пусть полубогини освещают ваш путь. Империя благородно поможет с вашим горем. — Ну конечно же, как может быть иначе, промелькнуло в голове Радана. — Меня просили передать вам, что, если вы захотите обратиться за психологической помощью, то Империя предоставит вам скидку. Никто не должен отставать один с таким горем. Никто из повстанцев не смотрел на то, как тело Лололошки закапывают. Они и не слушали все последующие речи священника. Им было плевать на психологическую помощь, которая им предоставиться по символическим скидкам. Они потеряли слишком много. То, чего Империя, даже попытавшись, не возместит им. А может быть священник обращался и не к ним, а к Лололошке, в попытке оскорбить его труд и попытки изменить этот строй.

Это всё не важно.

Важно было то, насколько Хейли отчаянно сжимает руку Кейт, сколько усилий прикладывает, лишь бы улыбаться, смотря ей в глаза. Руки обеих дрожали от переживаний, но в этом горе они были не одни, а как минимум вдвоём, потому в ответ Кейт не могла не улыбаться, несмотря на солёные дорожки на щеках, уже раздражающих нежную кожу. Важно было то, как Шерон в непривычно поддерживающей манере обнимает своего Радана и утыкается ему в плечо. Плечо, которое ранее скрывало её от всех опасностей, словно стена, вдруг опускалось. В этот момент защита нужна уже ему. И девушка ни в коем случае не отказывает ему в этом. Она что-то шепчет Радану на ухо, на что тот спокойно поднимает глаза на неё, смывая накопившийся гнев волнами её нежности. Но всё же ее парень не может не обратить внимание на стук сырой почвы по дереву — лопата постепенно скрывает покойного от внешнего мира. Важно было то, как Ванесса стоит напротив Лионеля в надежде облегчить его ношу улыбкой. Пожалуй, впервые ему было так тяжело — не физически, к труду он привык, а морально. Закапывать своих детей всегда кратно сложнее. Даже неродных. Важно было то, как Калеб и Кавински держались вместе, отдавшись скорби по человеку, который понимал их лучше кого-либо, по-своему приняв их пороки. Он поставил точку на их мнении о мире, о прогнившей системе, которой они больше не могут подчиниться. Из принципов, из уважения. И важнее всего было то, как программа Райи сбоила, как шаблоны поведения рушились, она скорбила не от прописанной строчки кода, а той самой душой, вложенной хозяином, остатками Райи Абер, о трагичной судьбе которой этому миру не узнать. Душой, которая потеряла своего мальчика и будет вынуждена смириться тем, что ей тоже придётся уйти. Но она смотрела на последние оплоты "Сияния" и старалась сохранять пиксельную позитивную мордашку. Ту же, что встречала каждого повстанца в самых тяжёлых ситуациях, в бункерах, на перестрелках, в медблоках. Она гордилась ими всеми. Сегодня каждый из них был силен и проявил мужество, на котором держатся их идеи. Надежда на то, что их настрой не будет сбит или стёрт в будущем противостоящей властью, разгоралась в её сердце. Они уходили, оставляя Лололошку позади. Наверняка, у них было ещё много дел, которые нужно было завершить. Кому-то решить административные проблемы - поселение не может существовать без комиссара, кому-то просто прорыдаться. Но Радан замер, оборачиваясь назад, пока каменная плита с повязанным на ней шарфом ещё не слишком далеко. — Прощай, Лололошка. — напоследок шепчет мужчина с дрожащим голосом, перед тем, как развернуться и больше никогда не возвращаться на этот холм. Последние силы ушли на то, чтобы сдержать надвигающуюся истерику. — Ты был замечательным другом, братан. Голос Радана не достигал могилы друга. Ветер забрал каждое слово, до единого, унося их далеко-далеко, за пределы купола, за пределы материального мира. Возможно, однажды получатель таки получит эти злосчастные слова, которые ему были так необходимы при жизни. Когда-нибудь Лололошка вернётся. В виде другого человека, под другим именем, с другой судьбой. По крайней мере, надежда на это поселится в душе его друга на долгое время. Надежда на то, что он всё же передаст своё откровение кому-то с тем же нравом, что у Лололошки. Надежда на то, что он встретит хоть кого-то с такими же горящими глазами, лучезарной улыбкой. Что угодно, лишь бы Лололошка узнал, что он был хорошим другом. Однако, осознавание собственной никчёмности корёжило Радана настолько сильно, что заставляло сжимать кулаки с новой силой и отвращением к самому себе. Поступать вот так с чужим человеком, лишь бы до Ло дошли подобные слова? Эгоистично. Этот человек никогда не будет тем самым Лололошкой, прошедшим с ним такой путь.

И всё равно в этой ненависти к себе я понимаю одно: стоит мне навсегда уйти отсюда, и я буду обязан отпустить его. А в голове только один вопрос, на который мне никто не ответит: как можно отпустить человека, которого ты называл братом? Разве можно просто так разорвать всё то, что нас связывало?

Мне нужно было во многом ему признаться. Начиная с того, почему я его ненавидел и почему он стал для меня всем. Лололошка был всем не только для меня. И в этом длинном, странном имени, которое носил один человек на всём свете, смешались все возможные эмоции. Отвращение, ненависть… и, сука, бесконечная любовь с восхищением. И ни один человек не заставлял меня настолько сильно собой восхищаться, чтобы я возненавидел сам факт его существования.

Это страшно.

Страшно, когда твои близкие умирают на твоих глазах, а ты не способен даже подобрать правильных слов.

Но он ведь не один, верно? А что ему говорить другим? Тем, кто привык, что Радан не способен на грусть, лишь на островатые шутейки. Что Радан глупый. Что Радан не умеет быть другом. Что он Радан. Все вокруг словно только и говорили, что он обязан быть кем-то, кем он никогда и не являлся. Несмотря на то, что настоящий Радан не любит шутить. Настоящий Радан хочет плакать. Плакать каждый божий день, но кому не плевать на это?

Разве кому-то есть дело до чувств какого-то там Радана? Нет. И я это знаю слишком хорошо. Никто ведь не спросит меня, что я потерял в этот день, кроме лидера. Я потерял брата. Я потерял друга. И разве хоть один человек сможет сказать Кейт или Кавински, что я так больше не могу, потому что скорбь о Ло становится невыносимой?

Им тоже тяжело, я понимаю. Но носить образ глупого весельчака, который обязан шутить, — это невыносимо. Мне ведь тоже больно. Почему нет того, кто подойдёт и скажет, что понимает меня как самого себя? Я хочу, чтобы меня вытащили из этого болота, которое начало затягивать меня, стоило этому комиссаришке закрыть глаза.

Почему он ушёл? Почему позволил нам остаться с этим дерьмом один на один? Лололошка должен был помочь. Разве не ему лучше всех известно, как невыносимо жить за счёт другого?

Невыносимо жить и хоронить всех, кого ты когда-либо знал. Сколько революционеров погибло на поле сражения, и скольким теперь придётся скрывать свой бунтарский нрав.

Это нечестно.

Нечестно, что Лололошка умер.

Нечестно, что его похоронили так, запятнав всю его честь и гордость. Он не заслужил такой судьбы. Никакой человек не заслуживает этого.

Нечестно, что вся революция обернулась крахом.

Нечестно, что его приключения встретили свой конец в таком жалком мире.

Нечестно, что все те, кого я мог называть братом, ушли.

Нечестно, что я остался один.

Нечестно, что нет таких слов, которые могли бы описать эту боль.

Нечестно, нечестно нечестно, нечестно, нечестно нечестно, нечестно нечестно

нечестно, нечестно!

Сияние стало пеплом, который не сумеет воскреснуть подобно Фениксу. Как избавиться от мысли, что это моя вина? Ведь, если бы Лололошка выжил, то все было иначе.

И в голове только одно ебучее "если".

Если бы он не решил меня спасти, то все сложилось бы иначе. Лололошка был лучше меня во всем, так какого, блять, черта он решил, что имеет право выбирать, кто достоин жизни, а кто нет? Кто внедрил ему мысль, что его жизнь

менее важна, чем моя?

Если бы я просто не родился в этом мире, то Лололошка смог бы спасти всех. Империя бы пала. Все были бы счастливы.

И ответом на всю эту ненависть к себе и к Ло стал маленький цветочек, боязливо прикрывающийся листвой старой яблони, который каким-то неведомым образом смог привлечь внимание Радана. Он смог прорости на древе, которое кличили бесплодным. "Значит, не все потеряно" - от этой мысли бывшему повстанцу захотелось рассмеяться. То, что посчитали мёртвым, наплевало на мнение окружающих и всё же дало свои плоды. Символично настолько, что Радан готов поклясться - это мёртвый комиссаришка передаёт ему "привет".

***

И сколько ни думай о том, меняет ли человека скорбь, ответ остаётся очевидным. У Лололошки было лишь одно желание — чтобы его друзья навсегда остались такими же добрыми, какими он их знал до конца своей жизни. Изменились ли повстанцы после его гибели? Ответ на этот вопрос остаётся за вами, читатель.