Там, где всегда ветрено

Сановитая, но уныло-омраченная мисс Пенхаллигон — или фрау Пенхаллигон, как сама она просила себя звать — возникла у входа в столовую. Экономка, облаченная в строгое черное платье и белоснежный подпоясанный фартук, чей крахмальный воротничок подпирал пухлые, нездорово румяные щеки, придавая и без того невозмутимому лицу выражение некоторой скорби, тяжело позвякивала массивным серебряным подносом с завтраком. Кавех спустился в столовую минутой ранее, никак не ожидая подобной спешки — стоило ему занять свое место за столом — фрау Пенхаллигон подорвалась бежать на кухню за едой — викарий Хайтам на это не повел и бровью, удерживая в руках черную бархатную библию. Фрау Пенхаллигон беззвучно скользнула по ковру и водрузила тарелку на стол с тихим звяком — на фаянсовой тарелке с синим цветочным узором лежала глазунья. Рядом, в крошечной фарфоровой пиале, таяло золотистое масло, а на серебряном подстаканнике дымился чай. К завтраку полагались и более существенные блюда: несколько ломтиков обжаренного хрустящего тоста, томленные в собственном соку грибы и два небольших сосисочных баранка — так называемые «свиные бэнгеры», чья упругая оболочка могла издать легкий свист при проколе вилкой. — Gesegnete Mahlzeit, — произнесла миссис Пенхаллигон, расставляя столовые приборы в нужном порядке на выстиранной свежей салфетке. Ее голос звучал практически глухо, похрипывающе, — Рыбаки говорят ожидать шквал к полудню. — …Хорошо. Она отступила на шаг, сложив руки на переднике, готовая в любой момент подлить кипятку из томящегося на буфете медного чайника — Кавеха это странно настораживало — несмотря на сытный, свежий завтрак под таким пристальным вниманием аппетит терялся. Хайтам, сидевший спиной к свинцовому свету заоконного тумана в своих темных, монашеских одеждах все также не поднимал глаз от разворота Библии, когда его голос — ровный и негромкий — разрезал утреннюю тишину: — Фрау Пенхаллигон, сделайте одолжение, присядьте, — произнес он, и его пальцы медленно перелистнули страницу, — Ваша привычка стоять над душой может смутить нашего гостя. Мы не на службе в церкви, — женщина замялась, сжимая руками фартук, — Сядьте же наконец-то. Кавех, почувствовав неожиданную помощь со стороны, поспешил кивнуть в сторону викария. Но тот оставался недвижим, словно высеченный в прибрежной скале монумент; его профиль был обращен к тексту, а не к людям в комнате. Даже в тот момент, когда экономка беззвучно заняла насиженный стул в углу столовой, мягко шурша складками платья, Хайтам, казалось, оставался полностью поглощенным чтением. Лишь плавное движение его запястья, поправлявшего очки, сползшие на переносицу, нарушало полную неподвижность фигуры. Кавех, оставшись наедине с подносом, на мгновение задержал взгляд на аппетитно дымящихся блюдах. Строгие правила этикета и деланной кембриджской торжественности, вбитые в него годами обучения, требовали неторопливой чинности, но аромат подрумяненных сосисок и яиц звучал очень соблазнительно. Он взял нож и вилку — отрезал аккуратный кусок, прокручивая тот на языке и медленно разжевывая сочное мясцо — но уже следующий кусок отправился в рот чуть быстрее. Пальцы сами потянулись к хрустящему тосту, обмакнули его в желток, и Кавех, поймав себя на этом, смущенно замедлил движения. Он тщательно пережевывал, сидя прямо, как подобает джентльмену, но взгляд его снова и снова возвращался к тарелке. Грибы, томлёные в травах, он ел почти с благоговением, сметая остаточный соус ломтиком хлеба. Когда на тарелке не осталось ни крошки, он с легким вздохом удовлетворения взял льняную салфетку. Тщательно, уголком, вытер губы, стараясь вернуть лицу выражение спокойной собранности. Но румянец на щеках и едва заметное движение, с которым он отставил чашку с чаем, выдавали искреннее наслаждение. — Вы, я вижу, закончили с завтраком, — произнес викарий Хайтам, аккуратно прикрыв Библию и приложив разворот страницами к углу стола. Его пальцы на мгновение задержались на корешке, будто отпуская священный текст с неохотой. — Ну, в общем-то да… Спасибо большое, — Кавех поспешил отложить салфетку, — Фрау Пенхаллигон, это было по-настоящему вкусно. Экономка встрепенулась, резко вскинула голову, затем, осознав комплимент, судорожно подбоченилась и сверкнула едва заметной улыбкой, спрятав ее в складках своего передника: — Что вы, что вы, не стоит благодарностей… — Нет, нет, я совершенно серьезно! Это едва ли не лучший завтрак в моей жизни. Знаете, нечто подобное по вкусу я пробовал разве что в Шотландии — там сосиски готовились по-особенному, из потрохов, сваренных в бараньем сычуге, с добавлением лука, овсянки и сала… Хотя, конечно, ваши им ничуть не уступают, даже… — Мне искренне жаль прерывать эту оживленную беседу о кулинарных изысках, — вступил Хайтам, складывая руки на столе. — Однако я полагаю, нам стоит обсудить учебные вопросы именно сейчас, дабы не вторгаться в ваше педагогическое время позже. Ни мне, ни вам не принесет пользы подобное промедление. — Если уж вы так настаиваете, я готов вас выслушать, — Кавех отчетливо выделил голосом последние слова, с легким стуком расставляя посуду на поднос, который уже протягивала фрау Пенхаллигон. Их взгляды пересеклись и скользнули в разные стороны, и экономка, словно почувствовав нарастающее напряжение, поспешно ретировалась из столовой, не задерживаясь в ней ни на секунду. Оставшись наедине с викарием, Кавех откинулся на резную дубовую спинку стула, чувствуя внутри привычное для раннего недоброго утра раздражение. Пальцы его непроизвольно сцепились на коленях. — Я имел возможность ознакомиться с вашей учебной программой, — раздался ровный голос Хайтама. — Разумеется, ознакомились, кто бы сомневался, — ответный голос Кавеха прозвучал сухо. — Ожидалось, что новый преподаватель проявит чуть больше вежливости и расположения, — Хайтам не изменил интонации, — Тем не менее, вернемся к делу. Я видел программу и хотел бы попросить вас внести в нее некоторые коррективы. Кавех криво усмехнулся, грудь его вздулась от возмущения. Ему хотелось парировать — он мог бы быть куда более располагающим, если бы их беседа с самого начала носила иной характер. Годы обучения, безупречно составленный план, утвержденный лучшими методистами Кембриджа — он не видел причин менять то, что было и так идеально сбалансировано. С чего вдруг это понадобилось священнику? Но Кавех сдержался, кивнул головой, показывая, что готов выслушать дальше. — Вы ведёте с детьми курс истории Англии. Учебник, признаться, составлен вполне грамотно. Я готов пожертвовать часом послеобеденных молитв, чтобы вы могли посвятить это время занятиям по местной истории — по крайней мере по вторникам и четвергам, — Хайтам сделал почти незаметную паузу, прежде чем добавить, — И, дабы развеять ваши возможные сомнения, отмечу — это просьба родительского комитета, а не моя личная инициатива. — Позвольте уточнить, — сказал Кавех, выдерживая взгляд Хайтама, — У меня нет ни учебников, ни методических материалов по этому предмету. Даже если экземпляр найдется в вашей библиотеке — разве его хватит на весь класс? Прежде чем вводить новый курс, мне необходимо детально изучить материал по местной истории… Вернее, регионоведению. Кроме того, как абсолютно новый предмет он требует официального утверждения… — Вы излишне усложняете. В церковной библиотеке имеется единственный экземпляр. Вы можете взять его, ознакомиться и подготовить материалы в удобные для вас сроки. Если потребуется — дети будут вести конспекты. Однако родители ожидают введение дисциплины до конца декабря — начала января. То есть в течение этого месяца. Если вы, разумеется, в принципе справитесь с этой задачей. Кавех почувствовал, будто по его профессиональной гордости прошлись сапогами. Он недовольно моргнул, изучая Хайтама с головы до талии, виднеющейся из-за стола, затем резко поднялся на ноги, поправляя сбившуюся в утренней суматохе одежду, чтобы успокоить себя и задержаться на короткое время подле Хайтама. — Подготовка учебных программ — моя прямая обязанность. Зайду за учебником после занятий. Будьте так любезны предоставить книгу. — Естественно. Благодарю за понимание. — Всегда рад уделить вам минуту-другую. А теперь, если позволите, я поспешу в класс. До скорых встреч. — И вам благословенного дня. — Хорошего дня, фрау Пенхаллигон! — крикнул Кавех в глубь дома, набрасывая на плечи подбитое мехом пальто и закутывая белокурую голову шарфом с вышитым кембриджским гербом — ответа, впрочем, совершенно не ожидая. Экономка была тихой и немногословной женщиной, особенно сильно зажимаясь и угасая в присутствии преподобного Хайтама. Его наличие и отсутствие в доме вообще было главным показателем всеобщего настроения. Едва Кавех распахнул дверь, как ноябрьский ветер, от которого леденела кровь, с силой ударил ему в лицо, принеся с собой солоноватый привкус моря и рыбьей чешуи — погода на улице, стоит сказать, была по-настоящему «сказочной». Если октябрь казался Кавеху по приезде лишь промозглым и невзрачным — ноябрь в Порт-Гримморе был настоящим унынием, он словно окончательно подавлял собой все хорошее, что мог показать глухой рыбацкий городок. Воздух становился тонким и острым, словно стекло, у берега намерзал толстый слой припая, сковывая песок и волны хрупкой белой коркой. Скалы, обычно тёмные и угрожающие, обрастали скользкой наморозью, а пожухлые растения покрывались инеем. Снег почти не шел, но в те моменты, когда он начинал падать с неба, Кавеху казалось, словно ему на голову насыпают прах или табачный пепел. Солнце неукоснительно пряталось за тучами, не вылезая, а о приближении вечера можно было догадаться лишь по тому, как в сгущающихся сумерках зажигались редкие уличные фонари — их желтые пятна света едва рассеивали мрак. Все было блеклым и печальным, оскоминой расползаясь во рту, стоило только сделать глубокий вздох. Кавех, сжавшись от холода, глубже уткнулся в шерстяной шарф, пахнувший камфорой, и твердо ступил на обледеневшую дорогу. Он с трудом подавил внезапное, почти непреодолимое желание прогулять свои же уроки, чтобы остаться в комнате с книгой и чашкой чая. Единственное, что его, пожалуй, действительно останавливало — наличие в доме Хайтама, и дети, наверняка вновь пришедшие в класс раньше положенного времени. Кавех уже успел с этим свыкнуться — дети появлялись в классе за полчаса до начала урока, и как бы сильно Кавех не пытался убедить их, что столь ранние визиты ни к чему, ученики неизменно появлялись в полном составе — сонные, зевающие, но до ужаса пунктуальные. Порт-Гриммор был невелик, и даже от самого дальнего дома до школы дорога занимала не больше четверти часа. Родители — как предполагал Кавех — ну разве захотели бы дети по собственному желанию покинуть дом настолько заранее — заставляли детей идти на учебы заблаговременно. Сам Кавех, вспоминавший свои детские годы не без сладостной тоски, стоило подвернуться в юношестве под руку удачному шансу — сразу же сбегал с занятий, или, что бывало чаще — заявлялся на них с опозданиями и глупыми выдуманными отговорками. Ветер трепал пряди волос, собранные в аккуратную короткую косу, пока Кавех, преодолевая порывы, поднимался по склону холма. Церковь, будто вросшая в его вершину, с холодным высокомерием взирала на учителя. Она была старше не только самого Кавеха, но и всего Порт-Гриммора— ее стены, сложенные из разномастного кирпича и дикого камня, хранили память о веках. По весне и в теплые месяцы осени здание почти полностью скрывалось под густым покровом плюща, но теперь, с приходом холодов, листва засохла и осыпалась, обнажая древнюю кладку и устилая тропу пожухлой стоптанной опалью. Как успел узнать Кавех от местных рыбаков в трактире, именно церковь положила начало поселению — она стояла здесь, когда вокруг были лишь скалы и море. Чем выше Кавех поднимался — тем сильнее расступался пред ним туман, густой белизной обволакивая черепичные крыши и флюгеры, чьи силуэты едва угадывались. Наконец, продрогший до костей и подгоняемый ветром, Кавех шагнул внутрь, не сбавляя шага по направлению к своему классу. И — как ни странно — дети уже сидели на своих местах. Их пристальные взгляды устремились на него, едва Кавех пересек порог кабинета. — Доброе утро, класс. — Доброе утро, учитель, — прозвучал хор юношеских голосов. — Кто хочет ответить у доски домашнее задание? В воздух взметнулись все до единой руки. Кавех, тяжело вздохнув, наскоро скинул пальто, оставив его висеть на спинке стула. — Эмма, — он кивнул хрупкой девочке у окна, выбирая ученицу наугад, — Покажи нам свое решение. Этот день обещал быть весьма и весьма долгим.

***

Учебник викарий Хайтам передал ему, как и было условлено, после занятий — в церковной библиотеке. Сама церковь, несмотря на кажущуюся простоту, вмещала в себя целый лабиринт помещений: учебный класс, просторную молельную залу, тесную исповедальню и вот эту самую библиотеку — узкое, заставленное шкафами помещение, где пахло старой бумагой и воском. Длинные ряды стеллажей теснились под самой крышей, а доступом к верхним полкам служила короткая лесенка на колесиках, которую приходилось передвигать от шкафа к шкафу. Большинство книг не отличалось разнообразием: медицинские отчеты, пожелтевшие некрологи, устаревшие документы, справочники и детские учебники. Лишь небольшая часть была отдана под разнообразную литературу, в том числе и христианскую. Учебник по регионоведению — или, скорее, сборник сказок, как мысленно окрестил его Кавех, выглядевший в книге несколько рисованных иллюстраций — оказался толстым, многослойным томом в переплете из странной на вид кожи, которая сохранила свой неприятный, мерзковатый запах. Держать его при себе было крайне отталкивающе. — И вы хотите, чтобы я преподавал по этому? — Кавех с отвращением протянул книгу Хайтаму, но тот на нее даже не взглянул, словно введение нового предмета, о котором просил родительский комитет, с этого момента переставало быть его проблемой. — Разве с ним что-то не так? Или вы судите лишь по внешнему виду и паре бегло осмотренных страниц? — Вы уверены, что это вообще учебник по истории? — В этом вы можете убедиться самостоятельно. На этом разрешите откланяться — меня ждет паства. Хайтам вышел из библиотеки, и полы его сутаны взметнулись, шелестя в такт шагам. Кавех остался с книгой один на один — держал ее перед собой на вытянутых руках, словно опасался, что том осквернит его своим прикосновением. Однако долго стоять на одном месте Кавех тоже не мог — книга тяжелела в руках, напоминая о себе не только весом, но и исходящим от нее холодом. Сжав зубы, он сунул ее под мышку и поспешил прочь из библиотеки, решив вернуться к себе через улицу. Идти через молельную залу не хотелось — сквозь стену уже доносились первые звуки начавшегося богослужения, и он не желал никому мешать. Присоединяться — так уж тем более. Не то чтобы Кавех не считал себя верующим — считал, иначе типичному английскому джентльмену было никак нельзя. Многие его сверстники по университету, да и видные ученые-современники, уже безбоязненно отворачивались от веры, обращая взоры к прогрессивному атеизму — виной тому были набиравшие в академических кругах силу позитивизм и материализм. Кавех, как и все, посещал лекции Дж. Э. Мура, читал Рассела и следил за публичными дискуссиями, однако относился к новой моде неоднозначно. Его мать, к примеру, была христианкой искренней и строгой, самой добропорядочной женщиной из всех, что знал Кавех. Именно она когда-то в детстве поселила в его сердце и любовь, и веру. Но вера их домашняя была тихой, расхлябанной и уютной. Они ходили в церковь в двух случаях: на праздники и на похороны — Кавех сохранил эту привычку, перенес ее и во взрослую жизнь. Он верил в Бога, но ничего у него не просил и не ждал. Кавех верил в Бога так же, как верил в существование солнца за сплошными тучами, ветра, что гудит в печных трубах, и океана, чье дыхание он чувствовал здесь даже сквозь стены, — то есть принимал это как данность, без особых размышлений и потребностей. Преподобный Хайтам, надо отдать ему должное, ни разу не осудил его за это прямо. Он несколько раз приглашал его на службу, но Кавех, ссылаясь то на мигрень, то на расстройство желудка, то на срочную проверку тетрадей, вежливо отклонял приглашения. Он лгал о причинах отказа с абсолютно честным, непроницаемым выражением лица. А даже если бы Хайтам и осудил его — что значило бы это осуждение? Кавех, пожалуй, смог бы проигнорировать его без особых угрызений. В конце концов, Хайтам, казалось, находил поводы для молчаливого порицания в вещах, куда более приземленных: в том, как Кавех держал перо, в выборе им рубашки, в самой манере чуть более громко дышать в тишине столовой. Его взгляд, холодный и оценивающий, умел осудить сам факт твоего существования в его пространстве, так что формальные претензии относительно посещения богослужений терялись на этом фоне, как капля в море. Кавех обошел здание по кругу, вернувшись к той же входной двери, с которой начинал свой рабочий день. В классе его встретили идеально сдвинутые рядами парты и его же собственное пальто, одиноко висевшее на спинке стула. Он накинул его на плечи, устроился поудобнее за учительским столом, достал новую тетрадь и перьевую ручку, готовясь погрузиться в первую главу так называемого учебника. Книга открылась с тихим шелестом. Кавех провел ладонью по страницам — таким древним, что казалось, будто они вот-вот рассыплются в прах у него под пальцами. Пахло не просто старой бумагой, а чем-то сладковатым и неприятным, как запах тления. Сцепив зубы, он придвинул к себе тетрадь, обмакнул ручку в чернильницу и начал читать, вглядываясь в выцветшие рукописные строки.

Часть 1. Prologus.

О рождении Сомнений.

Воистину, писано есть в сердцах людских, что Бог сущий от века пребывал в одиночестве своем, и что не было прежде Него ни неба, ни земли, ни света солнечного, ни дыхания ветров. И по воле Его явилось все сущее, и последним из творений Его стал человек.

И говорили старцы, что род человеческий произошёл от плоти Божьей, от кости Его, от дыхания уст Его, и был создан по образу и подобию Его, дабы служить Ему и славить имя Его во веки веков.

И возносили люди молитвы свои к небесам, взывая о ниспослании урожая, о богатстве и процветании, о чадах здоровых и о долгих летах жизни. Но голоса их тонули в безмолвии, и не было ответа им, ни знамения, ни утешения.

И тогда закралось в сердца их семя сомнения, и уста их изрекли:

Кто свидетельствовал, что Бог, коему мы молимся, существует?

Кто поведал нам, что именно Он создал небо и землю, свет солнца и воздух, что вдыхаем мы?

Кто утверждал, что Владыка наш всемогущ и всеведущ?

Ибо если бы был Он всемогущ — отчего же не внемлет Он мольбам нашим? Если бы был Он всеведущ — отчего же допускает Он страдания наши?

Так родилось в сердцах их неверие, и обратили они взоры свои от небес к земле, и стали искать ответы в глубинах вод, в пламени огня, в шепоте камней и в тенях, что падают от луны. И началась эпоха вопрошания, ибо усомнился человек в том, что прежде принимал как истину.

И вошли люди в Огонь, ибо возжелали они мудрости, что сокрыта в сердце пламени.

Они взирали в раскаленные угли, вопрошая небеса, и искры молитв их возносились к безмолвным звездам.

Но огонь был милостив лишь к праху.

Обугливалась плоть их, текли, словно воск, очи их, и треща кости их становились пеплом.

И все же не отступали они, ибо жаждали узреть лик истины, даже если то будет последнее, что узрят их глаза.

И вошли люди в Тени, в чащи древние, где свет не рождался никогда.

Бродили они меж исполинских деревьев, что простирали ветви-копья, и терновник, словно персты скрюченные, путал стопы их и раздирал одежды.

Острые сучья вонзались в тела их, а из мрака возникали очи хищников, и алчные пасти пили кровь их, что струилась на почву, удобряя ее.

И слезы их орошали лесную подстилку, но не от боли, а от яростного желания докричаться до сути мироздания.

И вошли люди в Глубины Вод, отринув страх бездны.

Одни тонули, сокрушенные тягой пучины, другие же плыли вниз, в царство вечного мрака.

И достигли они дна, что было тверже гранита, и узрели они недра земли, и ядро ее, пылающее холодным огнем.

И тогда увидели они ЕГО — Сущего, что старше самой древности.

Он покоился во сне, что длится дольше, чем все династии и эпохи, и ждал часа, когда голос смертных воззовет к Нему.

Он ожидал мгновения, когда начнется Смертный Приговор, и уцелеют лишь те, кто, не отступив перед бездной, склонил выю перед Ним в немом признании.

И Море, видя верность сих избранных, вскормило их, словно мать-кормилица.

Оно дало им рыб своих, дабы стали они плотью от плоти Его, кровью от крови Его, частью океана, что есть колыбель и престол грядущего.

Вот я предстою пред Тобою, о Великая Бездна, о Мать-Пучина!

Я взываю из глубины души, иссохшей от воплей к небесам, что были глухи.

Раскройся предо мной, о Древнейший!

Поглоти плоть мою, ибо она бренна.

Поглоти свет мой, ибо он — лишь искра в ночи Твоего бытия.

Поглоти душу мою, да станет она каплей в океане Твоей воли.

Испепели меня в пламени Твоих глубин, исчерни меня тьмой Твоих тайн, испей меня, как испивают вино забвения.

Убей во мне все, что было человеком, и сделай меня Своим — частью Твоего вечного, безмолвного тела.

И так было, и так пребудет вовеки веков.

Ни власть земных царей, ни догмы богов небесных не имеют силы над Ним.

Ибо Он — прежде всего и после всего.

Он взирал на нас свыше — не с сияющих высот, но из самой сердцевины тьмы небесной, из той беспросветной черноты, где горят хладные огни забытых миров.

И Он снизошел — не в сиянии, но в безмолвии,

чтобы мы стали чадами Его,

рабами Его,

покорными Ему и верными Ему до скончания времен.

И рыба не иссякнет в сетях наших,

и урожай не согнется от гнили,

и род наш не пресечется,

доколе мы, сраженные величием Его,

падаем ниц и поклоняемся Ему.

Славься, Истина, что явила себя не в свете, но во тьме!

Да будет так.

Данный манускрипт был обнаружен в свинцовой шкатулке при закладке фундамента в Порт-Гримморе, графство Корнуолл. Пергамент датируется приблизительно XVI веком. Авторство остается не установленным, однако лингвистический анализ и упоминания в церковных записях позволяют с определённой долей вероятности приписать текст Элиасу Трегензи, первому старосте и основателю поселения. Кавех с силой захлопнул книгу — с гораздо большим энтузиазмом, чем открывал ее ранее. По его спине пробежала ледяная волна страха — того особенного, незнакомого доселе чувства, что возникает, когда невольно переступаешь запретный порог и касаешься того, к чему не следовало бы подходить вовсе. Кавеха затрясло: на спине выступил холодный пот, а пальцы, побелевшие от напряжения, предательски задрожали. «Я заглянул в глаза бездны» — вот что, прежде всего, пронеслось в его сознании. Он резко поднялся, и пальто соскользнуло с его плеч, безжизненно свалившись у ножек стула. Кавех зашагал по кабинету — туда-сюда, вдоль рядов парт, отмеряя шагами знакомое пространство. Руки его судорожно обхватывали собственные плечи, и он сам не понимал: пытается ли он таким образом согреться, защищая грудную клетку от сквозняка, пробивавшегося из щелей, или же инстинктивно пытается сдержать, унять дрожь, сотрясавшую его тело. «Подумай рационально», — судорожно успокаивал он себя, заставляя мозг работать. «Это всего лишь древний языческий текст. В нем нет ничего сверхъестественно страшного, ничего, чего ты не видел раньше. Ты читал сотни подобных в университете — «Атрахасис», «Теогонию», «Младшую Эдду», гелиопольский цикл, миф о Евриноме… Десятки текстов, куда более жестоких и мрачных». Но этот внутренний монолог не помогал. Все те тексты были для него артефактами, музейными экспонатами — иссохшими мумиями за стеклом витрины. А эта книга… Эта книга дышала. Ее слова словно пульсировали в такт шуму прибоя за окном, а образ Спящего на Дне ощущался не аллегорией, а зловещей, осязаемой реальностью, тяжелой и холодной, как галька, сжатая в кулаке. Внезапная, жгучая волна презрения поднялась в груди Кавеха, сметая прежнюю настороженность. И это — это— родители его учеников желали вложить в детские умы? Этот бессвязный, варварский бред, эту откровенную дьявольщину, приправленную дешевой поэзией? Горькая усмешка исказила его губы. Да лучше бы он вел с детьми дополнительные занятия по латыни! Да лучше бы они проводили три лишних часа на коленях в молельном зале, взирая на кроткий лик Распятия, чем хоть минуту с этой… Этой мерзостью! Его ученый ум, еще минуту назад трепетавший от суеверного ужаса, теперь возмущенно закипал. Как они смеют? Как они смеют предлагать ему, выпускнику Кембриджа, человеку просвещенному, опуститься до уровня каких-то темных, суеверных рыбаков и вносить эту скверну в святилище знаний? Он с отвращением отпихнул книгу к дальнему краю стола, словно она была ядовитой змеей. Нет. Этого не будет. Отлично. Если уж им так нестерпимо нужен этот новый предмет — он выпотрошит текст, выскоблит из него всю дикую поэзию и оставит лишь факты. В конце концов, его ученикам абсолютно все равно, в какой форме преподносятся знания — они останутся такими же безучастными, будут ли они слушать языческие гимны или университетскую лекцию. А его собственная гордость — или, если признаться честнее, та странная, глубокая тревога, что скреблась под ребрами, — ни за что не позволит ему пересказывать бредни первого параграфа в их первозданном, одурманивающем виде. Всю эту многословную архаику, весь этот псевдомистический ужас можно было ужать до одной-единственной строчки. Кавех с силой сжал в пальцах ручку и крупными, четкими буквами вывел в лекционной тетради: «На раннем этапе развития общины местные рыбаки исповедовали архаичные анимистические верования, включавшие культ некоего существа, ассоциируемого с морской пучиной, до принятия монотеистической доктрины.»

***

Хайтам поймал его на выходе из церкви под вечер — окончание службы почти совпало с концом рабочего дня Кавеха. Тот, яростно пытаясь откреститься от прочитанного, взялся проверять тетради, затем — контрольные, а после — материалы на понедельник. Книгу он решил оставить в кабинете: тащить старинную рукопись по раскисшим дорогам без надежной сумки казалось рискованно, и он уговорил себя схоронить ее в нижнем ящике учительского стола до понедельника. — Как прошел ваш день? — спросил Хайтам, в его тоне сквозила скорее дежурная вежливость. — Могло быть и лучше, — Кавех плотнее замотался в шарф, укрываясь от непогоды. Конденсат скапливался на изнанке шерсти, и, стоило ему высунуть нос, ветер обдувал влажное лицо ледяным дыханием. — Вы сами-то читали то, что вручили мне? — Книгу? Да, читал. — И вы действительно хотите, чтобы я преподавал это детям? — Не я, а родительский комитет. Я же воздерживаюсь от вмешательства. — Но это же полнейший бред! Я, конечно, постараюсь адаптировать текст… Но сделаю это с огромной неохотой. Чтобы вы знали. — Как я уже говорил — это более не моя забота. Они спускались по мокрому склону холма, переступая через чахлые кусты синеголовника. Неожиданно близко, почти как старые приятели. Надо отдать Хайтаму должное — он не произнес больше ни слова, лишь изредка бросал на Кавеха быстрые взгляды, но в целом вел себя куда приятнее, чем обычно. Они спускались все глубже в долину, и вскоре пожухлая трава, припорошенная снегом, сменилась каменной тропинкой, ведущей в проулок между домами. Справа, поодаль, высился дом викария — двухэтажное солидное здание, чуть более ухоженное, чем остальные строения в городке. Слева же, тесно прижавшись друг к другу косыми боками и спинами, ютились обычные жилые дома — в основном рыбаков и местных фермеров, обрабатывавших весной большое поле в пару десятков акров; урожай там был скудным: морковь, репа, шпинат да редис. Рядом стояли пара магазинов — швейная мастерская и мясная лавка, а также просторный паб, где по вечерам собиралась большая часть горожан. Кавеха здесь знали и даже в какой-то степени уважали, особенно после того, как он однажды за ночь опорожнил целый бочонок пива. — На этом мы, пожалуй, прощаемся. Хорошего вечера, — сказал Кавех, направляясь к тому самому пабу. — Ждать вас к ужину? — раздался за его спиной спокойный голос Хайтама. — Ни секунды, — бросил Кавех через плечо, — Планирую напиться в стельку и вернуться под утро. Он чувствовал, как Хайтам провожает взглядом его удаляющуюся фигуру, и радостно предвкушал долгожданный отдых. По-настоящему расслабиться учитель мог только в выходные, и вечер пятницы сулил ему сладкий сон до самого субботнего полудня. — Подождите. Кавех, не сбавляя шага, продолжил идти к пабу, сделав вид, будто ничего не услышал. Он даже принялся насвистывать под нос «Боже, храни Короля» — беззаботно, чуть громче, чем следовало, с вызывающим удовольствием жмурясь. — Я составлю вам компанию, — раздался у него за спиной спокойный голос. Кавех обернулся. Хайтам, отправившийся за ним следом, стоял в нескольких шагах позади, его темный силуэт четко вырисовывался на фоне тусклого вечернего фонарного света. — Забавная шутка, святой Отец, — Кавех почувствовал, как настроение начинает медленно падать. — Но юмор вам не к лицу. — Сегодняшний вечер не предвещает для меня никаких обязанностей. Не вижу причины не отправиться с вами отдохнуть. — Вам нельзя алкоголь. Или вы станете предаваться излишествам на глазах у своей паствы? — почти автоматически поморщившись бросил Кавех. — В пабе подают не только алкоголь, — парировал Хайтам. Настроение Кавеха, до этого приподнятое и беззаботное, заметно пошло на убыль. Впрочем, если уж Хайтам действительно решил пойти за ним, остановить его он не мог. Развернуться и уйти домой при всем честном народе означало бы признать поражение, а уступать Хайтаму Кавех не собирался ни в чем. Один лишь взгляд на знакомую обшарпанную стойку и дружелюбные лица завсегдатаев мгновенно вернул Кавеху подобие настроя. Он твердо решил: ничто — уж тем более никто — даже Хайтам — не омрачит его планы напиться. Паб внутри оказался куда приветливее, чем можно было предположить по его скромному фасаду. Помещение было невелико, но дышало особым уютом. Стены сплошь увешали пожелтевшие фотографии, газетные вырезки — о рекордном улове, о китобойном промысле, о кораблях, бесследно канувших в пучине. Мелькали среди них и диковинные украшения: высохшие рыбьи головы, вставленные в рамки вместо картин, и оплавленные бутылки, призванные, видимо, служить свидетельством особенно бурных вечеров. В зале царила приятная полутьма. Главным источником света и тепла был широкий камин, у которого уже грелись уставшие после долгого дня рыбаки. Редкие электрические подвесные светильники мерцали в дымном воздухе, но их сияние казалось блеклым и неестественным по сравнению с живым, танцующим пламенем очага. Два общих зала разделяла массивная дуговая арка из темного дерева. Кавех без колебаний направился в тот, где тянулась длинная, отполированная до блеска барная стойка. Хозяин заведения, Мори, встретил его привычным плавным кивком. — Кавех, и снова ты здесь. — Да-да, мне как обычно. — Сегодня достал с чердака вяленого тунца особого посола. Угощайся, заведение просит. — Мори протянул ему узкую дощечку с аккуратно нарезанными янтарными ломтиками. Кавех, с любовью глянувший на Мори, не мог не улыбнуться ему, удобнее растягиваясь на барном стуле. Казалось, будто на Хайтама, усевшегося по левую руку от Кавеха, намеренно никто не обращал внимания. Нет, с ним, конечно, здоровались — кивком, сдержанной улыбкой, тихим «добрый вечер, Отец Хайтам». Но люди тут же опускали глаза, поспешно отворачивались к своим кружкам или начинали оживленную беседу с соседями. Само его присутствие создавало невидимый холодный ореол, в котором затухали даже самые громкие и пьяные голоса. Веселье будто стыло на губах, стоило лишь кому-то заметить в углу темный силуэт викария. Закончив с заказом Кавеха Мори, с привычной невозмутимостью, предложил преподобному скудный выбор безалкогольных напитков: воду, мутный яблочный сок или легкий сидр, в котором алкоголя было меньше, чем в квасе. Хайтам кивнул, выбирая сидр, и поправил короткую колоратку на шее — белый воротничок, резко контрастирующий с черной сутаной, будто напоминал всем о его статусе даже в этой расслабленной обстановке. — Сидр, так сидр, — пробормотал Мори, наливая напиток в высокий бокал. Хайтам лишь слегка склонил голову в знак благодарности. Его пальцы обхватили бокал, но он не сделал ни глотка, словно сам ритуал обладания напитком был для него важнее его вкуса. Пиво в кружке Кавеха пенилось, играя золотистыми бликами в тусклом свете. Кавех смотрел на напиток сквозь толстые стенки бокала, медленно поднимая его и осушая большими, жаждущими глотками. После каждого он проводил тыльной стороной ладони по губам, смахивая солёную пену. Ему нравилось это нарастающее ощущение опьянения, когда тяжелые мысли понемногу таяли, а голова становилась легкой и пустой. Мори, молча наблюдавший за ним, подходил с медным жбаном и подливал еще, едва кружка пустела наполовину. Кавех лишь кивал, не в силах и не желая отказываться. Пиво у Мори было и впрямь особенным — с легкой умеренной горчинкой, оставляющей на языке терпкое послевкусие, с живыми игристыми пузырьками, что щекотали небо. С каждым глотком по телу разливалось приятное жарящее наслаждение, согревая изнутри и прогоняя пронизывающую сырость этого края. — Не могу поверить, что мы действительно сидим здесь вместе, — Кавех сделал большой глоток пива, смотря на Хайтама поверх края кружки. — Вам так уж полюбилось мое общество? Или просто не захотелось оставаться в доме с фрау Пенхаллигон? — Подумал, что сегодняшний вечер как нельзя лучше подходит для променада, — ответил Хайтам, медленно вращая бокал с сидром. — Променад от дома до паба? — Кавех фыркнул. — В более теплое время года я предпочитаю прогулки по морскому побережью. Увы, ноябрь совершенно не радует температурой. Что ж, Кавех знал это прекрасно. Они с Хайтамом — вот уж действительно странное совпадение — и правда частенько встречались у моря в октябре, сталкиваясь на дальних приморских скалах в отдалении от деревни. Кавеху приглянулось там особенно живописное и удобное место — в редкие особенно удачные на вдохновение дни он выбирался туда сделать пару зарисовок в личном дневнике. Ему, несмотря ни на что, нравились окружающие пейзажи: и широкие острые скалы, и россыпь холодостойких цветов на холмах, и даже сам Порт-Гриммор, издалека напоминающий еще один каменный хребет, выросший из морской пучины. — А вам не кажется, что здешние пейзажи обладают особой… характерностью? — Хайтам отставил свой бокал с сидром. — В ваших краях встречается что-то подобное? — Я из Лондона, — Кавех провел рукой по прохладной поверхности кружки. — В детстве редко выбирался за город. Там, конечно, нет ничего подобного этим скалам и этому вечному туману. Хотя свой шарм у города, безусловно, есть. — Что же заставило вас променять столицу на наш заброшенный уголок? — После университета я понял, что хочу преподавать. Не теорию, не методики, а работать именно с детьми. Когда подал заявление, надеялся на место где-нибудь в городской школе, но получил назначение сюда. — И вы испытываете разочарование? — Сложно сказать. — Кавех почувствовал, как хмель начинает бережно окутывать его сознание. — Я, пожалуй, ещё и сам не разобрался в своих чувствах. А вы? Вы ведь здешний уроженец? — Можно сказать и так, — легкая тень улыбки мелькнула на лице Хайтама. — Я застал юность многих здешних жителей. Вот Мори, к примеру… Я помню его еще мальчишкой, когда этим пабом владел его дед, а сам он тогда грезил о золотых приисках в Америке. Слова Хайтама доносились до Кавеха будто сквозь плотную завесу — пьяное сознание с трудом улавливало обрывки фраз, тонущих в приглушенном гуле паба и нарастающем шуме в собственных висках. Вечер растекался, как подтаявшее сливочное масло. Они все еще говорили, но слова возникали все реже, застревая в густом тумане опьянения. Кавеха уже начинало вырубать в пьяный сон прямо за столом, едва он успевал брать со стойки все новые и новые стаканы — последний из череды был с вином. — Но все же, возвращаясь к той книге… — язык Кавеха заплетался. — А вы все об этом, — голос Хайтама звучал словно издалека — казался горным эхо, отдаленным и нечетким. Кавех подставил под щеку локоть. С каждым морганием веки становились тяжелее, словно их отливали из свинца. Осознавал ли он в этот момент тонкую грань между сном и реальностью? Думал ли о том, где именно засыпает — превратился ли уютный паб в мягкую постель его лондонской квартиры на Ковент-Гардене или в студенческий стол в Фицуильям-колледже? Была ли стойка бара похожа на трясущийся подоконник в поезде, обитый ситцем, или на больничный столик в одиночной палате? Кавех, вероятно, уже ни о чем не думал. Его сознание уплывало, а вместе с ним исчезали и мысли. — Я… Хочу знать… — Вас правда все это настолько интересует?.. — слова расплывались, становились мутными, словно болотная вода, — Вы знаете, что… строился гораздо позже… самой… Видели ли вы кладку?.. Нет? Вы внимательны… удивительно внимательны… но стоит единожды упустить… Разве не смешно? — Что?.. — Спите… Я буду охранять ваш сон… Кавех окончательно отключился, уткнувшись лицом в прохладную поверхность древесины. Его веки, тяжелые и неподъемные, наконец сомкнулись. Сознание Кавеха погрузилось в пучину странного сна. Он плыл над безжизненной равниной, уставленной исполинскими сооружениями из темного, отполированного временем камня. Башни, столь высокие, что их вершины терялись в ядовито-зеленых облаках, монолиты, поставленные друг на друга с невозможной, пугающей геометрией. Все это простиралось до самого горизонта — мертвый, циклопический город, окутанный неестественной тишиной. Стены гигантских построек были покрыты толстым слоем склизкой, фосфоресцирующей плесени, от которой исходил тусклый, призрачный свет. На каменных поверхностях, куда ни падал взгляд, виднелись высеченные иероглифы — витые, нечеловеческие знаки, будто бы не созданные рукой разумного существа, а проступившие из самой глубины камня. И сквозь этот немой кошмар, из самых недр мира, доносился… Не звук, а скорее вибрация, слышимая костями. Невыносимое давление, которое его разум, пытаясь осмыслить, отчаянно преобразовывал в подобие речи. Из этой пульсации рождались слоги, чудовищные и не поддающиеся произношению, которые врезались в саму сущность: «Ктулху фхтагн…» Затем пейзаж сдвигался, и на смену приходил другой образ — подводные бездны, где в вечном мраке покоился другой, столь же невообразимый город. И оттуда, из самой сердцевины этого затопленного кошмара, исходил новый, монотонный зов, пронизанный тоской и древним безумием: «Р’льех…» Кавех не понимал, существовали ли эти слова на самом деле или его сознание рождало их в попытке объяснить необъяснимое. Но это уже не имело значения. Он стоял, парализованный, не в силах сдвинуться с места, скованный страхом перед чем-то настолько грандиозным и чудовищным, что это превосходило саму реальность. — Пожалуй, я отведу его домой, — тихо произнес Хайтам, обращаясь скорее к самому себе, чем к Мори, который наблюдал за развеселой компанией рыбаков у дальней стены. — Сколько мы должны? — Нисколько, вы же знаете, Отец Хайтам… Все за счет заведения, — кивнул хозяин, натирая и полируя и без того блестящую чистотой кружку потрепанным полотенцем. — Благодарю за вечер. Хайтам ловко подхватил размякшее тело Кавеха, прижав его к себе с неожиданной для его сложения силой. Взрослый, рослый мужчина вряд-ли весил мало, но Хайтам будто не замечал чужой тяжести. Кавех бессознательно уткнулся лицом в сутану, что-то невнятно пробормотав во сне. Они вышли из паба под пристальными взглядами посетителей, которые, казалось, пронзали спину Хайтама. Дверь захлопнулась, отсекая теплый свет и гомон, и они растворились в холодной, непроглядной ночи, что поглотила их без остатка.