Там, где всегда ветрено

Декабрьские ночи в Порт-Гримморе были бесконечно долгими. Солнце лишь мелькало на краю горизонта и тут же исчезало, будто его и не было вовсе. Лед на море встал так крепко, что Кавех в редкие относительно мягкие дни выходил на него без страха, оставляя на припорошенной снегом поверхности четкие следы своих ботинок. Он гулял до тех пор, пока на щеках не выступал стойкий, не сходящий румянец, а после — по уже устоявшейся привычке — направлялся либо в паб, либо в дом викария (который своим домом он так и не считал), либо в церковь. Небо порой затягивалось непроглядными белыми тучами и у горизонта сливалось с толстой коркой льда, так, что различить где заканчивается небесный купол и начинается океаническое пространство было совершенно нельзя, как бы сильно ты не вглядывался в даль. В иные дни небо было ясным — такое случалось крайне редко — и Порт-Гриммор оковывала настоящая зимняя стужа. Недели тянулись за неделями монотонно и неумолимо, но новый быт, легший на плечи Кавеха, все глубже въедался в его существование. Порой, после чтения того учебника, ему не хотелось делать вообще ничего — книга вызывала у него постоянную мигрень и тревожные, беспокойные сны. Бывало и так, что Кавех, собрав волю в кулак, садился за книгу и выполнял большую часть работы за одну бессонную ночь, прикладываясь по ходу дела к пиву — не от отчаяния, а чтобы заглушить тяжелые думы, сгущавшиеся в его сознании. Если не считать той первой, гипнотической главы, рукопись в целом была обычной — сборник местных легенд, сухих записей о погоде, невнятных генеалогических разветвлений, заметок о происходящих в регионе и в самом городке изменений, было приложено также несколько строительных чертежей. Но само присутствие книги в комнате, сам факт необходимости ее изучать, порождали в нем чувство постоянного смятения. Оно было как живое существо — то вставало за спиной, дыша в затылок, то пряталось по углам, сливаясь с тенями, то укладывалось с ним на одну подушку и мучило до самого утра. Рассвет в этих стенах угадывался не по свету, а по звукам: тяжелым, размеренным шагам викария Хайтама по коридору и шуршащим копошениям фрау Пенхаллигон где-то внизу, на кухне или в гостиной. Так или иначе, к двадцатым числам декабря основная часть книги была проработана. Кавех скрупулезно переписывал, структурировал, порой вносил правки в свой адаптированный текст, рассчитывая время и объем материала для предстоящих уроков. Это была непривычная для него работа. Альтернативы не было в любом случае, и скинуть эту задачу на чужие плечи Кавех просто не мог. В этот день Кавех устроился в гостиной у камина, где за решеткой потрескивали и оседали дрова. Время от времени мимо пламени проходила суетливая фрау Пенхаллигон, стряхивая пыль с полок и подталкивая обугленные поленья кочергой. Удобно устроившись в глубоком кресле и потягивая горячий чай с чабрецом и лимоном, Кавех медленно перелистывал страницы книги, остановившись на двадцатой главе «О том, как языческая твердыня стала церковью, возведенной на ее основании». Читать внизу, в самом сердце дома, где жизнь текла своим чередом, было не в пример спокойнее. Тепло камина мягко лизало его ступни, пальцы грелись о раскаленный фарфор, а плед из овечьей шерсти окутывал колени уютной тяжестью. В этой атмосфере простого комфорта даже откровенная нелюбовь к книге терялась перед лицом жаркого пламени и пряного аромата чая. Наступление Рождества, возможно, тоже согревало и успокаивало Кавеха. Весь унылый, тусклый Порт-Гриммор преображался на его глазах, будто стараясь отогреть хоть ненадолго опустевшие непогодой улицы. Снаружи дома оставались такими же темными и угрюмыми, но в окнах теперь горели свечи — настоящие, в жестяных подсвечниках, или более безопасные керосиновые лампы с красными абажурами. На некоторых дверях появились скромные венки из еловых веток, перевязанных красной лентой. А на холме, перед церковью, стояла высокая ель, украшенная позолоченными шишками, бумажными ангелами и тонкими восковыми свечами в специальных зажимах, которые зажигали лишь на несколько часов по вечерам, под строгим присмотром Хайтама. Внутри же, в домах, царило оживление. Столы начищали до блеска, накрывая их вышитыми скатертями. На подоконниках и каминных полках выставляли ветки падуба с алыми ягодами остролиста, воздух пропитывался ароматом имбирного печенья и глинтвейна, томящегося на плите. В доме викария фрау Пенхаллигон тоже поддалась общему настроению. В гостиной на столе теперь стоял скромный, но наряженный букет из еловых веток, а в углу красовалась небольшая рождественская пирамида — деревянная конструкция с вращающимися от тепла свечей фигурками. На каминной полке стояла в рамке открытка с видом на собор в Кентербери, присланная, должно быть, кем-то из прежних знакомых Хайтама. Итак, Кавех растекся в кресле, перекинув длинные ноги через подлокотник и, громко отхлебнув чай, углубился в чтение. «Как известно с давних времен, языческие англосаксонские общины строили свои святилища на особых, отмеченных местах — там, где, по их верованиям, тонка была завеса между миром живых и миром духов, где бились подземные ключи или росли древние деревья. Эти места считались воротами, точками силы. Когда же пришла новая вера, миссионеры и первые священники, следуя практической мудрости, часто не разрушали старые капища до основания. Вместо этого они освящали их заново, возводя христианские церкви прямо на языческих фундаментах. Таким образом, древняя сила места не отвергалась, но перенаправлялась, подчинялась новому порядку. Считалось, что таким образом обращалась в бегство нечисть, а благодать освящала саму землю. Англосаксонское язычество казалось первым миссионерам чересчур диким. Оно включало в себя колдовские обряды, кровавые жертвоприношения и поклонение духам. Эти традиции старательно искоренялись: священные дубы рубили, идолов разбивали, а книги с заклинаниями сжигались. Но, несмотря на все усилия, что-то неуловимое цеплялось за эти места. Как плющ, опутавший руины, народная память и смутные суеверия цеплялись за старые камни. Молитвы новому Богу читались на том же холме, где когда-то приносили дары старому. И иногда, в тишине долгих ночей, казалось, будто само место по-прежнему помнит, чего от него ждали раньше, и дремлет, ожидая, не прозвучит ли снова старый, забытый зов. Проблема этих земель заключалась не только в их удаленности, но и в самой природе местных верований, кои разительно отличались от общепринятого англосаксонского язычества, известного по хроникам. В иных местах переселенцы-язычники принесли с собой почитание богов ése — Тив, Тунора, Вента — и стройную систему обрядов, связанных с небом, плодородием и войной. Здесь же, в нынешнем Порт-Гримморе, далеком от материка, свидетельств, по-настоящему утверждающих именно это верование, найдено не было. Возможно, исследователи смогли бы отыскать нечто, но, к сожалению, Английская Церковь настаивала на скором распространении христианства, и тщательное изучение местных особенностей сочли излишним. Таким образом, фундамент для нового храма был заложен, а древние камни старого святилища стали его основой, истинную суть которой так и не удосужились понять. Как бы ни упрашивали исследователи сохранить хотя бы малую часть наследия старой религии для будущих исследований, церковные власти были непреклонны. Официально от языческого прошлого не должно было остаться и следа. Однако авторитет Церкви, всепроникающий в городах, на таких глухих окраинах, как Порт-Гриммор, всегда сталкивался с упрямой стойкостью местных. Уничтожить все было невозможно, потому что вера жила не в предметах, а в самой крови и памяти людей, передаваясь от поколения в поколение. Уже тогда становилось ясно — тот мир, что христиане принесли на этот край земли, не будет принят. Не будет, возможно, еще долгие годы, а то и никогда; это была не просто земля, а плоть от плоти их предков. Камни под ногами, соленый ветер, сам ритм прилива — все это хранило память, куда более древнюю и глубокую, чем любые наши псалмы. 20 ноября 1150 года, по указу епископа языческое капище, известное среди местных как «Хребет Бога» было освящено заново и получило имя «Церковь Святого Мавра Мученика». Б. К., ноябрь 1648 г.» Следующий разворот книги заставил дыхание Кавеха застрять в горле. Вся пустота пергамента — широкие поля и промежутки между абзацами — была заполнена плотной паутиной символов и эскизов. Руны, покрывавшие страницу, не принадлежали ни одному известному Кавеху алфавиту. Они были составлены из резких углов, замкнутых спиралей и линий, внезапно обрывающихся, будто изображавших не звук, а движение — этот язык словно был схож со всеми языками мира сразу и ни с каким конкретным. Рядом с некоторыми группами символов тем же твердым почерком были проставлены попытки транскрипции латиницей: гортанные, почти непроизносимые сочетания вроде «Y'hah», «Ngah» странно знакомое, будто некогда виденное Кавехом ранее «Cthulhu fhtagn». Словно ученый-первопроходец пытался запечатлеть фонетику языка, не предназначенного для человеческой артикуляции. Рисунки занимали оставшееся чистое место на листе. На одном с топографической точностью был изображен холм и часть береговой линии, но вместо церкви на вершине красовалась странная, концентрическая башня из темных камней, напоминающая гигантскую окаменевшую улитку или воронку. Другой набросок, сделанный быстрыми, нервными штрихами, изображал нечто массивное и аморфное, чьи контуры сливались с очертаниями подводных скал; лишь намек на неестественные изгибы и ряды точек, которые могли быть глазами или порами, выдавали в этом часть живого (или когда-то живого) существа. Но самым тревожным был третий эскиз, внизу страницы: ряд человеческих фигур, застывших на берегу в ритуально выгнутых позах, с руками, поднятыми в молитве. Рисунки обрывались там же, где заканчивалась глава. Кавех старался не рассматривать изображения подолгу, скользя по ним глазами и вновь возвращаясь к историческому тексту. У него появилось непреодолимое делание осушить фарфоровую чашку до дна, смачивая горло и обмякший сухой язык. По крайней мере, эта часть книги объясняла части прочитанного ранее. Теперь были понятны те странные, начальные главы с обрывками неизвестного языка, фрагментарными едва видимыми рисунками и путанными мифами. В голове Кавеха, уже отягощенной усталостью, зародился новый, беспокойный вопрос: остался ли в этом городе хоть кто-то, кто до сих пор это помнит? Существовал ли здесь человек, чья вера уходила корнями не в Библию? И главное — мог ли такой человек ускользнуть от бдительного, всевидящего взора Хайтама? Или, быть может, сам этот взор видел куда больше, чем показывал викарий? — Налить тебе еще чаю, liebster? — раздался неожиданно тусклый голос фрау Пенхаллигон, метавшейся по гостиной между уборкой и приготовлениями к ужину, — А может, поужинаешь пораньше? Ты совсем исхудал за последние дни, я часто наблюдаю как ты пропускаешь обязательные приемы пищи. — Глупости, разве я выгляжу недостаточно крепким? — улыбнулся ей Кавех. — У нас говорят: ветер и соль не щадят никого. Человек, в котором больше нет плоти, становится пищей волн — его море пожирает первым. Кавех на мгновение задержал взгляд на открытой странице, а затем медленно закрыл книгу. Он нашел в гостиной старую телеграфную ленту, вложил ее между страниц и отодвинул фолиант на другой край стола, подальше от себя и чайной пары. — Спасибо, — его собственный голос показался ему хриплым, — Чай… Пожалуй, да. И ужин тоже не помешает, я и правда как-то проголодался. Но не стоит ли нам подождать Хайтама? — Не уверена, что он вернется домой раньше полуночи, — женщина замялась, теребя в руках потрепанную тряпку и разглядывая ее дырявую середину, — Кажется, сегодня он обещал задержаться в церкви. — Вот и славно, — Кавех поднялся с кресла, разминая затекшие мышцы, — Сможем поужинать в приятном уединении. Надеюсь, он не привередлив к холодной еде. — Помилуйте, Кавех, — фрау Пенхаллигон даже слегка всплеснула руками, — Я приготовлю для него свежую порцию, когда он вернется. Мне это совсем не в тягость. Кавех вновь туско улыбнулся ее внезапной суетливости и направился на кухню плетущимся шагом. В этих зимних каникулах была своя, особая прелесть — он отдыхал больше и старательнее своих учеников, с наслаждением восполняя всю энергию, потраченную на попытки вбить хоть что-то в их непроницаемые головы. Кавех только что расположился за кухонным столом, где в медной кастрюле тихо потрескивала на слабом огне тушеная баранина с черносливом и душистым перцем, а фрау Пенхаллигон, напевая под нос старинный вальс, уже несла к столу фарфоровую супницу, откуда струился пар от наваристого бульона с домашней лапшой. В этот миг тяжелая дубовая дверь с низким, жутковатым скрипом распахнулась. Только что казавшийся таким вкусным кусок мяса во рту Кавеха вдруг стал похож на безвкусный комок глины. Он замер, затем медленно положил ложку. Ее ручка с тихим отчетливым звяком коснулась края тарелки, нарушив внезапно воцарившуюся тишину. Вслед за звуком в дом ворвался ледяной поток воздуха. Он закружил пыль на полу, заставил взметнуться легкие занавески на окне и пробежал холодной ладонью по дернувшейся от неожиданности спине Кавеха. Тепло очага словно отступило, сжавшись. В проеме двери возник викарий Хайтам. Медленно, с привычной невозмутимостью он сбросил с широких рукавов своей зимней сутаны снег, его бледные тонкие пальцы стряхнули несколько подтаявших хлопьев с меховой оторочки воротника. Его молчаливое присутствие сразу заполнило собой все пространство маленькой гостиной, вытеснив уют, запах еды и, казалось, даже настоявшийся теплый воздух. — Неловкому наблюдателю может показаться, что вы вовсе не рады моему присутствию в собственном доме, — произнес Хайтам вместо приветствия. — Что вы, что вы! — поспешно возразил Кавех, делая широкий, неестественный жест рукой, — Я как раз говорил фрау Пенхаллигон, каким тоскливым кажется вечернее застолье без хозяина дома. Как прошел ваш день, уважаемый? Хайтам медленно снял сутану, вешая ее на крючок у двери, и только потом обернулся. — Уповая на вашу искренность, отвечу — церковь полностью готова к проведению рождественских месс. Знаю, вы не сторонник религиозных собраний, — он сделал небольшую, многозначительную паузу, — но как местный настоятель я считаю своим долгом пригласить вас в церковь на Рождество. — Уповая на вашу искренность, отвечу — я и так собирался прийти в церковь на Рождество, — парировал Кавех, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — Не могу же я пропустить главный праздник в году, отсиживаясь в четырех стенах. На фоне их диалога фрау Пенхаллигон плотно сомкнула губы, поспешно доставая второй набор столовых приборов и накладывая в тарелку еще не успевшую остыть еду. Хайтам, меж тем, с привычной методичностью вымыл руки в подставленной ему миске, поправил безупречный белый воротничок и лишь затем чинно занял свое место за столом. — В общем-то, этого и стоило ожидать, — констатировал он, принимая из рук экономки тарелку. — Вы на что-то намекаете? — брови Кавеха поползли вверх. — Лишь на то, что вы, как и всякий уважающий себя человек, посещаете церковь в положенные дни. Это похвально. Некоторое время в гостиной слышались лишь звуки приборов, осторожно скребущих по фарфору и тихое потрескивание дров в очаге. — Как продвигается подготовка к новому предмету? Не возникло трудностей? — Работа идет своим чередом, — отозвался Кавех, не отрывая взгляда от своей тарелки. — Переживать не о чем. — На какой вы главе? — продолжил Хайтам расспрос без особого любопытства. Кавех отпил глоток воды, прежде чем ответить, стараясь смыть внезапную горечь. — Я практически закончил чтение. И, если позволите, вопросы об этом за едой окончательно подрывают мой аппетит. — Надеюсь, вы действительно близки к завершению. Не хотелось бы вас торопить, но учебные дела, как вы понимаете, не терпят отлагательств. Важно, чтобы вы ознакомились с материалом во всей его полноте… — И подготовил уроки. Да-да, я прекрасно помню о своих обязанностях, преподобный. Кавех предпочел отдать все свое внимание баранине, а затем, спешно доев, отставил посуду и удалился в свою комнату, щелкнув за собой замком. В этом, конечно, не было особой необходимости — дом и так находился под неусыпным присмотром экономки и не терпел даже редких гостей. Сам Хайтам, насколько мог судить Кавех, предпочитал проводить любые встречи в церкви, более личные — в исповедальне, и никак иначе. Кавех с трудом представлял, как человек, подобный Хайтаму, мог поступиться личными границами и впустить чужого человека в свой дом на долгое время. Он даже мог бы предположить, что викарием в его отношении двигали какие-то скрытые мотивы, — понять какие, правда, пока не представлялось возможным. Хайтам, со своей стороны, также не нарушал границ Кавеха. Он всегда держался на почтительном расстоянии, не лез в личную жизнь, а порой и вовсе не подавал голоса днями, словно растворяясь в тенистых коридорах или церковных сводах. И, что самое главное, он никогда и ни при каких обстоятельствах не посещал комнаты Кавеха. Эта вежливая отстраненность была одновременно и облегчением, и источником неопределенного напряжения. Кавех плюхнулся на постель спиной, утонув в свежих хлопковых простынях, и зарылся лицом в подушку, вдыхая знакомый запах мыльного порошка и слабый аромат лавандового саше. За окном монотонно гудел ветер, а сквозь темноту улицы пробивались редкие белые хлопья. Он даже не стал раздеваться — весь день просидел дома, не снимая накрахмаленной ночной рубашки и домашних брюк. Завернувшись в одеяло, он привычным жестом потянулся к прикроватной тумбочке, где обычно лежал учебник по регионоведению, но вовремя остановился — книга осталась в гостиной. Отлично, — с облегчением подумал Кавех, переворачиваясь на бок, — значит, не сегодня. Однако, бросив еще один рассеянный взгляд на тумбочку, он замер. Книга, которую он, казалось бы, точно оставил внизу, теперь лежала на самом видном месте, повернутая к нему безымянным корешком. Кавех на мгновение застыл, затем медленно выдохнул. Наверняка фрау Пенхаллигон, — мысленно махнул он рукой. Занесла вместе со свежим бельем. Но почему-то эта мысль не принесла того успокоения, на которое он рассчитывал. Книга лежала слишком аккуратно, слишком вызывающе, будто ждала его взгляда. Кавех долго, почти не моргая, смотрел на нее. Бледный свет настольной лампы падал на гладкий, потемневший от времени переплет, и ему чудилось, будто под кожей что-то шевелится — тихое, мерное движение, словно дыхание. Он протянул руку, но не прикоснулся, лишь провел пальцем в сантиметре от корешка, ощущая исходящий от страниц холодок, не связанный с температурой в комнате. Потом, резко дернувшись, он схватил книгу и сунул ее под подушку, изгнав из поля зрения. Но тяжесть ее присутствия никуда не делась — она лежала теперь под его головой, упираясь острым краем обложки в щеку. Это было странное, тяжелое ощущение, медленно ползущее из глубины сознания. Кавеху казалось, будто книга не просто лежит под подушкой, а пульсирует — тихо, почти незаметно. От нее исходило нечто склизкое и застойное, словно от камня, долго пролежавшего на дне болота. В памяти всплыло прикосновение к мокрой, покрытой илом гальке на берегу — именно такое, неприятное, липнущее к пальцам ощущение теперь витало в воздухе вокруг кровати. Он почувствовал легкую, почти физическую тошноту, как будто вдохнул запах тины и разложения, которого на самом деле не было. Подкралось осознание — смутное, неоформленное, но неумолимое — что предмет под его головой не был неживым. И теперь, в тишине ночи, его древнее естество начинало просачиваться сквозь слои пергамента и перья подушки прямо в голову Кавеха. Сначала это было просто сдавленное ощущение в горле — очередной спазм от нервного напряжения, — подумал мужчина. Он попытался сделать глубокий вдох, но воздух будто наткнулся на невидимую преграду. Чем сильнее он старался вдохнуть, тем плотнее сжималось вокруг его шеи что-то неосязаемое — холодное, липкое кольцо, медленно впивающееся в кожу. Он напрягся, пытаясь вырваться, дернул головой, и в этот момент по его щеке скользнуло нечто жирное, маслянистое и невыразимо гадкое. Это было не прикосновение, а скорее след — мерзкая полоса, будто его погладили гниющим куском сырого сала или тухлой безчушуйной рыбой. От него исходил слабый, тошнотворный запах старого жира и стоячей соленой воды. Кавех задохнулся уже не от страха, а от физического отвращения, чувствуя, как эта незримая, оскверняющая слизь медленно растекается по его коже. Дальнейшее произошло с ужасающей быстротой. Холодное, невидимое давление, душившее горло, расползлось по его телу. Оно обвило запястья тяжестью, Кавех дернулся, пытаясь высвободиться, но его будто пригвоздили к матрасу абсолютной, парализующей массой, навалившейся сверху. И тогда начались прикосновения. Мерзкая, маслянистая слизь с щеки не исчезла — она осталась там, пульсируя в такт быстрому поверхностному дыханию Кавеха. Другие такие же невидимые щупальца стали появляться повсюду. Что-то скользкое и мучительно медленное обвилось вокруг его голой ступни, исследуя каждый палец, заползая между ними липкостью. Другое вползло под штанину, холодной змейкой поползло вверх по икре, к колену. Что-то тяжелое и бесформенное надавило на грудь, выжимая из легких остаток воздуха, в то время как новое прикосновение, осторожное и жутко любознательное, пробралось под рубашку, к животу. Словно его ощупывали слепые, студенистые пальцы чего-то, что находилось и в комнате, и вне ее одновременно. Щупальца — иначе это нельзя было назвать — продолжили свой осмотр. Те, что ползли по животу, теперь ласкали его кожу медленными, сочными движениями, будто пробуя на ощупь. Они обвились вокруг пояса его брюк, проходясь по самому краю одежды, а после проникая под него, обхватывая бедра холодными, упругими кольцами. Одно из них, более тонкое и цепкое, поднялось выше. Оно скользнуло по ребрам, коснулось нижнего края грудной клетки, и, наконец, нашло то, что искало. Холодная, покрытая мельчайшими, влажными присосками поверхность прижалась к его соску, замерла на мгновение, после — начала медленно тереться о нежную кожу. Это было не эротическое прикосновение — это было изучение, стимуляция нервного узла чем-то, что не понимало ни стыда, ни наслаждения, но знало, как вызвать реакцию. Каждая присоска казалась крошечным ртом, который прилипал и отлипал с тихим, мерзким звуком, напоминающим крепкий поцелуй. От этого прикосновения исходила волна проникающая до самого костного мозга. Словно почувствовав спазм в горле Кавеха и напряжение мышц, готовых издать крик, щупальце, лежавшее на щеке, мгновенно среагировало. Оно влилось — скользкое, неостановимое, обходя сомкнутые в отчаянном усилии зубы и заполняя собой ротовую полость. Его кончик, упругий и холодный, прижал язык к нижнему небу, сделав любой звук невозможным. Затем оно начало двигаться — неспешными, ритмичными толчками, выходя и входя глубже в горло, при каждом движении проталкивая внутрь гло́тки порцию гнильной соленой жидкости. Она была густой, как патока, и пахла мертвечиной. Одно из щупалец, особенно упругое и настойчивое, раздвинуло его бедра, проскользнув между ног. Оно обвилось вокруг его члена, вызывая отвратительную, нежеланную реакцию возбуждения. Кавеху было гадко до тошноты, он пытался вырваться, но щупальце не останавливалось. Его движения были точными — то ускоряясь до резкого, почти болезненного темпа, то замедляясь до мучительно-нежных, исследующих прикосновений, словно изучая каждый его нерв, каждый мускульный спазм, вызванный этим насильственным удовольствием. И что мог противопоставить этому Кавех? Его разум, отчаянно цепляясь за спасительные образы, вызвал одно: вот в дверь входит Хайтам. Он, не спеша, как всегда. скользит по комнате взглядом, останавливается на кровати, на его распростертом, недвижимом теле, скованном невидимыми щупальцами. Кавех видит в этом взгляде лишь внимательное изучение. Хайтам наблюдает, как он задыхается, как его тело бьет мелкая дрожь. И, возможно, в уголке его губ играет тонкая улыбка. Возможно, Хайтам подошел бы ближе, чтобы понять, что случилось с Кавехом. Он сделал бы неторопливый шаг к кровати. И тогда он склонился бы над Кавехом. Но не для того, чтобы помочь. Его глаза, лишенные всякого человеческого сочувствия, изучали бы каждую деталь — искаженное мукой лицо, явные вмятины на коже от незримых щупалец. Его пальцы могли бы даже прикоснуться ко лбу Кавеха утешающим жестом, его губы могли бы пройтись по лицу Кавеха, целуя щеки во всепрощающем, спокойном действии — как святой, утешающий великого грешника. Хайтам мог бы проследовать за следами щупалец, — глазами, пальцами, и может даже языком… Кавех дернулся, как от удара током, и сел на кровати. Глаза его дико метались по комнате. Она была пуста. За окном по-прежнему гудел ветер, и на стеклах лепился снег. Никаких щупалец, никакого Хайтама у двери Он в ужасе ощупал себя: грудь, живот, шею. Кожа была чистой, сухой, если не считать холодного пота. Он сорвал с себя одеяло, наклонился, заглянул под кровать — там лежали только пыльные комья. Потом, забыв о холоде, он прошлепал голыми ногами по полу к шкафу и с силой распахнул створки. Пусто. Только аккуратно развешанная одежда и пустой саквояж. Все было на своих местах. Все было нормально. Тишина в комнате теперь казалась ему громкой и натянутой, как струна, готовая лопнуть. Он стоял посреди комнаты, дрожа от холода и отзвуков ужаса, который уже отступил, но оставил после себя неизгладимый след — осознание, что граница между сном и явью в этом доме стала опасно тонкой.

***

Порт-Гриммор, Корнуолл 21 декабря 1908 Дорогой Тигнари, Пишу тебе заранее, зная, что это письмо застрянет в снегах и дойдет до тебя лишь к весне, когда основная часть сугробов растает. В почтовой службе мне наконец объяснились — в прошлый раз они отвечали, что адрес неверный (все дело в документальной неразберихе, хотя письма все равно останутся на станции до нескорых времен), но теперь, кажется, все в порядке. В моей жизни не так много изменений. Осень сменилась зимой, а зима здесь, что не стало для меня неожиданностью, совершенно ужасна. Я бы хотел поздравить тебя с Рождеством лично, как это было заведено между нами, но ты так далеко, и я скучаю до безумия. Обещаю тебе — и себе тоже — что как только моя работа здесь завершится, я вырвусь обратно к тебе и нашим друзьям и больше ни за что не вернусь в Порт-Гриммор. Я не буду скучать ни по этому месту, ни по людям здесь, и надеюсь, мне наконец станет спокойнее, как только я отпущу это место, а оно — отпустит меня. Тем не менее, от всей души желаю тебе самого светлого и доброго Рождества, крепкого здоровья, любви близких и исполнения всех твоих желаний и чудес. Меня неустанно беспокоит тысяча вещей: викарий Хайтам, местные жители, странное языческое прошлое этих мест… И что-то еще, что неотступно следует за мной по пятам. Нечто настолько пугающее, что я почти готов стать самым усердным прихожанином в церкви — лишь бы ее стены стали защитой. Но даже в этом я не уверен. Больше писать здесь не буду. Часть новостей все еще в недошедших до тебя письмах, а часть я бы хотел поведать тебе лично, за бокалом крепкого вина, глядя на огонь в камине нашего старого паба. Еще раз — с Рождеством, дорогой друг. Надеющийся на скорую встречу, Твой Кавех.