Энциклопедия ненависти

Я ненавидел. Ненавидел всё. Весь этот блядский, счастливый мир с бесконечно идиотскими предлогами для веселья, все эти рожи, постоянно искривлённые улыбками, всех грёбаных удачливых засранцев, у которых жизнь удалась. Удалась даже не тем, что они выиграли по миллиарду долларов или смогли найти самую сокровенную любовь до конца своих дней, а простым своим присутствием. Наличием жизни, возможностью ей наслаждаться. Возможностью существовать, дышать, ощущать биение сердца, ходить, радоваться простым моментам, чувствовать, поглощать здоровую пищу, делиться ей с кем-то родным, знакомым. А не гнить на увесистой цепи в сырой квартирке, упиваясь своей беспомощностью, упиваясь своим сарказмом и болью, своей внутренней пустотой, сдирая от скуки со своих запястий куски тёплой, живой плоти, передавленной наручниками. Да, определённо я желал смерти. Всему, что оказывалось в моём поле зрения, до чего я мог дотронуться, я мысленно желал поскорее сдохнуть, провалиться сквозь пыльный дощатый пол прямо в Ад, в самую жаркую преисподнюю, в центр Агонии и Страданий, прямо в самый большой котёл, в котором черти варят себе закуски, чтобы кто-то приземлился сверху прямо на вилы… Сначала порвётся задница, затем, может, даже дойдёт до лёгких. С лёгким треском сломается таз, позвоночник. Этот несчастный урод будет орать от боли, истекать кровью, как свинья на убое, и больше никогда не захочет смеяться. И причём так я хочу сделать со всеми, кто осмелится на меня взглянуть, кто осмелеет настолько, что его приведут в эту квартиру, кого я захочу растерзать в клочья. Хотя, на самом деле, я просто жалок. Грёбаная любимая игрушка детства, глупая пойманная птичка, что позволила себе оторвать крылья. Сломленный, грязный эксперимент, заброшенная вещица, вынужденная скончаться в пристанище бывшего друга через бесконечную вечность. Я подвинулся ближе к миске и с презрением понюхал предложенную пищу. Отвратительно. Плесневелый, почти растворившийся хлеб в мутноватой, грязно-жёлтой жиже. Я завалился на бок и тихо заскулил. Цепи жалобно звякнули. Я поднял дрожащую руку. Тусклый, синеватый свет мигающей лампы упал на гладкую, матовую кожу чёрного цвета, истерзанную временем и не только. Сколько всего пережила эта оболочка, служащая теперь мне тюремной камерой? Не знаю. Почему мои раны затягиваются так быстро? Почему даже я сам себя продолжаю калечить? Почему он так со мной поступил? Почему? Почему… Почему?! Я зарычал и со всей силы пнул миску с «похлёбкой» в стену. Странная жижа медленно стекала по обоям, особенно крупные кусочки хлеба с подозрительным хлюпаньем размякли на полу. Я брезгливо ткнул острым ногтем один из них и в ужасе отшатнулся. Непонятное месиво шевелилось, извивалось на истерзанных досках, всяко выворачивая своё тело, пытаясь перевернуться. Слизень. Эта мразь решила сегодня покормить меня слизнями. Я плотно сжал губы, гнев внутри закипал, как проснувшийся вулкан, как надвигающееся бедствие. Я вцепился зубами в собственное предплечье, ощущая отвратительный привкус металла и хруст мышечных тканей, медленно рвущихся под натиском острых клыков. Алая кровь тонкой струйкой побежала по руке, спрыгивая на пол непоседливыми каплями; одновременно с этим вытекла и мизерная доля злости, так долго взращиваемой мной внутри все эти проклятые годы. Откинувшись спиной к старому шкафу, я закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Жгучая боль в левом плече напоминала о недавнем «приступе», но была явно лучшей заменой сломанного ребра. Перед глазами снова всплыла картина, от которой захотелось блевать, но в этот раз она лишь напомнила о важном деле. Я подполз ближе к размазанной «пище» и, недовольно поморщившись, взял «деликатес» двумя пальцами, стараясь не касаться скользкого брюшка беспозвоночного. Оно победно отправилось в ящик старого комода, подпирающего шкаф сбоку. Я облегчённо вздохнул и проделал ту же операцию с остальными подозрительными кусочками хлеба. Наконец, последний из них оказался в ящике, и я растянулся на полу. В голове снова стало болезненно пусто, впрочем, как всегда. Смогу ли я когда-нибудь пожить? Сколько месяцев я не вставал на ноги… Меня передёрнуло. Жизнь тупого животного, о которой мечтают многие лентяи, — самое худшее, что может произойти с человеком. Хотя мою нынешнюю внешнюю форму сложно назвать человечной: прозрачный торс зелёного цвета, сквозь который просвечивают кости и сосуды; кожа цвета нефти; сердце, присутствующее, но чисто формально, особо не приносящее пользы. Я смахнул со лба пряди грязно-белых свалявшихся волос и уставился в потолок, в сотый раз пересчитывая грязные пятна и куски облезлой паутины на нём. Измученное сознание не хотело спать, но других занятий в этом месте почти и не было. Я свернулся калачиком. Что-то не даёт покоя, но не внешне, а внутренне: странное, навязчивое ощущение. Я внимательно посмотрел на полупрозрачную часть тела и раздражённо фыркнул. Ну конечно! Внутри желейной массы в районе позвоночника извивался маленький слизнячок. Я выдрал его из своей спины и небрежно закинул к собратьям. Теперь порядок. Прикрыв глаза, я съёжился и обнял себя руками. Телу стало чуть теплее, а обеспокоенный разум чуть расслабился от прикосновений. Я провалился в сон. За время, проведённое мной в заточении, каждое сновидение для меня стало осознанным, почти реальным. Встав на ноги с сухой, пожухлой травы, я огляделся. Для человека достаточно холодно, но я не очень восприимчив к температуре. Я замер. Это один из тех дней. Кажется, тот самый Новый год, который я праздновал во дворе. Я медленно двинулся к детской площадке, словно предчувствуя то, что произойдёт дальше. Шаги растягивались, как будто я шёл в киселе, медленно, слишком медленно приближаясь к своей цели. Ржавые качели, со сгорбленной детской фигурой, с противным скрипом колышущиеся на ветру, неспешно, но всё же приближались сквозь пелену туманных снежных хлопьев, оседающих на мои свалявшиеся волосы. Наконец-то я добираюсь до силуэта. До своего силуэта. Ребёнок на качелях сидит ко мне спиной, но я уверен, что это я. Сжавшаяся, озябшая фигура в серой потрёпанной майке тихо всхлипывает, вытирая тогда ещё белыми, но уже посиневшими пальчиками слёзы. Я сглатываю и обхожу мальчика, останавливаясь прямо перед ним. Он поднимает на меня взгляд, полный отчаяния и страха. Я поджимаю губы. В стеклянных глазах, вперившихся в мою искалеченную душу, отражаются мигающие гирлянды, мой высокий тёмный силуэт. Лезвием по сердцу раздаётся еле слышный, дрожащий голос ребёнка: — Дядя, вы что-то х-хотели?… Я кидаюсь на ребёнка, он испуганно вскрикивает, а я сжимаю его худощавое тельце в своих объятиях. Юная версия меня прижимается ко мне, безудержно, громко рыдая и цепляясь окоченевшими ручками за мои волосы. Я утыкаюсь младшему в плечо, вдыхаю ещё не выветрившийся запах бывшего дома, не замечая, как по моим щекам тоже скатывается несколько мутных капель, оставляя солёный привкус на обветренных губах. Мои плечи еле заметно подрагивают. Хочется остаться в этом сне, забыться навсегда. Но я чувствую чьё-то присутствие рядом. Я чуть отстраняюсь, смотрю назад и снова застываю. Шед. Маленький, ещё добрый Шед. Шедлетский Средний. В отцовской шинели, с покрасневшим носиком, маленькая копия моего бывшего друга вопросительно смотрит на меня всё теми же пронзительно-карими глазами. В пухлых ручках — тарелка с порцией оливье. Я приоткрываю рот, чтобы что-то сказать. Страшно хочется послать, может даже растерзать это беззащитное существо на колком снегу, но вместо этого я выдавливаю из себя всего лишь ровное: «Спасибо, Том». За всю мою жизнь я уже видел двоих из них. Первый — Джеймс Шедлетский. Мой создатель, по совместительству Отец и Мучитель. Мерзкий, холодный уёбок, который… Неважно. Я не могу позволить гневу снова взять контроль. Второй — Томас… бывший друг, сейчас стоящий передо мной с самыми искренними и невинными намерениями. Я с тихим вздохом беру тарелку и протягиваю её маленькому Иксу. — А ты? — Икс тревожно смотрит на меня. — Ешь. Я с болью наблюдаю, как моя копия давится новогодним салатом. Бедный, несчастный маленький Икс, привыкший выполнять приказы, привыкший потакать и слушать. Посмотри, взгляни на меня, маленькая тварь, к чему это всё привело. «ПОСМОТРИ НА СЕБЯ, БЛЯТЬ. ЭТИМ ТЫ ХОТЕЛ СТАТЬ?! ЭТО ТВОЯ ЖИЗНЬ?! ТАК ТЫ…» — Это твоя вина. — Что?… — Твоя. Вина. Маленький Икс скалится и на глазах обрастает шерстью. Бледное личико превращается в узкую морду, я отшатываюсь назад, теряю баланс, падаю в грязную слякоть. Джеймс, уже взрослый, ехидно ухмыляясь, впечатывает меня в землю ногой. Мои глаза загораются алыми проблесками, я вцепляюсь ему в лодыжку, мельком ощущая привкус носков, крови и… Просыпаюсь. В слезах, холодном поту, сдавленно дыша, хватаюсь дрожащими ладонями за цепь у изголовья, пытаюсь перевернуться и не могу. Тело, словно замороженное, предательски отказывается двигаться, давая кошмарной фигуре из сна материализоваться наяву. Джеймс, кажется, уже настоящий, наступает мне ногой на кожаный ошейник; воздуха перестаёт хватать. Всё происходящее кажется слишком реальным и нереальным одновременно; хочется кричать, пошевелиться, оттолкнуть! Хоть что-то… Наконец мне удаётся зажмурить глаза, и я проваливаюсь в темноту, спасительно сжирающую ужасную картину, представшую передо мной.

***

Знакомо щёлкает входная дверь, раздаются тяжёлые шаги сапог по скрипучим половицам. Как обычно: сначала в ванную, потом на кухню. Скоро громко зашипит чайник, затем «Отец» пойдёт проверить Икса. Икс не спит. Он давно научился просыпаться от малейшего шороха, давно научился слышать разговоры соседей снизу. Вообще, за время своего пребывания в этом месте он научился многому. Научился плести косички, ровно обгрызать ногти, различать виды термитов, иногда ползающих по полу, ловить их и коллекционировать крылышки, делать из несъедобного питание, питаться бумагой… Икс умел быть животным. По-настоящему умел вести «жизнь» дворовой собаки, следовать инстинктам. Опираться на нюх, на слух, по одному шагу определять пришедшего. Хотя из пришедших тут бывают только двое — Шед и его жена-марионетка Брайт. Вторая чаще всего приходит ночью, но всё равно по чужому приказу. Моет пол и меняет еду, тихо шепча молитвы, крестится, если посмотрела на меня. Бледная, как призрак. Ненависть. Я ненавижу её. Чайник закипел. Скоро надо будет терпеть. Дверь в комнату приоткрывается, Шед заходит внутрь. Окидывает тяжёлым взглядом комнату, тихо матерится, заметив грязное пятно на стене и полу. Бесцеремонно пинает сонного Икса, переворачивает его на спину. В плечо небрежно вводится очередная инъекция розоватого цвета, пленный плотно сжимает губы. — Тварь, подъём. Икс по-животному скалится и чешет свалявшуюся шевелюру. — Сегодня пик твоей славы, радуйся. — Что ты несёшь, старый больной маразматик? — Через час приедет комиссия.