Энциклопедия ненависти

— Да-да, ты, тупой ублюдок, слишком много орал, и наши любезные соседи снизу вызвали проверочку. Кстати, за это тебе влетит, но потом. — Джеймс ещё раз сапогом ткнул Икса, а затем… Присев на корточки, маленьким ключом расстегнул наручники и снял ошейник. 1х1х1х1 в ступоре непонимающе смотрел на «хозяина». — Я могу… встать? — Быстрее, скотина плешивая! — Шед нервно схватил Икса за шкирку и потащил в замызганную ванную. Шампунь затекал в глаза и неприятно щипал, но это не волновало подопытного; не волновала его и намокшая одежда, а точнее, её остатки, прилипшие к телу. Белые волосы грубо мылили морщинистыми руками, пока их владелец бессмысленно изучал ванную. Ледяная вода полилась сверху, смывая горку пены и десятилетнюю грязь с эксперимента. Вода стекала струйками по волосам, пока Икс жадно глотал чистую жидкость, наполняясь силой, которой сейчас явно не было достаточно, даже чтобы оттолкнуть своего истязателя. После мытья Икса потащили обратно в комнату, но уже не затем, чтобы помучить, а всего лишь обработать раны. Йод щипал на запястьях, но порезы затягивались практически мгновенно под его действием. В это время в квартиру проскользнула Брайт, мельком перекрестившись. По-видимому, она тоже знала про комиссию. Джеймс накинулся на неё сразу после того, как она переступила порог. — Вот ты где, старая шлюха! Я сказал тебе приехать ещё час назад! Где ты шлялась?! — Я… — Головка от хуя! Бери этого засранца и сделай ему что-нибудь нормальное с волосами! Только не налысо. Я тихо выдохнул. Происходящее казалось таким же сонным параличом, как и произошедшее после кошмара. Ещё более бледная, чем обычно, жена Джеймса дрожащими руками усадила меня в старое кресло и принялась за мои патлы. Я иногда их расчёсывал пальцами, но этого явно было маловато, чтобы назвать уходом. На удивление, Брайт смогла превратить месиво из колтунов в достаточно аккуратный высокий хвост. Меня переодели в спортивные штаны и футболку; хорошо, что мой торс не пачкает одежду. Что ж, ни для кого не станет секретом, что всё прошло идеально. Идеально не для меня, для Шеда, конечно. Он всегда умел всё продумывать до мелочей и хорошо лизать пятки нужным людям. Идиоты из комиссии не нашли ничего, кроме слизняков в ящике, что их до усрачки напугало, но не навело ни на одну мысль. Вообще, похоже, они даже не смотрели тщательно. На всех этих мерзких мордах было написано безразличие и желание побыстрее уйти из грязной, смердящей квартиры. Собственно, минут через пятнадцать они свалили, поблагодарив «за терпение и ожидание». Жалкая, трусливая падаль, которой мне даже не полакомиться. Я одёрнул себя, резко нахмурившись. Икс, хватит думать как псина. Дни снова потянулись липкой, серой массой, оставляющей горький осадок на стенках подсознания. Я опять на цепи, я опять заточён и сломлен. После однодневного просветления в непроглядной тьме всё стало как раньше. Но не совсем; я бы сказал, что стало хуже: я зверел. Подсознательно, не замечая, предавая своё скорбное бытие алчности и звериным инстинктам, я дичал. Всё чаще бросался на Брайт, рычал на Джеймса, грыз запястья, а по ночам тихо скулил, как собака. Невыносимый, цикличный круговорот событий медленно убивал меня уже не первое десятилетие, я знал это; мне было больно. Внутренне. Моя человеческая часть медленно увядала: я стал забывать слова, мысли приняли узкое направление — только о сне и еде. Я понимал, что я слабею, слабею не столько физически, сколько морально; рвутся тонкие нити разума, их режет жестокая Судьба. Это можно было бы сравнить с депрессией или другим психическим изъяном, но я лишь загибался от смертной скуки. Соседи больше не жаловались, то ли поняв, что это бесполезно, то ли просто забив на всё; Шед приезжал всё реже, а когда приезжал, то больше почти не разговаривал и не ставил опытов — он тоже слабел, и я со злорадством наблюдал, как его состояние ухудшается. Медленно, почти незаметно, но не для того, кто его видел каждый день несколько лет подряд. Чуть чаще кашлял, дыхание стало хрипловатым. Ну ещё бы, всё-таки деду-то под восемьдесят лет. Но моя вечность в этом личном аду всё ещё тянулась, оставляя лишь тени надежды. Тени, которые однажды взвились к потолку и образовали ещё одну перемену в моём существовании. Теперь Джеймс был не один. Кто-то его провожал до двери, я слышал приглушённый шёпот, разговоры на балконе. Собеседники называли себя всегда «Первый» и «Второй». Первый — Джеймс, всегда спокойный и уверенный в исходе разговора. Голос низкий, с хрипотцой. Второй — загадка. Достаточно неуверен в себе, чувствует постоянно себя неуютно. Я облокотился на шкаф и прислушался к разговору. Странное ощущение застряло где-то в глотке, не давая полноценно дышать. Что-то должно произойти. Это же связано со мной, по-любому. Может, «отец» пытается меня продать? Или устроить в приют? Или… — … — Н… а… но… — …Па, ну нет! Ну я… не могу… — Да мне нас... — … — … Па? Па? Я… Я не ослышался…? Я ошарашенно уставился в одну точку, пытаясь переварить услышанное. Том? На другой стороне диалога — Томас? Долгожданная радость и надежда захлестнула меня огромной волной. Он же помнит меня? Помнит, да? Конечно, ну конечно, он помнит. И он же вырос, он мне поможет! Если я буду не у этого повёрнутого дедка, а у Тома, то меня освободят! Он же всё ещё любит меня!.. Я подавил бурю эмоций, рвущихся из-под контроля, и прислушался к остатку разговора. — … — …Я же говорю, у меня нельзя…! — Какая разница! И что… ребёнок ещё малень… да не про… ку… — Я хочу нор… жить! У те… Я хочу, что счаст… оба ребёнка! — …Я же не… да как т… х… — Потом об… ка… — Нет! Старший Шедлетский раздражённо топает ногой и кидает телефон куда-то с громким стуком. Кажется, разговор окончен. Я заваливаюсь на бок и беспокойно ёрзаю на половицах. От распирающей надежды хочется прыгать и нарезать круги, но из моих возможностей тут пока только кусать костяшки. Меня снова посещает сон. На этот раз я в квартире, опять маленький. Маленький, но подросший с прошлой нашей встречи с маленьким мной. Всё это напоминает странный геймплей от первого лица, словно каждый раз засыпая я попадаю в игру. Передо мной сидит на коленях Томас — спиной, впрочем, как обычно. Я обхожу его и ужасаюсь. Его лицо искалечено, окровавлено; нос сломан. Я в ступоре таращусь на мальчика, а он внезапно… улыбается. Страшной, кривой улыбкой он улыбается, пуская по моей спине табун мурашек, покалывающих в пояснице. Он обращается ко мне. Не словесно, нет, хуже: он проникает в мою голову. В путающихся мыслях появляется ещё один голос: холодный, незнакомый, пугающий. «Чего застыл? Ты же сам, ты же сам когда-то был таким». Нет, я же не… Да, меня били, но в… «Перестань, перестань оправдывать свою глупенькую беспомощность. Это противно, знаешь?». Я не беспомощен! Я могу… «Что, что ты можешь? Посмотри на себя, ты жалок. И даже мне жаль тебя». Нет, Томас так никогда не скажет…! «Я — Томас. А ты — идиот, не разглядевший за маской примерного мальчика волка, уничтожившего тебя изнутри. «Икс, ты мой друг!», «Я тебя обожаю!» — такие приторно-сладкие слова, которые так просто заставили тебя верить в наш союз. Как жалко, как доверчиво…». По позвоночнику прокатился лёгкий холодок. Это же неправда. Это же кошмарный сон, так не могло быть! Я проснулся, снова обливаясь холодным потом. Недавний ужас казался реальным, физическим, стало трудно дышать. Я зажмурился и прижался к холодной ножке кровати. «Это же просто наваждение, просто неприятная галлюцинация фантазии… Настоящий Томас меня всё ещё помнит, наверняка скоро он меня освободит!». Мне хотелось так думать. Мне хотелось это пережить, пережить тепло, счастье, увидеть солнце вживую, растянуться на первом тонком снегу, засмеяться от прилетевшего в лоб снежка. Мне хочется, чтобы всё было как раньше: как тогда, когда мой брат ещё не стал подчиняться отцу. Да, он определённо стал так относиться ко мне из-за отца, не желая его расстраивать, желая быть его самым лучшим сыном, желая быть лучше, чем я. Но у меня и шансов особенных не было на такую роль, а вот он… Такой добрый, прилежный, любящий, он настолько любил папу, что ради него отрёкся от меня. Да, я ему простил его издёвки, я люблю Томаса как настоящего, родного брата! И я уверен, что он любит меня по сей день. Я удовлетворённо вздохнул и погрузился в темноту.