Энциклопедия ненависти

Ах да, о чём это я. Специи — почему Томас не готовит с ними? Я перевернулся на бок и уставился на перекладины кровати. Не помню, не знаю… Проснулась ли Эми? Может, она снова придёт ко мне? Я ей интересен…? Какая мне разница, Икс, опомнись ты, дурная башка! Эмили запрещено ходить к тебе… Запрещено. Слово отозвалось болезненным толчком изнутри. Запрещено. Где-то в груди болезненно кольнуло. Я поморщился, облизнул сухие губы. Поясница болезненно ныла уже долгое время, сколько ты ни сутулься или ни прогибайся назад. Я потёр кончик, сел. Позвонки на пояснице жутковато неестественно выгнулись, казалось, даже один из них выскочил, но вскоре чёрный хребет, замаринованный в желейном корпусе вместе с рёбрами и остальным моим богатым внутренним миром, самостоятельно вправился на место, в несколько раз быстрее и точнее, чем если бы его вправлял травматолог. Вот он, наверное, единственный плюс моего тела. Я подцепил кончиком ногтя зелёную субстанцию в районе бёдер, затем вдавил плоть обратно. Маленькая ямочка на моём торсе появилась почти сразу, но моментально исчезла. Конечно, после ножа и пыток Джеймса этой массе уже явно будет всё равно на такие обычные махинации. Да, то время было ужасно. И зачем я вспоминаю эт…  Что-то упирается в мой крестец. Мои мысли прервало внезапное осознание ситуации, я напрягся, медленно повернувшись к предмету сзади. Из лёгких вырвался вздох облегчения и удивления, я тупо уставился вперёд, моргнул. Это… яблоко? Яблоко! На белой бумажной салфетке лежит красный фрукт, переливающийся тёпло-золотистыми отблесками в свете ламп уютной комнатки. Мой взгляд цепляется за небольшой предмет рядом — горка ватных дисков, вода в бутылке, но с резковатым запахом. Я схватил ёмкость, словно проверяя, настоящая ли она, резко дёрнул крышку, затем вдохнул едкий аромат, ударивший мощной струёй в нос. А, мицелярка. Мицелярка? Но зачем…? И тут до меня допёрло. Я идиот. Пальцы невольно потянулись к векам, подушечки коснулись глаз, смазывая зелёные тени. Схватив ватный диск, я смачиваю его в прозрачной жидкости, затем яростно втираю влагу в лицо. Салатовый краситель исчезает с блестящей от воды кожи, щёки приобретают привычный оттенок. Я убираю грязный кусочек ваты в карман потрёпанных джинс, оставшуюся чистую часть запихиваю за шаткую тумбочку. Теперь, в целом, порядок, но… От кого, блять, всё это добро?!  Хотя, пока это не так важно. Я жутко голоден, кажется, меня не кормили дня три. Безусловно, бывали сроки и побольше, но сейчас, передо мной лежит еда, так почему бы и не подкрепиться? Так что даже если меня захотели отравить, то я не против; в конце концов, всё же лучше сдохнуть, чем сидеть на цепи, как псина, до конца своих дней. Я беру яблоко, подкидываю его в ладонях. Тёплый, гладкий предмет падает мне обратно в руки с глухим хлопком. Подкидываю опять, на этот раз фрукт катится по полу.  У меня есть еда! Детская и животная радость одновременно распирает меня изнутри, я довольно жмурюсь, растирая замёрзшие ладони.  Пора приступить к трапезе. Я смахиваю налипшие пылинки с яблока, бережно оглаживаю розоватые бока большими пальцами. Идеальные формы, как из сказочных иллюстраций, манят меня, хочется наконец-то впиться зубами в перекус, собственно, что я и делаю в следующее мгновение. Сладкий вкус касается языка, липкий сок течёт по подбородку, мешаясь со слюной. Аппетитный хруст наполняет комнату, я вгрызаюсь в фрукт, благодаря Бога за такой подарок. Хотя… не Бога. А кого? От кого это? От кого можно получить такое? Эмили? Нет, малышка и знать пока не знает, что такое мицеллярная вода, вряд ли. Томас со мной нянчиться не станет, кто же, кто же может… И ведь я ни разу не проснулся…! Ни когда этот человек пришёл в комнату, ни когда он закрывал входную дверь… Человек ли это вообще? Я начал в этом сомневаться. 

***

Последующие дни потянулись бесцветной паутиной, но вот «подачки» стали появляться каждый раз, когда я засыпал. Эмили не приходила, но я отчасти был и рад этому — ни она, ни я не получим по шее за незаконные визиты. А вот с «Невидимкой» — так я прозвал человека, помогавшего мне, — было странно. Я пытался не спать, ждал, караулил. Безуспешно! Появились мысли о том, что в этой комнате есть камеры, потому что человек, подкладывавший мне пищу, был словно тень. Мне ни разу не удавалось даже услышать шагов, почуять запах наяву, а не во сне. Всё, что оставалось от этого странного, нереального миража — сладковатый аромат специй, а также корицы. Через некоторое время я пришёл к выводу, что эта загадочная сущность живёт в этой же квартире вместе с Томасом, потому что тот, кто приходит с улицы, во-первых, пахнет морозом, а во-вторых, не станет ничего подкладывать ночью. А ещё через пару дней до меня допёрло, кто это всё же мог быть.  Ну конечно! Какой же я тупой! Жена Томаса. Мать Эмили, заботящаяся о своём чаде, а заодно и обо мне. Где-то под рёбрами расплылось обжигающее тепло, сладкое, наркотическое осознание того, что тебя хоть кто-то считает человеком, наполнило грудную клетку. Мне захотелось ответить. Захотелось сделать что-то необыкновенное в благодарность нежданной опеке и уважению. Но что я могу сделать? Я… нет, всё же я не бессилен, мне бы… листочек. Да, можно… можно написать ей о том, что я… хочу сказать ей спасибо. Бумаги всё же у меня нет, но что насчёт ватных дисков? Кажется… да, они все ещё за тумбочкой.  Теперь карандаш. Я оглядел комнату, пошарил глазами по полу в надежде зацепиться за какую-то мелочь, всё ещё способную писать. Ничего. Удивительно, но это первый раз, когда кристальная чистота кому-то вредила так, как мне сейчас. Что же… Кажется, кроме излюбленного способа, другого нет. Острый коготь вошёл в плечо, разрывая сопротивляющиеся ткани. Чёрная кожа протыкается, словно резиновая шина, тёмная алая жидкость стекает по предплечью незамысловатым узором. Я чертыхаюсь, один ватный диск уходит на то, чтобы не залить моей кровью паркет. Затем начинается ювелирная работа. Несколько раз аккуратно макнуть палец, написать букву… не жмуриться от боли, аккуратно… линию вот здесь… буква «О»… Ох, наконец-то я закончил. Волшебное поистине слово «Спасибо» красовалось на вате своеобразными алыми чернилами. Я оставил «записку» рядом с собой и, посидев без дела некоторое время, провалился в сон. Предплечье чуть-чуть болезненно саднило, но в целом это не сильно мешало.  Пробуждение было странным, впрочем, как и картина, представшая перед моими глазами. Запах кардамона и корицы неумолимо бил в ноздри, на нежной коже лица явно ощущалось чьё-то дыхание. Сердце отчаянно и рвано забилось в груди, требуя объяснений, ресницы непроизвольно дёрнулись. Изо рта вырвался лёгкий вдох, я максимально незаметно приоткрыл глаза. Передо мной на корточках — женщина лет пятидесяти, но удивительно стройная и собранная. Чёрные короткие волосы собраны в аккуратный хвостик, лицо доброе, приукрашено незаметными морщинками.  Она перебинтовывает моё предплечье. Я, затаив дыхание, наблюдаю за движениями ловких рук; женщина недовольно цокает языком, когда после обработки перекисью порез снова начинает кровоточить.  Впервые за много времени человек не ненавидит меня, не считает меня отродьем. Прикасается ко мне, как к равному, а не как к прокажённому. Тепло чужих рук всегда опьяняет, но особенно, когда ты его не ощущал половину своей жизни. Надо бы что-то сказать…  Я медленно перевожу взгляд на предплечье, слабо дёргаю повреждённой рукой. Силуэт, сгорбившийся надо мной, отшатывается, затем женщина выпрямляется в полный рост, уверенным шагом направляется к двери…  — Подождите… Фигура замирает, тонкий чёрный контур, вырезанный тёплым светом настольной лампы, чуть покачивается в дверном проёме. Женщина громко втягивает носом воздух, выдыхает.  — Ну хорошо. Хорошо. Что ты хотел?  — …Кто вы? Мать Эмили поворачивает голову в мою сторону, подходит чуть ближе.  — Можешь называть меня Ли. Лилит. — Ли… — я повторяю имя вслух, словно проверяя его на прочность, рассматриваю женщину.  — А как можно называть тебя? — …Икс. Просто Икс.  — Там рядом бинты, пластыри, ты… позаботься о себе. И не вытворяй больше таких глупостей. — Спасибо…  Слово повисает в воздухе не как просто благодарность за услугу, но как благодарность за что-то большее, явно незримое, ставшее началом связи двух разных миров.  Напоследок медовые карие глаза прожигают меня насквозь, будто бы ища другие повреждения на гладкой коже, а также совсем не гладкой душе. Я разглядываю пол, прослеживая глазами линии стыков досок. Дверь с жалобным скрипом прикрывается, но мой поспешно заданный вопрос просачивается сквозь этот барьер, достигая чужого сердца.  — Ты придёшь ещё…? — …Да. Когда Томаса не будет.