Иностранец

      Мой сосед очень красивый.       Если бы я писал роман, то, наверное, рассказал бы о его волосах цвета мяты – очень свежей и красивой, о его лице, э-э, тоже очень красивом, о глазах, розовых с голубым, о маленькой красной точке где-то в центре зрачка, похожей на каплю крови.       Очень красивый.       В такой момент должен найтись человек, что непременно скажет: «Ты же пишешь роман, неужели не можешь придумать других прилагательных?» Не могу. В университете я учился ухаживать за свиноматками. Я не умею писать романы.       Я промучился у печатной машинки целых полдня, только чтобы сказать, что мой сосед очень красивый. Красивый настолько, что не похож на мужчину.       Над этой одинокой горной усадьбой небо всё время затянуто мрачной дымкой. Я снял здесь жильё, а Аглая сказала:       – Ну зачем тебе жить здесь? Отсюда только до города полчаса на машине ехать, хоть ты уже и взрослый, тебе не должно быть дела до подобных мелочей. Но ведь всё равно какая-то глухомань – а если что-нибудь случится?       Я ответил, что жильё здесь вдвое дешевле, чем в городе.       …Вдвое?       Вдвое.       Но вернёмся к основной теме…       Аглая всё равно не успокоилась. Сидя за рулём своей машины, она не переставала говорить:       – Ты ведь в курсе? Место это несчастливое, здесь уже случалось плохое.       Я склонил голову и прислонился к окну. Через стекло глядя на мрачное небо и постепенно расступающиеся от шоссе буки, я сказал:       – И что же именно? Привидения? Неплохо, они смогут составить мне компанию.       Аглая покачала головой:       – Да ничего особенного. Для дома с вековой историей вполне нормально пережить гибель нескольких человек.       – …Не думаю, что это прямо-таки нормально.       – Но самый известный случай… боюсь, напугает тебя, если расскажу, – Аглая слегка наклонилась ко мне, – женатым парочкам здесь особенно не везёт.       Слушал я её внимательно, но всё равно не понял:       – Что?       – Жить тут вместе с супругом, – повторила она, – к несчастью.       Я всё равно не понял, что именно она имела ввиду, но совсем скоро мы добрались до нужного места. Ветер здесь, в горах, дул особенно сильно. Усадьба тоже отличалась своей мрачностью: её чёрный силуэт был сплошь погребён под плющом. Я стоял, держа свой багаж и хлопая глазами, пока небо подпитывало атмосферу вспышками молний и раскатами грома – над моей головой уже сгустились тёмные тучи.       Я вернул свой взгляд к Аглае:       – Ещё не поздно передумать?       Она улыбнулась, облокотившись на свой феррари:       – Вдвое дешевле, чем в городе.       – …       Так меня здесь и бросили.       Но нельзя не упомянуть тот факт, что обстановка в этом месте оказалась неплохая – впервые со времён университета я обосновался в таком большом доме. Внутри стоял старый-престарый, но не неприятный запах воска. Я радостно раздвинул бархатные занавески, позволив солнечному свету пробиться в комнату и упасть на тёмно-зелёный ковёр.       Помню, учитель говорил, что весной нужно как следует проветривать помещения. Свет медленно заливался внутрь, согревая древние книги на ореховых полках до той степени, пока они не стали излучать хоть какую-то атмосферу уюта. На письменном столе стоял календарь за 2008 год – ему было уже много лет. Между делом я смахнул его в картонную коробку и двинулся вниз по лестнице, к выходу: поднапрягся, прижал свою ношу подбородком, чтобы освободить руку для открытия двери, как вдруг чья-то бледная и тонкая кисть беззвучно проскочила мимо моей талии и повернула дверную ручку.       Нельзя сказать, что от страха я чуть не обмочил штаны – но сердце точно сжалось. Побежали мурашки, волосы встали дыбом, в голове пронеслось слишком много мыслей, не хватало только заорать: «А-а-а, призрак! А-а-а, помогите! Прошу, не убивайте!»       Но после поворота головы я столкнулся с полным спокойствия взглядом Анаксы.       

***

      Мой сосед очень красивый.       Стоило его увидеть, и я сразу понял, что никакой он не призрак. А даже если бы и был им, то с такой красотой его стоило бы звать демоном-искусителем.       Анакса одет во всё чёрное: длинные рукава, длинные брюки. Один глаз закрыт повязкой, волосы цвета мяты опадают на плечи, лицо бледное, но не лишённое того нездорового румянца на щеках, присущего больным туберкулёзом, запястья тонкие, белые, как чистый фарфор, испещрённые синеватыми сосудами, с пластырем для катетера.       В его единственном широко раскрытом глазу сверкала алая точка, похожая на капельку крови. Она не отрывалась от меня.       Анакса сказал:       – Вижу же, что тебе неудобно. Я открыл – проходи.       – …       Он слегка склонил голову, и в голосе его послышалась леденящая хрипотца:       – Иди. Или хочешь, чтобы я сам всё это вынес?       Я вдруг опомнился и, не переставая повторять слова благодарности, позорно скрылся за дверью.       Такой была наша первая встреча.       Неловкой, нервной и недостойной.       Мой учитель постоянно ругал меня за опрометчивость, повторяя: «Что за невоспитанность!» Но за все годы, что я хныкал и капризничал у его ног, он так ничего серьёзного мне и не сделал.       Аглая говорит, что он меня избаловал – но и он сам, конечно, тоже не подарочек.       Однако если я буду писать роман, то главным героем непременно станет именно Анакса.       Я бы написал о нём. Он – мой красивый сосед, живущий совсем рядом – в этом же доме, в такой же мрачной комнате, что и я. Он всегда носит чёрную одежду, он невысокий и худой, совсем как хрупкая и слабенькая веточка мяты. Встаёт он в десять часов утра. Откуда я знаю? Утром он раздвигает шторы и выходит на балкон покурить. В это время усадьбу окутывает лёгкая прохлада, и Анакса, наверное, немного мёрзнет – поэтому и носит чёрный свитер с высоким воротником. Затягиваясь, он откидывает голову назад, чтобы дым окутал его фигуру, а затем щурит свой розовый с голубым глаз.       Днём он выходит из комнаты с лейкой в руке и идёт в сад. Я отлично вижу, что здоровье у него некрепкое: он весь такой бледный и слабый, всегда с этим пластырем для катетера. Ленивым движением он наклоняет лейку и поливает цветы: вода с громким журчанием выплёскивается на землю. Когда её становится достаточно – так же медленно возвращает эту лейку в нормальное положение. Он поливает понемногу и перестаёт, садится на землю и думает о всяком.       Если следовать привычной логике, то таким уходом он давно должен был загубить множество растений, однако сад цвёл на удивление живо.       Честно признаться, я очень люблю смотреть на Анаксу, но делаю это тихо. В первое время мне так это нравилось, потому что он почти не выходил из комнаты. Он будто следовал какому-то расписанию: встать, покурить, вернуться, полить цветы, бесцельно посидеть и, когда солнце почти скроется за горами, медленно двинуться в свою комнату.       Когда я выбираюсь куда-нибудь – в поисках вдохновения или в город за покупками – и возвращаюсь домой, то порой, выходя из машины, вижу его стоящим на балконе. Его бледное лицо смотрит на меня без всякого выражения.       Иногда я вижу его чётко, иногда – нет. Ровно как и человека, с которым он живёт. Я его ни разу не видел, но глубокой ночью постоянно слышу, как он возвращается.       Я думал, что это его жена или девушка. Первая догадка основана на том, что он выглядит намного старше меня, вторая – на том, что мы оба выглядим молодо.       Я очень люблю строить догадки. Так, ещё участь в университете на специальности по послеродовому уходу за свиноматками, я, что в истории совсем не разбирался, сгоряча выкрикнул:       – Учитель, я хочу писать романы!       Учитель счёл моё заявление весьма забавным:       – И что же ты от меня хочешь? Я ведь просто преподаю химию.       Я сказал:       – Всего лишь говорить. Ты очень умный. Когда я что-нибудь у тебя спрашиваю, ты всегда помогаешь и очень понятно объясняешь.       Учитель, польщённый моей похвалой, хмыкнул, как самодовольный котёнок, скрестил руки на груди и бросил на меня свой взгляд:       – Хочешь услышать правду или ложь?       Я ответил:       – И то, и другое.       Он продолжил:       – Ложь: ты ещё молод, перед тобой открыто множество разных дорог. Ты можешь стать журналистом, редактором или писателем, кто знает. Словом – жизнь твоя только начинается, и возможностей у тебя целое море.       Ложь действительно была прекрасна, прекрасна настолько, что я даже немного забылся. Окрылённый ею, я спросил:       – И какова же тогда правда?       Учитель опустил глаза, разглядывая свои ногти, и без всякой заинтересованности ответил:       – А правда в том, что все эти возможности далеки от твоих ожиданий. Как думаешь, кто может посвятить себя творчеству, ни с чем не считаясь? Тот, у кого есть путь, по которому можно отступить.       Эти слова вызывали горечь. Но учитель действительно сказал правду, хоть и жестокую, но всё же разумную.       Я расстроенно опустил голову:       – Ладно, тогда я…       – Хоть это и ложь, она мне нравится, – учитель расплылся в улыбке, сквозившей чем-то недобрым, – с чего ты взял, что отступать тебе некуда?       – А?       – Разве не могу я стать этим путём?       

***

      Когда я распахнул шторы, снова увидел Анаксу. Курящего.       Шея у него, кажется, была обмотана бинтами, но из-за высокого воротника я толком и не разглядел. Всё, что я знал – он был очень красивым, когда курил. Ай-йя, да он сам по себе красивый! И то, как он выглядел по утрам – рассеянный и растрёпанный, ищущий свою зажигалку, словно только проснувшийся котёнок.       Я вновь задёрнул шторы. У пишущей машинки заело клавишу. Я всё стучал по ней, пока та не застрочила – nonononononono – и сломалась окончательно.       Я упал лицом на стол, без интереса смотря на получившуюся рукопись. Мою рукопись. Такую уродливую.       Всё же я думаю, что вкус у меня неплохой, и отличить красивое от уродливого я могу. Вот, например, романы, что я пишу, до ужаса безобразны и пошлы, а Анакса, напротив, невероятно красив.       Раз уж я собрался писать роман, то, думаю, всё же стоит рассказать о голосе Анаксы.       Он у него очень красивый, молодой. Хотя, если честно, обратился он ко мне всего раз: в тот день его тон смешался с хрипотцой и усталостью, да и вопрос звучал нечётко…       – Эй, ты дома?       За стуком в дверь последовал его, Анаксы, чересчур юный голос. Я резко подскочил из-за стола и кубарем выкатился из комнаты, и тогда я увидел его, зажимающего в зубах сигарету и смотрящего ровно на меня.       Он сейчас стоял не на балконе, не в саду. Взгляд его был сосредоточен не на деревьях вдали, а на мне.       Его единственный глаз скользнул по мне, а сам он слегка отклонился и заглянул в комнату, где у стены возвышался огромный книжный шкаф.       Анакса сказал:       – Возьму книгу и уйду.       Я слегка опешил и задался вопросом, как этот человек мог ходить по чужим комнатам ради какой-то книжки, ни с чем при этом не считаясь. А я ведь собирался сказать что-нибудь такое, чтобы исправить его первое впечатление обо мне, по-джентельменски пригласить на чашечку кофе в сад…       А в итоге он просто постучался в дверь и проскользнул мимо меня, будто я был никем, бросив при этом: «Эй, мне нужна книга».       Его фигура застыла напротив шкафа, такая худощавая, что казалась тенью. Его левая рука спряталась в карман брюк, пока правая тянулась к какой-то полке, где золотым теснением сверкал корешок. Взгляд мой прошёлся по его тонким и бледным пальцам – те самыми кончиками скользили вдоль букв, ощупывая и обнажая их одну за другой.       w, u, t, h.       Wuthering Heights.       Хвать! Анакса ошеломлённо поднял голову, смотря ровно на меня. Его ладонь всё ещё держалась за книгу, пока моя собственная рука сжимала её поверх его пальцев – в этот миг он стал тенью, запертой между шкафом и моей грудью.       Глаз его остановился на моём теле, но в нём не было ни особого блеска, ни сияния. Только пугающая красота.       Я сглотнул и, заикаясь, сказал:       – Не… не хочешь чашечку кофе?       

***

      Во дворе приятно светило солнце. Я поставил кофейник на плиту – тот забулькал в ответ, медленно отрывая от себя сгустки белого пара.       Я трижды приподнимал его крышку, притворяясь занятым, но глаза всё скользили к читающему Анаксе, что занял место на деревянном стуле и закинул ногу на ногу. Из-за этой позы у него немного задралась штанина – так я узнал, что обуви он не носил. Под одеждой оказались лишь голые ступни, белые и идеально чистые, без единого пятнышка грязи.       Я сместил взгляд повыше. На лодыжке нашлись бинты, но понять, привиделись ли мне под ними трещины на коже или же простая игра тени, я не смог. Однако то, как он устроился под ветвями дерева в столь тёплый полдень, такой бледный, красивый, читающий и с опущенными ресницами…       – Эта книжка довольно интересная, – сказал я, наливая кофе, после чего услужливо поставил чашку перед ним. Так, чтобы он смог дотянуться. – Я брал почитать её у своего учителя ещё во времена учёбы в универе…       – Я её видел, – спокойно и безразлично перебил Анакса, – очень много раз.       Я неловко почесал свой нос:       – Да, но ты так внимательно её читаешь…       Анакса отрезал:       – Я не читаю.       – А?       – Я считаю слова, – он устало потёр переносицу, – не могу больше сосредоточиться.       – Тогда читай помедленнее, – я повторил ему слова своего учителя, – и всё получится.       Анакса улыбнулся, закрывая книгу. Я впервые видел его улыбку. Обычно люди выглядят куда живее, так растягивая свои губы, но он, напротив, остался всё таким же бледным – только обнажил два острых клычка, отчего эта картина стала сквозить злым озорством.       Он сказал:       – Я больше не могу читать. Давно потерял способность вникнуть в текст.       – А фильмы смотришь?       – Иногда.       – И чем ты тогда обычно занимаешься?       – …       – Почему ты так улыбаешься?       Он весьма двусмысленно усмехнулся, слегка прищурившись, а я был слишком молод, чтобы понять в этом жесте эротический подтекст.       Анакса ничего не сказал. Взял свою чашку, сделал совсем небольшой глоток, словно лакавший воду котёнок, и вернул напиток обратно на стол. Клубящийся над поверхностью коричневой жижи пар так и не задержался на его коже даже на мгновенье – не мог её согреть.       Он ничего не сказал.       Только улыбнулся.       

***

      Я слышу, как по ночам домой возвращается его девушка.       Но я могу и ошибаться, она вполне может быть его женой. Хотя какая разница!       Готовит ли его девушка для него? Нет, не так, готовит ли он для неё? Смотрит ли она, чтобы он поменьше курил? Или же они просто ссорятся из-за её жалоб на его мрачность, отстранённость и жизнь, наполненную лишь хаосом…       Ночью шёл дождь. Весенняя гроза вырвала меня из сна, а ветер с грохотом распахнул неплотно закрытое окно и рванул внутрь вместе с уличной влагой, обронив мою печатную машинку и намочив книги.       – Чёрт, чёрт, чёрт… – я подскочил с кровати, пытаясь разлепить заспанные глаза. Занавески хлопали меня по щекам, развеваясь словно подол женской юбки, и разбрызгивали дождевую воду повсюду – глаза открыть не получалось.       Раздался грохот молнии.       Яркая вспышка осветила мои щёки, жалобный, неприятный слуху рёв дождя резко ударил по ушам. Он был похож на вопль зверя, на душераздирающий крик – мои пальцы замерли на мгновение, едва коснувшись оконной рамы.       Дождь лил, как из ведра, но в ушах отдавало не только его гулом.       Я услышал голос Анаксы.       На следующее утро он, как обычно, вышел на балкон покурить – и уставился на возвышающиеся вдали буки, пока над головой медленно поднимался вредоносный дымок.       Когда я вышел из дома с рюкзаком в руке, он, как обычно, был в саду, поливал цветы. То есть нет, он не поливал цветы, он тихо сидел на корточках у самой земли, подперев подбородок и разглядывая мокрую почву. Я прошёлся по ней – из-под подошвы вырвался липкий, хлюпающий звук.       Я присел рядом.       – На что смотришь?       Анакса был жутко бледным, и сидел он, опустив ресницы. Я заметил, что бинт на его шее немного изменился: в этот раз хлопок казался куда эластичнее. Больше деталей я, конечно, разглядеть не смог из-за высокого воротника его свитера. Мой взгляд попросту не смог забраться поглубже.       – Послушай, – вдруг заговорил Анакса. Голос его был хриплым, но в нём всё ещё слышалась улыбка. – Ты послушай.       – Что послушать?       – Семена, – Анакса наклонил лейку, поливая землю, и в своём трансе мне показалось, будто я действительно слышал, как новые ростки пытаются пробиться к свету, – семена растут.       Я не совсем его понял.       Анакса лишь слегка повернулся, уставившись на меня своими красивыми, но такими холодными глазами:       – Ты едешь в город?       Я кивнул.       Он сказал:       – Тогда купи мне кое-что.       – Что?       – Плюшевого геозавра.       Я сначала не ответил, а после – рассмеялся. Анакса бросил на меня полный недовольства взгляд:       – Что тут смешного?       Я сказал:       – Не думал, что вам, господин, нравятся такого рода вещи.       Он ответил:       – Геозавры – прекрасные существа, кроткие, умеют слушать, едят с аппетитом и зубы у них в порядке – они куда милее тебя.       – …       Я не нашёлся с ответом, а потому лишь почесал свою голову:       – Нет, мне же тоже нравятся геозавры… Ладно, хотя химеры всё же симпатизируют куда больше. Мой учитель тоже любит геозавров, он… ему нравятся синие.       Анакса задумался:       – Это хорошо.       Только сейчас я заметил, как сильно были растрёпаны его волосы. Да и обуви он не надел: ступни были бледными до мертвенной белизны, а лодыжки обтягивали очередные бинты.       – Вчера была гроза, – сказал я, глядя на него, – ты хорошо поспал?       Анакса не стал отрывать свой взгляд от почвы под ногами и покоившихся под ней семян:       – Плохо.       

***

      Плохо так плохо. А говоришь так, будто я спал куда лучше.       На машине я добрался до городского магазинчика, где взял пару крупных буханок хлеба, питьевой воды, целую гору бумаги и чернил…       После дождя мир ощущался очень свежо: нежарко, солнце светило мягко. Я остановился в красной телефонной будке на обочине, закинул пару монет в приёмник и сразу после металлического звона прижал трубку к уху. Затем я услышал голос учителя.       – Чего там? – учитель, видимо, сейчас где-то просиживал свой обеденный перерыв. Быть может, ел в столовой Рощи, и поэтому звучал так лениво. – Опять деньги закончились?       Я рукой отгородился от трубки, чтобы посмеяться, прежде чем ответить:       – Не-а. Погоди, скоро мне придёт гонорар – сразу тебе его отправлю.       С того конца провода тоже послышался смех:       – Оставь себе. Когда сможешь обеспечить себя сам, тогда и поговорим. И прекрати уже по таксофонам слоняться, купи себе мобильный.       – Купить мобильный?       – Я был на почте, отправил тебе денег, – голос, прерываемый электрическим треском, ненадолго замолк, – хватит есть один хлеб.       Эти слова невероятно трогали. Едва стоило мне задуматься о том, что мой учитель несмотря ни на что продолжает заботиться о своём безработном студентишке даже с того конца света – как я расчувствовался до слёз. Я тут же шмыгнул носом, но едва раскрыл рот, чтобы с глубокой нежностью позвать его: «учитель» – как он сбросил звонок. Моё «учитель» так и не нашло выхода: тысячу раз повернулось на языке и в итоге обернулось долгим выдохом.       Я отправился на почту за присланными деньгами. В конверте нашлись не только зелёные купюры: рядом были завёрнуты письмо и новенький телефон. Первым я вскрыл, конечно же, письмо: он велел как можно скорее купить себе факс, чтобы он смог передать мне рукописи.       Дорогой, поросшей травой и древними буками, я вернулся назад в усадьбу – солнце к этому времени уже почти полностью скрылось за вершинами гор. Я двинулся вдоль длинной винтажной лестницы в противоположную от моей комнаты сторону и остановился напротив старой деревянной двери, колеблясь. Не успел я решиться наконец постучать, как в проёме показался Анакса, сжимающий в зубах сигарету.       – Почему так долго? – пожаловался он, выхватывая из моих рук плюшевую игрушку. – Зайдёшь?       – А… я?       – А кто ещё? – нетерпеливо выпалил он. – Проходи, будет кофе.       Он не сказал: «Ах, спасибо тебе, красавчик, давай угощу чашечкой кофе», – и не сказал: «Благодарю за геозавра, ты хоть и невероятно глупый самоед, достойный разве что судьбы музейного экспоната, но можешь всё-таки зайти на кофе и тут же убраться прочь с моих глаз».       Всё вышеупомянутое – сугубо моё воображение. Кофе оказался в моих руках раньше, чем я сформировал хотя бы одну цельную мысль.       Мой взгляд медленно сместился с собственного неровного отражения в глубине чашки на саму комнату, где я сейчас стоял. Обставлена она была довольно странно, но почему именно – сказать я не мог. Может, всё дело было в стоящем у окна книжном шкафу размером под самый потолок, под завязку забитом книгами. В помещении витал насыщенный аромат лаванды и розмарина. Я тут же подошёл ближе к Анаксе и принюхался: так и думал, он – источник этого запаха.       Сейчас он устроился на двуспальной кровати, стоящей в центре комнаты, и игрался с плюшевой игрушкой: рукой он погладил мордочку геозавра, серьёзно глядя ему в глазки – а затем, словно котёнок, уткнулся в него носом и как следует потёрся.       Мило.       Я сделал глоток горячего кофе – но ощущение стояло такое, будто он обжёг мне лицо.       Анакса и правда обладал странной притягательностью. Третьесортный писатель сказал бы, что он был красивее любой девушки; второсортный рассказал бы о его леденящей и развращённой ауре; а если бы писатель был мной, то поведал бы о том, как он по-кошачьи трётся о мордочку плюшевого геозавра, пока на столе лежит недочитанный «Грозовой перевал»…       – Ты дочитал? – осознав глупость своего вопроса, я поправил себя. – Ты досчитал слова?       Анакса ответил:       – Досчитал. Самое большее… около 120.000 слов… Это довольно утомительно.       Он оставил геозавра на кровати, а сам худой рукой потянулся за брошенной на столе книгой, вытесненной потускневшим от времени золотом. Анакса небрежно раскрыл её на закладке – сделана она была из высушенных крыльев бабочки, уже довольно потрёпанных. Он тут же перевернул страницу, но я всё же успел заметить пятно крови на старой бумаге.       – Это… Вчера дождь был сильный, даже изгородь повалило, – я отвёл глаза, пальцами поглаживая свою чашку, – ты хорошо спал?       Анакса смотрел в книгу. Не на меня.       – Плохо.       – …Я слышал, как ночью ты ссорился со своей девушкой.       Анакса тут же поднял голову:       – Что?       А я, наоборот, опустил её ещё ниже, тихо продолжив:       – Вы сильно ссорились. Хотя, слышал я только тебя. Может, уступишь ей? Учитель говорил, что девушкам надо уступать.       Анакса улыбнулся. В его улыбке всегда был этот оттенок злобной шутки. Он закрыл книгу, глядя на меня теперь с большим интересом:       – Что за девушка?       – Которая поздно возвращается домой.       – А, он… – Анакса намеренно растянул этот единственный слог, исказив его насмешкой и сарказмом. – Он мне не девушка.       – Ты… ты женат?       – Ага.       – Тогда…       Анакса сильно рассмеялся, обнажив два своих клычка:       – Он мне муж.       

***

      Ситуация вдруг стала очень интересной.       Но я так не считал. Голова вмиг опустела, пальцы, сжимавшие чашку, задрожали, из-за чего мутная коричневая жижа в ней пошла рябью.       Я не помню, как тогда вернулся к себе. Но я не переставал держать в голове наставления учителя, а потому сумел сохранить достойный вид и сдержанную улыбку до самого прощания с Анаксой. Правда, в итоге я всё равно уткнулся носом в мягкую подушку, стоило только двери щёлкнуть за моей спиной. Да, это, наверное, прозвучит смешно – но я правда уронил пару слёз, намочив наволочку.       Я всё сокрушался: «Как же быть, нет-нет, что вообще значит «муж»? Глубокой ночью сюда приходит его муж?»       Делает ли он ночами горячий чай для своего благоверного? Гладит ли его по щекам с супружеской мягкостью? Способно ли его прекрасное лицо выдавить нежную улыбку при виде этого мужа?       Я не знал ничего из этого, и оттого всё мне казалось странным. Я не смог сдержать своих озлобленных мыслей: «Кто вообще готов на брак с таким мрачным и язвительным типом, как Анакса? Кто способен искренне его полюбить?»       Если бы я сейчас писал об Анаксе, то сравнил бы его с сильным и ледяным ветром, ревущим над пустошами. Такие порывы обычно с лёгкостью поднимают в воздух волосы у висков, будто даруя короткий миг объятий. Но он слишком холодный, холодный до того, что под его напором немеют пальцы – за него просто невозможно ухватиться.       Тогда кто же смог его удержать?       – Алло? Как новый телефон, удобный?       С того конца провода послышался голос учителя. Я не ответил. Лишь склонил голову, нечётко и сдавленно прошептав:       – Учитель…       Он говорил с той же леностью, что и всегда, но от звука его голоса сердце моё успокоилось. Я будто снова вернулся под солнце Рощи муз, где обычно теснился с ним на одной скамейке, вслух читая книги и беседуя обо всём на свете.       Сквозь ком в горле я признался ему во всём:       – Учитель, прости, я тебя обманул. Мою рукопись не приняли, новую написать не получается, но я не осмеливался рассказать тебе об этом. Я каждый день хожу куда-нибудь в поисках вдохновения, но его нет, вообще нет, и если бы не ты, то даже хлеб был бы мне не по карману… Прости, учитель, я тебя подвёл.       Учитель не говорил, лишь тихо слушал, как я изливаю ему душу. Я тараторил, не затыкаясь, рассказывал об этом дешёвом, жутком и негостеприимном поместье, рассказывал о живущей по соседству паре супругов.       – Один – словно призрак, второй – даже на тень призрака не тянет. Здесь всё такое странное. В Роще я мечтал закончить учёбу поскорее, а сейчас думаю, что если бы смог вернуться к учителю и тетрадкам, то был бы невероятно счастлив, учитель, ты ведь слушаешь?       Учитель по-прежнему молчал. Лишь через время из телефона послышался его голос:       – Я приеду к тебе на следующей неделе. И найди факс, я поправлю твою рукопись.       

***

      При столкновении с проблемами человек обычно испытывает острую потребность выговориться маме или папе. К несчастью, ни мамы, ни папы у меня нет.       К счастью, у меня есть учитель.       Помню, как совсем маленьким я оказался в Охеме. Я был крошечным и худым, жил в приюте и знал только, что родом из небольшой деревушки.       Аглая забрала меня и отдала в руки учителю. Так я обрёл возможность вырасти и повзрослеть.       Учитель – единственный человек, на которого я не смогу поднять своё перо.       Он особенный. Не такой, как все. Благодарность за воспитание можно опустить – в глазах моих он всё равно останется невероятно добрым и ласковым человеком.       А, знаю я, конечно, что если опишу Анаксу этими словами, то целая куча людей тут же возразит: «Ты что, ослеп? Не тебя ли за нос таскали и ругали на его занятиях?» Да, таскали за нос, да, ругали, но сделаем шаг назад: человек не всегда способен понять даже вчерашнего себя, не так ли?       Я не знаю, как о нём писать, я не смогу передать его ни одним из привычных стилей. Если обобщить, то я просто помню, насколько же много высокомерия отражалось на его лице. Он смотрел на людей свысока, хотя не отличался ни ростом, ни силой физической, да и здоровье у него было настолько плохое, что приходилось наведываться в больницу практически каждые пару дней – но для меня, тем не менее, он был самым крутым в целом мире. У маленьких детей природой заведено испытывать к родителям что-то вроде привязанности, и моя любовь к нему ничем не отличалась от этой семейной связи.       Нет, не так. Он же такой молодой, разве можно назвать его родителем?       Не знаю, что о нём написать. Не знаю, что о нём рассказать.       Знаю только, что учитель любит меня больше всех на этом свете. Иначе бы откуда у него взяться такому количеству терпения, чтобы читать мне перед сном книгу за книгой? Это он привил мне страсть к писательству.        Роман – это сон самой низкой себестоимости, но просто ли сон? Разве все эти прекрасные чувства, вложенные текст, ненастоящие?       Знаю, что он любит меня больше всех на этом свете. Я сказал, что хочу стать писателем – люди смеялись надо мной, твердили, что мне надо вернуться в реальность, говорили: «Сначала найди себе работу, устройся в жизни». Всеми этими людьми был мой учитель.       Но я ни капельки не злился, потому что он всегда такой: упрямый, но мягкий внутри. Я плакал: «Это же моя мечта!» И он позволил мне погнаться за ней, молча встав позади невидимой опорой.       В тот год я последовал за луной и ушёл из Рощи, не имея за душой ничего, кроме сбережений учителя и переполнявшей меня любви.       Я немного по нему скучаю.       Сегодня луна светила особенно ярко. Звёзд почти не было, как не было и дождя. Я ворочался на кровати, сон никак не шёл. За дверью сырые доски заскрипели под тяжестью чужих шагов: они медленно приблизились, и старая деревянная дверь в том конце коридора с шумом распахнулась. Этот звук можно было сравнить с котом, скребущем у меня на сердце.       Голос Анаксы смешался с завыванием ветра и просочился сквозь щели, огладив мои щёки. Я смутно расслышал:       – Ты вернулся?       А затем:       – И что ты хочешь сделать?       Я перевернулся на другой бок.       Ночь была тихой, и оттого я мог отчётливо услышать и грохот от удара двери, и лязг бьющегося об пол фарфора, и «Пам, пам, пам, пам» – словно до нелепого абсурдная симфония…       Бабах!       Наши с Анаксой двери распахнулись одновременно. Мы оба замерли, ошеломлённо глядя друг на друга через длинный коридор – даже руки наши держались за ручки идентично.       Волосы растрёпаны; привычно закрывавшая глаз повязка исчезла без следа, и теперь вместо неё там красовалась чёлка; второй глаз, сильно покрасневший и потонувший во влаге, впился в меня; губы слегка дрожали. Знаю, он наверняка смотрел на меня, видел и мои растрёпанные волосы, и мои синие глаза – его губы не переставали дрожать – но он наконец открыл рот:       – …Почему ещё не спишь?       Я не знал, что ответить, и потому выпалил наобум:       – Я вышел… поискать факс.       – Факс?       – Мгм… у тебя он есть?       Не успел Анакса и слова сказать, как из комнаты позади него донёсся гневный рёв:       – Кто там?!       Анакса обернулся и рявкнул в ответ:       – Никого! Здесь, блять, никого нет!       Мужчина его будто не услышал, лишь продолжил орать:       – Кто там! Анакса! Ты же снаружи?       – Никого! – Анакса грохнул дверью, прежде чем снова повернуться ко мне, – есть у меня факс. Приходи завтра.