Иностранец

      У него дома правда есть факс?       Я не знаю.       На следующий день я снова увидел его курящим на балконе. Его глаз быстро скользнул по серому небосводу и остановился на мне: этот влажный, мутный взгляд пробрался сквозь тонкую щель меж занавесок и впился в мои кости.       Он улыбнулся.       Похоже, что вчерашний инцидент с его отвратительным, перебравшим мужем никак на него не повлиял.       Утром я встретился с этим мерзавцем. Мы одновременно вышли из своих комнат – так и столкнулись лоб в лоб.       Он был в чёрном капюшоне, не скрывавшем разве что бледный подбородок и несколько золотистых прядей волос.       Мы молча смотрели друг на друга, после чего одновременно, словно по молчаливому соглашению, повернулись к лестнице, где и остановились.       Хоть в душе я и полыхал праведным гневом, но, памятуя о том, что он – супруг Анаксы, всё же вежливо процедил:       – Проходите.       Он тоже сказал:       – Проходите.       Глупо нос воротить, раз дали возможность. Я двинулся вниз по лестнице, игнорируя холодок со стороны спины.       Я уже привык к вылазкам в лес за вдохновением с одним лишь рюкзаком. Не знаю, какие именно деревья тут растут – я поднял глаза к небу, но не смог найти его проблеска в их густой листве.       – А, ты тоже здесь.       Из-за моей спины послышался ледяной голос Анаксы. Я вздрогнул от неожиданности и резко обернулся, чтобы встретить тихий взгляд его единственного глаза – в руках он держал топор.       От испуга у меня бешено заколотилось сердце, но я всё же сказал:       – Ты же только что был там, как ты здесь?..       – Нарублю дров и вернусь. Он немного боится холода.       – Почему он сам не может этим заняться?       – Болеет.       Я подумал: «Ты меня совсем за психа держишь? Да у него один только член с твою руку размером, а ты мне говоришь, что он болен?»       Анакса опустил взгляд, оценивая фотоаппарат в моей руке, и небрежно бросил:       – У моего мужа такой же.       Мне тут же захотелось немедленно избавиться от этой штуки, но я не посмел: его купил мне учитель.       – Ну, мне нравится фотографии делать, – с запинкой выдавил я, – я их потом с собой беру и рассматриваю, если вдохновения совсем нет.       – И после этого оно появляется?       – Не-а.       – Пф-ф.       На его лице расплылась недобрая улыбка, а сам Анакса приподнял подбородок:       – Пойдём, поможешь мне.       Я послушно двинулся вслед за ним, сжимая в руках свой фотоаппарат.       Прохладный ветерок, пришедший из самой лесной чащи, ласкал мои щёки. Анакса снова не надел обуви: его ступни цвета белого фарфора, такие идеально чистые, касались пожухлой листвы и заставляли её издавать глухой треск – но смотрел я не на него, а на острое лезвие топора. Это яркое серебро жутко раздражало глаза, так что комфорта я не чувствовал совсем.       Я отвёл взгляд.       Пам, пам, пам…       После череды глухих ударов дерево в итоге свалилось на землю. Из места разлома начала сочиться яркая алая жидкость, жутко напоминающая кровь.       Я с любопытством присел на корточки, чтобы взглянуть поближе, и осторожно протянул руку – Анакса тут же шлёпнул по ней:       – Не трогай, эта штука ядовита. Будешь плясать тут, как под грибами.       – А что это за дерево?       – Мне откуда знать? Я не преподаю биологию.       – Но ты ведь учитель.       – Был им раньше. Неважно, нам пора. Тебе ведь ещё нужен мой факс?       

***

      У него дома и правда был факс.       Примерно через пару дней в городе снова полил дождь. Я стоял в красной телефонной будке, приложив трубку к левому уху, в правое же нещадно долбил ливень. Когда я уже в третий раз повертел в руках очередную монету, учитель, наконец, ответил.       – Алло? Фаенон, ты в порядке?       – Хорошо у меня всё, хорошо. Ты посмотрел рукопись?       – Посмотрел. Прекрасно написано, отдавай в издательство.       – Не ты ли постоянно твердил, что я пишу какую-то собачью чушь? – я прикрыл трубку рукой, чтобы отсмеяться. – Учитель, ты точно всё внимательно прочитал?       Мой учитель вдруг непривычно надолго замолчал. Лишь через время я вновь услышал его голос:       – Да. Всего 26.477 слов.       И затем он продолжил:       – Ты выпросил факс у своего соседа? Невежливо вечно жить на одолжениях, давай лучше куплю тебе.       Я сдержал свой вздох:       – Нет. Не хочу, чтобы ты снова на меня тратился. И не хочу, чтобы ты приезжал.       Я хочу наконец заработать свои успех и славу и забрать тебя сюда, а потом, потом…       – Что потом? – До ушей снова донёсся его ленивый тон. – Нестрашно, если не получится. Не столь важно.       Он сказал, что в худшем случае учитель просто будет защищать меня всю жизнь.       Слова эти были сказаны с оттенком шутки, но я снова по нему заскучал. Я очень сильно по нему скучаю.       По пути домой я отправил рукопись в издательство. Не знаю, когда мне ответят, не знаю, придётся ли моя история им по вкусу.       С начала и до самого конца учитель твердил мне писать то, что я хочу, и я твёрдо следую этому принципу. Даже сегодня ловлю себя на мысли, что жажду проявить себя. Мне нужен этот гонорар. Не хочу, чтобы учитель покупал мне факс.       Когда я добрался до усадьбы, Анакса до сих пор сидел на корточках в саду и поливал цветы: его запястье опустилось, позволив красивым пальцам коснуться их зелёных листов. Увидев, что я вернулся, он тут же поднялся, отряхнул с себя пыль и привычно сказал:       – Вернулся? Уже ел?       Я спокойно разглядывал его несколько долгих мгновений, пока вдруг не спросил:       – Ты был в Швеции?       – Зачем мне туда? Русалок ловить?       – …Это в Дании.       – О… Староват я, проблемы с памятью.       – Так ты был в Швеции?       – Нет. Но когда мы были молоды, он постоянно обещал свозить меня туда. Правда сейчас мы уже старые.       В его образе я и не нашёл ни капли сожаления, как бы пристально его не разглядывал. Анакса совершенно безразлично повторил:       – А он, быть может, там бывал.       – Тогда… – Я пристально уставился на него. – Тогда мы поедем в Швецию, если я смогу когда-нибудь получить премию.       Он озадаченно переспросил:       – Какую премию?       – Нобелевскую. По литературе.       – О, – задумчиво протянул Анакса. Он не сказал, что это глупая затея, не сказал, что я витаю в облаках, зато сказал, что… – Думаю, что было бы круче попасть в «New York Times», согласен?       – Да ну нет! – я стал пояснять. – Туда же даже фанфики публикуют!       – …       Анакса поленился со мной спорить и снова присел на корточки, прислушиваясь к росту растений. Он словно и сам был одним из них, тонким стебельком мяты.       Я вновь подумал о том, что если буду писать об Анаксе, то обязательно должен рассказать о том, каким он был в своей безмятежности. Хоть зачастую улыбка его была злобной, а слова – ядовитыми и едкими, в минуты покоя к его красивому лицу приливала подобная алому закату кровь. Он выглядел таким мягким и умиротворённым – словно тонкий порыв вечернего бриза, что задержался тут для меня.       Стоящее на столе радио не переставало тараторить без умолку, транслируя последние новости: обвал фондового рынка, старт Олимпийских игр, сильный снегопад…       – Кто-то убил свою жену, – вдруг сказал Анакса. Его глухой голос вызвал волну мурашек по моему телу.       Его рука нежно прикрыла собой хрупкий цветочек – и медленно сжала. Подобная закату кровь просочилась сквозь его пальцы.       – В новостях сказали, что кто-то убил свою жену. И написал об этом книгу.       – …       – Ветер сильный, – Анакса поднялся с земли, – я немного замёрз.       

***

      Вечерами, во время дождя, тут и правда царит лёгкая прохлада.       Ветер, приходящий с пустошей, пытался прорваться через оконные створки. Эти чередующиеся вопли уносили меня куда-то в тёмное небо.       Учитель всё же прислал мне факс. Он был белым. У Анаксы – серым, до жути старым, и провод у него шатался так, будто вот-вот оторвётся.       Я молча освободил место на столе. Ножки его были давным-давно расшатаны, и стоял он подле книжного шкафа, подпирающего потолок. Мокрый аромат розмарина и лаванды закрадывался мне в нос. Голос Анаксы за окном разбивался вдребезги.       Он визжал:       – Ты спятил! Я не дам тебе так поступить!       Он гневно кричал:       – Как ты можешь так к себе относиться!       Он умолял:       – Прошу, остановись, посмотри на учителя.       Слова ничего не дали. Его муж по-прежнему громил вещи.       Бам-бам-бам.       Бам-бам-бам.       Гул дождя всё ещё мучил мои уши. Я чувствовал, как пульсируют мои виски. Бам-бам-бам. В такт грохоту моя рука молотком вгоняла гвоздь в дерево.       Бам-бам-бам.       За окном сверкнула молния. Одновременно с её громом молоток приземлился на мою ладонь. От боли я резко вскрикнул, но она наконец выдернула меня из бессознательного. Не знаю, когда точно это случилось, но кровь уже успела пропитать собой стол. Моя рука оказалась намертво прибита к куску мебели тем самым гвоздём. Пошевелить ей не получалось.       – …       Всё стихло. Ветер исчез. Только дождь стал омывать пустоши куда слабее, хоть и не переставал негромко плакать у меня под ухом.       Я без какого-либо выражения вытащил гвоздь. От неприятного звука трения металла о плоть у меня свело челюсть, однако, на удивление, боли я не почувствовал. Быть может, всё потому, что я хорошо переносил её ещё с самого детства.       На следующее утро Анакса по-прежнему курил на балконе, словно ничего не произошло. Но ещё на лестнице я увидел, что он как-то успел спуститься и теперь словно поджидал меня, держа топор за спиной.       – Ты на склон?       – Э-э…       – Как раз кстати. Пойдёшь со мной, поможешь нарубить дров.       – Тогда… тогда дай мне топор. Ты ведь ночью плохо спал, да?       – …Что с твоей рукой?       Я приподнял забинтованную конечность и посмеялся:       – Ничего страшного, просто поранился слегка, пока гвозди забивал.       Он оставил топор у шкафа и очень осторожно приподнял мою ладонь:       – Как только умудрился?       Я слегка опустил свой взгляд. С этого ракурса мне хорошо были видны новая повязка на его шее, пластырь на запястье и синяки под розовыми с голубым глазами – он вообще едва ли спал.       И тогда я сказал:       – Останься дома, я сам срублю тебе парочку деревьев.       Но спустя всего пару шагов я резко обернулся, дёрнулся назад и усадил его на стул. Ноги Анаксы по-прежнему были босыми и чистыми, без единой капельки грязи. Я потянул его за лодыжку и запихнул эту режущую взгляд ступню в кожаный ботинок. Подошва у них была красная – цвет вызывающий и злобный, похожий на кровь.       Анакса не говорил, лишь задрал подбородок и взирал снисходительно на то, как я сгорбился перед ним на одном колене. Но когда я захотел подняться, он вдруг вцепился в мягкие белые волосы и усадил обратно, вынудив остаться на месте. В лицо тут же ударил присущий ему аромат лаванды и розмарина.       – Именно так, – полоска бледного света просочилась через щель окна и упала точно на него. Его красный, словно киноварь, зрачок уставился ровно на меня. – Мне нравится, когда ты тихий и послушный.       Бам-бам-бам.       Так звучал гвоздь, вбиваемый в древесину стола. Так звучал топор, вгрызающийся в ствол дерева.       Похолодало. От ветра у меня по спине побежали мурашки. Но взмахи тяжёлого инструмента вновь заставили грудь покрыться горячим потом. Ледяные порывы шумели в кронах деревьев, и от его хлёстких ударов у меня окоченело лицо – оно не выражало никаких эмоций. Из неровного разреза ствола вновь начала сочиться та красная жидкость, струйка за струйкой выплёскиваясь на свет.       И вот я снова задумался: что бы я хотел написать, чтобы рассказать об Анаксе?       …       Честно, я не знаю. Каждый раз, когда смотрю на Анаксу, у меня обязательно начинает болеть сердце. Я не знаю ни о его прошлом, ни о его будущем, я боюсь того, что когда-то он мог быть прекрасным учителем, мог мягко трепать своих учеников по щекам, боюсь, что раньше его глаза могли быть полны нежности, а на лице могла сверкать лукавая улыбка. Я боюсь, что прежде он был именно таким. Но почему же сейчас перед моим лицом лишь осколки чего-то разбитого, чего-то похожего на сырой и гниющий в тёмном углу усадьбы мох?       Я не смею признаться в том, что в каждую из этих скрывающих мою трусость дождливых ночей я попросту не осмеливался открыть дверь. Я мог лишь украдкой заглядывать в тонкую щель, наблюдая, как муж Анаксы вжимает его в дверь и впивается в его губы.       Он был тонким и слабым, словно веточка мяты, и любой внезапный порыв метра с лёгкостью мог заставить его зашелестеть и надломиться. Этот мужчина в чёрном без труда лишал его движения, только схватив за запястье – мрачные, но такие красивые черты лица Анаксы легко сминались под этим напором, и никому не было дано понять, чья же всё-таки кровь стекала из его бледного уголка губ.       Бам-бам-бам.       Сок из древесного ствола с силой брызнул наружу, окропив мои руки кровью, но я не смел останавливаться. Этот аромат, что шёл от Анаксы, эти лаванда и розмарин.       Думаю о том, как ночами я мог выдержать и крики, и плач Анаксы, как я засыпал с трудом, как невыносимо болело сердце. Я вспоминал своего учителя, учитель сейчас, он сейчас…       Нетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнет…       Бабах.       Топор упал на землю.       Я стоял, окружённый лесным мраком, там, куда не мог дотянуться солнечный свет, и прерывисто дышал. Руки дрожали так, что я просто не мог их поднять, взгляд впился в землю…       Только сейчас я понял, что колол вовсе не дерево. Я отрубил голову оленьему трупу.       

***

      Я, честно, и сам не знаю, о чём можно писать целыми днями. Когда творчество обрастает славой и богатством, ему всегда начинает чего-то недоставать.       Но если эта штука не принесёт мне ни первого, ни второго, тогда как я смогу стать достойным своего учителя?       Я, на самом деле, уже давно забыл, почему вообще взял в руки перо и начал писать.       Ночью снова полил дождь. Я говорил с учителем по телефону – всё те же три вопроса: «Ты в порядке?», «Тебе хватает денег?», «Может, я куплю тебе новую печатную машинку?»       Я ответил на одном дыхании:       – Не надо, учитель. Я отправил рукопись, ты её прочитал?       Его ответ не изменился:       – Да. Прекрасно написано.       Я немного обиженно продолжил:       – Ты же не кое-как это сделал, да?       Он промолчал.       Я переспросил:       – Ты внимательно её прочитал? И всё понял?       Он ответил:       – Понял. Всего 26.477 слов.       Я повесил трубку и без сил рухнул на письменный стол. Шкаф из орехового дерева окутал меня своей тенью. За окном непрерывно сверкают молнии, дождь завывает, кто-то ссорится, кто-то сломал пианино, книжный шкаф, вроде, тоже упал, а хранившиеся в нём книги, рукописи и медицинские карточки рассыпались по всему полу – такое жалкое зрелище…       Голова сильно разболелась, и я вцепился в свои волосы, под их тенью спрятав своё лицо.       Учитель умеет играть на пианино. У него очень ловкие руки. Ещё в Роще в его доме стояло одно такое – старое и давно расстроенное – он полдня пытался починить его в одиночку, но так и не справился, а потому разозлился и пнул инструмент ногой.       Я предложил купить ему новое, а ему было жалко, он всё упрямо твердил, что оно из ограниченной серии с геозаврами. Поэтому, чтобы унять свою тягу к музыке, он предпочитал постоянно ходить до музыкального класса…       Кто-то ломает пианино. Чёрные и белые клавиши с треском разлетелись по полу.       Анакса говорит:       – Я больше не буду играть. Ненавижу тебя. Никогда больше я не буду играть.       Капли дождя текли вдоль карниза и срывались на землю, вымочив насквозь мох и колючки. Я здесь в ловушке, сотканной из шума и головной боли, и оставался в ней до следующего грома молнии. Факс затрещал – пипипи! – заработало устройство вывода. Под ледяной и механический треск электричества из машины медленно выходит лист А4.       Работает факс, под небом кружит ветер, за окном льёт дождь, кто-то ломает пианино, шкаф упал, рукописи и медицинские карточки рассыпались по полу…       Голова будто вот-вот расколется на части от невыносимой боли. Терпя, я вытащил из факса бумагу, но прочитав её содержимое не смог унять дрожь.       Кто-то доломал пианино. Раздолбил мечты и любовь вдребезги и разбросал осколки по ветру, ревущему над этой пустошью. Тогда запертый здесь человек полностью сошёл с ума…       Календарь 2008 года я разорвал в клочья и, потеряв всякое терпение, распахнул дверь. Анакса был там – с красными глазами, босыми ногами. От одного его вида мне тоже захотелось заплакать.       – Я заберу тебя отсюда! – я шагнул вперёд и схватил его за руку, заключив эти тонкие запястья в свои объятия. – Мою рукопись приняли, её опубликуют – мы уходим! Поедем в Швецию! Купим там новый дом!       Анакса молчал, только смотрел на меня заплаканными глазами, жалко и печально.       По моим щекам уже катились слёзы.       – По какому праву он смеет так с тобой обращаться? Пойдём со мной, уйдём отсюда, уйдём отсюда…       Я обнял Анаксу – а он был настолько лёгок, будто я сжимал в руках ничего.       – Поедем в Швецию.       

***

      Вечер выдался холодным. За окном льёт дождь, в камине горит огонь.       Я заварил для Анаксы чёрный чай. Он накинул на плечи моё пальто и двумя руками держал чашку, выпивая напиток маленькими глотками. Свет пламени мягко падал на его лицо.       Я стоял рядом и спокойно наблюдал, ожидая, пока он заговорит.       – …Он тоже сначала говорил, что заберёт меня отсюда, – открыл рот Анакса. Голос его звучал по-прежнему спокойно и хрипло. – Говорил, что купит этот дом, когда устроится в жизни и заработает денег. И ведь и правда купил.       – Тогда, если верить твоим словам, он весьма богат.       – Немногим богаче тебя, такой же голодранец.       – …       – Он намного старше тебя. Я намного старше тебя. Многих вещей тебе не понять…       – И чего же я не понимаю?       – Супружеских дел.       Супружеских. Это слово особенно неприятно резало слух, и потому я вновь не сдержался, с сарказмом ответив:       – О, так он всё-таки хорошо с тобой обращается?       – Мгм.       – И зачем же вы тогда ссоритесь, раз у вас такие прекрасные отношения?       – Он просто болеет, забыл о своём самом первом желании. Он просто… Вы, писатели, все одинаковые, слишком чуткие. Вот он и заболел.       – Но ты ведь тоже нездоров, это он не смог тебя защитить. И что всё-таки случилось с твоим глазом?       Анакса ответил тихим «О» и потянулся к сложенным рядом дровам. Забросив парочку из них в камин, он продолжил:       – Ничего страшного. Угодил в аварию, получил травму.       Он рассказал о том, что у его мужа постоянно болела голова. Сначала никто не обращал внимания, ведь мигрень всё же довольно частая проблема для любого человека. И ещё поведал о том, что его супруг постоянно жаловался на своих ненормальных соседей, но в год, когда Анакса к нему переехал, вдруг выяснилось, что в доме помимо них двоих никого не было.       Они попали в аварию, когда тот забирал Анаксу из университета. Так он потерял глаз, и…       – Ты слишком мал, чтобы это понять, – Анакса опустил голову и тихо добавил, – я ведь тоже до смерти сожалею. Я обещал защитить, но снова бросил его одного.       – …       – Я бы задушил его ещё в Роще, если бы выдалась такая возможность.       – …Жестоко.       Анакса вздохнул и протянул руку, чтобы коснуться моего лица:       – Мне просто его жаль. Я позволил, позволил ему, полному надежды, уйти за мечтой, а он вернулся ни с чем. Иногда я думаю, что с ним станет, если однажды я просто умру?       – …       Анакса забросил в камин очередное полено, и огонь разгорелся пуще прежнего.       – Холодно.       

***

      Ту ночь Анакса провёл у меня в комнате. Он, такой уставший, уснул, прижимая к себе купленного для учителя плюшевого геозавра. Я поправил его одеяло и убрал за ухо падающую на лицо прядь волос цвета свежей мяты.       «Грозовой перевал» лежал на столе, вызывая во мне странные чувства. Не помню, когда Анакса его вернул. Я открыл книгу, а под ней случайно нашёл несколько газет с броскими заголовками: «Известный писатель задержан за убийство супруги, следы крови в доме вызывают подозрения».       Я бегло пробежался по их содержанию и смял эту макулатуру в комья, оставив в мусорном ведре.       Дождь уже прекратился, небо скоро начнёт светлеть. Я всё смотрел на лист, что выплюнул из себя факс – руки дрожали. Дрожали, потому что я знал, что моя мечта вот-вот сбудется. Ещё немного.       Скоро я заберу учителя к себе, куплю дом, куплю именно тот, какой ему понравится, и мы больше никогда-никогда не разлучимся.       Голова снова начала болеть. Я опять поправил одеяло Анаксы, после чего привёл себя в порядок и двинулся к выходу из комнаты. Но едва только я открыл дверь, как в ту же секунду лицом к лицу столкнулся с молча стоявшим за ней мужчиной в чёрном – из-под капюшона виднелись лишь парочка золотистых прядей да бледный подбородок.       Я заговорил:       – Зачем здесь стоишь? Анакса спит у меня, к тебе не вернётся. Я заберу его в Швецию.       Этот подобный тени мужчина на меня никак не отреагировал. Просто молча стоял.       Во мне вскипела злость, и я толкнул его:       – Да как ты с ним вообще обращаешься! У тебя нет права зваться его мужем!       Но я не смог сдвинуть его с места даже на миллиметр. Это меня поразило – и я толкнул снова. А он оставался всё так же недвижим.       – Если снова посмеешь мучить Анаксу, – я подошёл вплотную, пристально уставившись на него, – я тебя прикончу.       – Фаенон, – Анакса нежно обнял меня сзади, прижавшись к спине лицом, словно маленький котёнок. Он тихо сказал: – Всё хорошо, всё хорошо…       Я больше не удостоил ту тень даже взглядом – появились дела поважнее.       Голова снова разболелась, когда я сел за руль машины и поехал в город – но это неважно. Мою рукопись приняли – новость грела меня и гнала вперёд, и мне казалось, что выплюнутые факсом слова так и остались выгравированы на моих нервных окончаниях.       Я уже представлял, как расскажу об этом учителю. Он точно-точно обрадуется, ведь у меня всё-таки получилось.       Солнце, светящее над Рощей, наверняка режет глаза так же, как и раньше. Учитель точно ждёт меня где-то в кампусе.       Когда-то он заказал у Аглаи костюм – для меня – но не заплатил, и та чуть его не придушила. Он бросил его мне с лицом, на три четверти выражающим безразличие, а на остаток – пренебрежение.       – Ты ведь закончил учёбу. Для поиска работы всё же стоит заиметь хотя бы какую-то приличную одежду, – он ленивым тоном бормотал сквозь зажатую в зубах сигарету, завязывая на мне галстук, – если не пробьёшься в люди, то не смей говорить, что учился у Великого Анаксагора.       Тогда я, покачивая своими торчащими прядями волос, глупо спросил его:       – А если пробьюсь?       Анакса придвинулся ближе, прищурился и расплылся в улыбке:       – Тогда буду ждать, когда ты вернёшься в Рощу, чтобы меня забрать.       – У нас будет свой дом. С пианино и шкафом для книг. Мы купим компьютер и печатную машинку, а на столе будет стоять факс. И ещё посадим цветы во дворе – ты будешь сидеть среди них и читать мои книги. Будешь сидеть на склоне горы и читать мои книги. А когда стемнеет – мы пойдём домой, чтобы не дать ночному дождю намочить твои волосы.       …       Солнце в Роще слепит по-старому. Я сжимал в руке телефон – уже сбился со счёта, сколько раз я пытался набрать номер учителя. Я прождал его с полудня и до заката, сидя на скамейке и глядя на снующих туда-сюда студентов.       Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети.       Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети.       Я опускаю глаза на мобильный, с минуту испепеляя его взглядом, а потом поднялся – даже не вздохнул – и с силой бросаю его в землю, разбив вдребезги.       Не знаю, что именно я чувствую. Может, предательство, а может, что-то другое…       Кажется, что в этой жизни я больше никогда не найду учителя.       Нет, нет же, он, наверное, просто очень-очень занят.       Нетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнет…       …       Голова болит.       Невозможно терпеть. Под светом закатного солнца я жалко опустился на корточки, пытаясь сдержать невыносимый звон в ушах.       Этим вечером Анаксагор бросил меня одного, оставил меня застрявшим в разломе времени. Он нарушил самое первое своё обещание.