Иностранец

      Я вернулся, когда уже стемнело. В разрушенном саду очень тихо: нет никакого звука растущих цветов, никогда не было, всё это придумал Анакса.       Моя голова просто невыносимо болит. Я сжал одежду на своей груди, глотая воздух широко открытым ртом. Другой рукой я с силой надавил на висок – по лицу струились холодный пот и слёзы.       В доме свет не горел, но в глазах уже давно всё размылось – дороги не разбирал. На столе нашлись кружка воды и таблетка, и, не знаю почему, я был просто уверен в том, что это лекарство я должен проглотить.       Глок-глок.       Таблетка скатилась по горлу вниз, и я замер у стола на одном колене, ожидая, пока мир перед глазами закончит искажаться и перестраиваться. Медленно, очень медленно к конечностям вернулась подвижность, взгляд прояснился, звон в ушах стих…       В полубреду я заставил себя подняться, двинулся вверх по лестнице – ноги дрожат – и стал стучаться в дверь Анаксы.       Я очень хочу его увидеть, прямо сейчас, и мне плевать, дома ли его муж, мне просто нужно его увидеть.       Бам-бам-бам.       Я стучал долго – пока не понял, что долблюсь в свою собственную комнату. Пошёл к чёрту строитель, что сделал наши двери совершенно одинаковыми.       И тогда я обернулся…       Совершенно одинаковые двери.       Нет, ничего нет, там ничего нет.       Я замер на месте – не было там комнаты Анаксы, не было места, откуда каждую ночь слышался какой-то шум.       В другом конце коридора было только огромное зеркало.       

***

      Комнаты Анаксы никогда не существовало. На её месте было лишь вмонтированное в стену зеркало, отражающее мою дверь – ту самую, такую же, как у него.       В моих глазах будто перевернулся целый мир: я увидел в отражении того мужчину в чёрном капюшоне, из-под которого торчал бледный подбородок. Непонятно только, когда чистые волосы оказались окрашены в золото, но теперь из зеркала на меня спокойно взирало слишком знакомое лицо.       Я весь побелел и попятился назад. Порыв ветра распахнул дверь, я споткнулся и, едва не упав, завалился в свою комнату.       Но это не моя комната.       Здесь всё слишком старое.       Книжный шкаф из орехового дерева, подпирающий собой потолок, посеревший от времени факс с отваливающимся проводом, среди хлама на столе валяются «Грозовой перевал» с выцветшим теснением и пожелтевшими страницами, смятая мной газета и сломанная печатная машинка…       Всё перевернулось с ног на голову, с головы на ноги.       Нигде не могу найти учителя, нигде не могу найти комнату Анаксы, но слышу рёв ветра за окном.       Анакса говорит:       – Ненавижу тебя. Никогда больше я не буду играть, ненавижу тебя…       Нетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнетнет…       Я замер у письменного стола. Снаружи снова вот-вот пойдёт дождь. Ураганный ветер распахнул окно и поднял в воздух разбросанные черновики, закружил их вокруг меня, растрепал мои золотистые волосы.       В короткий миг перед наступлением невыносимого отчаяния я, кажется, всё вспомнил.       

***

      Мой учитель очень красивый.       Если бы я писал роман, то, наверное, рассказал бы о его волосах цвета мяты – очень свежей и красивой, о его лице, э-э, тоже очень красивом, о двух глазах, розовых с голубым, о маленькой красной точке где-то в центре зрачка, похожей на каплю крови.       Очень красивый.       В такой момент должен найтись человек, что непременно скажет: «Ты же пишешь роман, неужели не можешь придумать других прилагательных?» Не могу. В университете я учился ухаживать за свиноматками. Я не умею писать романы.       С помощью печатной машинки я рассказываю о своей первой с ним встрече. Я был подростком, а он учился в аспирантуре. Я увидел его в музыкальном классе: он играл на пианино «Счастливого рождества, мистер Лоуренс».       Тогда я просто стоял в дверях, дожидаясь, когда он доиграет, наблюдал, как он, закрыв клап, закуривает у окна. Слепящий свет солнца, присущий Роще, переплёлся с поднимающейся к небу дымкой и окутал его лицо.       Он был таким молодым, таким красивым.       В тот день он взял меня с собой на прогулку по кампусу, и всю дорогу наши ноги согревало солнце. Анакса угостил меня мороженым. Его сливочный вкус приятно таял во рту. Сладко.       Анакса сказал:       – Ты прям-таки совсем ребёнок. Не знаешь, что входить без стука невежливо?       Я не ответил, только лизнул своё мороженое.       Анакса потянул меня за воротник, поднимая с места, словно несмышлёного щенка:       – Где работают твои родители? Где ты учишься?       Я сказал, что у меня нет ни мамы с папой, ни учёбы.       Он издал удивлённый вздох, но больше ничего не спрашивал.       Мои слова были правдой. После смерти родителей я покинул свою маленькую деревушку и оказался в Охемском приюте. Сейчас мне уже пятнадцать, в росте так и не прибавил, а всего через пару лет меня и оттуда вышвырнут взашей.       Я постоянно тайком пробирался в Рощу: обычно – в библиотеку, книги почитать, и там ждал, пока смотрительница меня выгонит.       – Возьми мой студак и бегай себе за книгами, – Анакса опустил голову, чтобы сделать затяжку. Запах дыма был едковат – я тихо чихнул, на что получил от него ехидную улыбку. – Хорошо, когда детям нравится читать.       – Мне нравится этот университет.       – Поступай.       – Не поступлю.       – Даже на уход за свиноматками не осилишь?       – Денег нет.       – Так выйди на стипендию…       Немного помолчав, Анакса добавил:       – Поступишь. Я оплачу обучение.       Тогда он показался мне забавным – встретились впервые, а уже несёт чепуху. Я ведь даже улыбнулся, спросил:       – Правда? Братик, если скажешь, что правда, то поверю.       Он угукнул.       Мы сидели на одной из скамеек на территории кампуса. Рот мой стал липким от съеденного мороженого, в руках всё крутился студенческий билет Анаксы – на крупном фото выделялась пара ярких нежных глаз – а через пару мгновений я услышал гудки: Анакса куда-то звонил.       – Алло, Аглая, как в Охеме усыновление проходит? – он лукаво подмигнул мне. – Я тут щенка подобрал.       

***

      Я всё же и правда поступил на послеродовой уход за свиноматками, но столкнулся с большой проблемой: ни в Охеме, ни в Роще не найти достаточно свиней. В Кремнос можно не ехать, там тоже столько нет.       Короче говоря, я не мог найти работу.       Анакса утешал меня: «Нестрашно. Где ты найдёшь человека, так просто ухватившегося за мечту? Большинство с этим путём не справляется».       Посмотри на меня. Я мечтал стать пианистом.       – А почему не стал?       – А должен? Тогда, если у нас закончатся деньги на еду, я тебя зарежу и попрошу Гиацину сделать суп, ты не против?       Говоря это, он изобразил рубящий удар и пристукнул меня по затылку, а я вскрикнул от испуга.       Я подумал: «Да, точно ведь. Анаксе же было жалко менять пианино на новое. Он хотел стать пианистом – о, и ещё смотрителем геозавров».       Мечты всегда такие яркие. А ещё их очень-очень много. Но кто способен за них ухватиться, если они похожи на мыльные пузыри, что лопаются от одного лишь прикосновения?       Но я всё равно сказал, что мечтаю стать писателем. Он ругал меня, доставая из сейфа свои сбережения, повторял, что я просто огромная псина, проедающая его деньги день за днём.       Мне было очень стыдно и обидно, и поэтому, когда он всунул свои накопления мне в руку, я отказался:       – Учитель, не надо.       – Ты оформил страховку?       – А?       – Выгодоприобретатель по страховке – я?       – Э-э, нет…       – Тогда какая мне польза от твоей смерти?       Сказав это, он отвернулся, сел на корточки и продолжил чинить своё пианино.       Я долго терпел, но в итоге не выдержал и выдавил:       – Когда мои книги начнут издавать, я смогу обеспечить учителю хорошую жизнь.       Со стороны Анаксы донёсся звук, напоминающий презрительное фырканье, но я видел, как подрагивают его плечи. Лишь спустя долгое время он тихо ответил:       – Как бы то ни было, тебе нравится фотографировать – куплю фотоаппарат.       …       Этот фотоаппарат был со мной очень-очень долго, но сейчас он затерялся в куче старого барахла. Мои руки дрожат, когда я его держу.       В бесконечно длинные ночи в этом заброшенном доме я так и не смог открыть ни одной фотографии.       

***

      На самом деле это я во всём виноват. Я настоял на том, чтобы забрать Анаксу к себе.       Я упрямо сел за руль, несмотря на то, что от боли раскалывалась голова. Я ведь просто хотел сказать ему: «Учитель, я достиг своей мечты, у меня появились деньги, я тебя не подвёл».       Нет-нет-нет, о чём же я думал? Его же волновало не это.       Нет…       Это я виноват, это я сел за руль с больной головой.       Ночью по пути в горы заморосил мелкий дождь, и дорога стала очень скользкой. До сих пор помню, как я вытаскивал Анаксу из перевёрнутой машины. Из его глаза и головы постоянно текла кровь, волосы промокли под ливнем, алые подтёки расползлись по асфальту во все стороны.       Дрожащими руками я набрал номер.       – 911? Мы попали в аварию, у моего супруга вся голова в крови, я не могу её остановить…       Кровь вытекала из носа и, смешиваясь с дождевой водой, капала на землю. Я размашистым движением попытался её утереть и, рыдая, позвал:       – Пожалуйста, приезжайте быстрее, спасите его, пожалуйста, быстрее…       Дождь в тот день выдался особенно холодным, но и я, и учитель выжили.       Проснулся он уже на больничной койке, без одного глаза. Но он всё равно нежно утёр мои слёзы, говоря:       – Главное, что ты в порядке. Ты не виноват.       Но как я могу быть не виноват? Насколько же я был тогда наивен, раз так легко поверил его словам.       Я думал, что та авария ознаменовала собой конец всего плохого в наших жизнях. Я всхлипывал, как когда-то делал это в далёком прошлом:       – Всё позади, всё уже позади.       Я говорил:       – Я куплю дом, когда ты поправишься, с пианино и большим книжным шкафом, куплю компьютер и печатную машинку, поставлю факс, посажу цветы во дворе – ты будешь сидеть среди них и читать мои книги. Будешь сидеть на склоне горы и читать мои книги. А когда стемнеет – мы пойдём домой, чтобы не дать ночному дождю намочить твои волосы.       Я думал, что это был конец – но то было началом.       

***

      Ту ночь я провёл, лёжа на полу без движения. Позволил дождю намочить меня с ног до головы.       Календарь за 2008 год я давно разорвал, смял и выбросил непонятно куда, и тут я осознал, что 17 лет своей жизни я провёл так – долго блуждая в темноте…       – Ты вернулся?       Я повернул голову и увидел босые ноги стоящего рядом Анаксы. Холодный свет луны падал на его мертвенно-бледное лицо, откуда свысока на меня взирали киноварно-алые точки внутри зрачков.       Он присел рядом, но я не почувствовал знакомого запаха дыма, только аромат лаванды и розмарина. Холодными руками он погладил мои щёки, и я ухватился за эти тонкие запястья, очерчивая пальцами марлевую повязку.       Анакса спросил меня:       – Что будешь делать?       Я почувствовал, как намокли мои глаза:       – Ничего. Просто скучаю по тебе, нигде не могу найти.       Я хотел утянуть его в свои объятия, но в момент, когда проливной дождь хлестнул меня по лицу, его будто унесло порывом ветра.       Мою дверь сначала распахнуло настежь, а затем громко захлопнуло, на пол с грохотом посыпались книги и чашки. Я сел, терпя сильную боль, и закричал:       – Кто там?!       За дверью не было ничего, кроме гула ветра и тихих шагов, скрипящих старыми деревянными половицами – скрип, скрип, скрип…       – Кто там! – взревел я, схватившись за голову. – Анакса! Ты же снаружи?       Но снаружи никого не было, и я прекрасно это понимал.       Я перевернулся на полу и закрыл глаза. Рукописи рассказывали о моих прежних мечтах, любви и молодости. Он мог писать о многом, а я уже давно забыл, зачем пишу о нём – я всё потерял, мои тексты дождь превратил в мусор, а ветер сделал из него груду руин.       Я закрыл глаза.       

***

      На следующий день по пробуждении всё моё тело сильно болело.       Я раздвинул занавески и увидел Анаксу, курящего на балконе. Тот посмотрел на меня в ответ и слегка улыбнулся.       В саду уже стояли сделанные им кофе и чёрный чай. Он сидел на земле, будто и сам был лишь тихо проросшим стебельком мяты. Только заметив, что я пришёл, Анакса поднялся на ноги, отряхнув с себя грязь.       – Когда поедем в Швецию?       – Что?       – Разве не ты говорил, что хочешь свозить меня туда?       – …       Швеция… О, точно, Швеция, но…       Голова снова отдала лёгкой болью, но я всё же аккуратно взял его за руку:       – Хочешь уехать отсюда? Учитель? Хочешь?       Анакса молчал, опустив глаза. Сначала губы его дрожали, а потом вдруг сложились в какую-то искажённую улыбку:       – Хочу убить тебя!       Эти слова испугали меня не на шутку, и я тут же разжал руку. Но стоило только присмотреться повнимательнее, как я понял: Анаксы здесь нет. Только тишина, две чашки с горячими напитками и полное отсутствие других людей.       Нет, нет, где я сейчас, я сейчас…       Я ринулся обратно в дом, чтобы найти календарь. Насколько я помню, эта штука осталась валяться где-то под факсом.       Календаря нет – нынче люди ими не пользуются – фотоаппарат не включается, телефон давно потерялся – ничего нет.       На самом деле я уже давно обо всём догадываюсь, просто не хочу этого признавать.       У Анаксы была привычка поддерживать порядок во всём. Мои медицинские карточки он аккуратной стопкой сложил в ящик стола.       ФИО: Каослана       Возраст: 22 года       2008 год       Навязчивые идеи без видимой причины. Твёрдо верит, что жена соседа подвергается домашнему насилию       Сильные боли, пониженная работоспособность, избегание социальных контактов, пациент многократно обращался в полицию       Диагноз: параноидальное психическое расстройство (ICD-10 F22.0)       Подпись врача: Гиацина              2010 год       Симптомы обострились. У пациента начался бред отношения – убеждён, что его обсуждают знаменитости. Изредка возникают слуховые галлюцинации              2011 год       Первая госпитализация из-за нападения на курьера (срок: 4 недели)       Оформили выписку. Проживает с супругом, находится на самолечении       Подпись врача: Гиацина              2012…       – Сегодня холодно, – Анакса, закинув на плечо топор, бесшумно возник за моей спиной. Его ярко-красные глаза не переставали сверлить меня своим высокомерием: – Мой муж боится холода, особенно после таблеток. Поможешь нарубить дров?       Мои руки сильно дрожали. Я опустил голову, не смея обернуться, и тихо спросил:       – Учитель, какой сейчас год?       – Сходи помойся, если грязный.       – …       Я не смел смотреть на его лицо, не смел смотреть на эти больничные бумажки. Но всё, во что я так упорно не верил, избегал, в итоге всё равно меня настигнет.       Потому что я задолжал Анаксе. Задолжал жизнь.       Он молча ждёт, наблюдает сквозь прорехи во времени.       Я сделал глубокий вдох, прежде чем ответить:       – Пойдём.       

***

      Я всегда думал, что авария была концом – хотя, справедливости ради, после неё я и правда прожил какое-то время в праздности – но то было только начало.       Меня напечатали, меня номинировали, выкупили права за весьма солидную цену. А я купил эту усадьбу и пианино.       В саду росли цветы, что нравились Анаксе, лес за домом выглядел мило – там ещё и олени водились – сверкали новые двери, чистые-пречистые, нетронутые мхом, и над этим местом постоянно сияло нежное солнце.       Я заменил всё, что мне когда-то покупал Анакса – телефон, фотоаппарат, печатную машинку – на новое, а старое сложил на нижнем этаже.       Анакса же ворчал, прислонившись к косяку:       – Работает и ладно, зачем выбрасывать?       – Нет ничего плохого в небольших обновках.       – Не теряй голову из-за горстки денег, паршивец.       – Не теряю, просто хочу, чтобы ты жил немного лучше.       – Перестань. Главное, чтобы у тебя всё было хорошо.       – …Учитель, говорят, ты уволился?       Тогда его рука едва заметно дрогнула, но после опустила фотоаппарат на самое дно коробки.       Он ответил:       – Да. Всё равно почти не платят, одна твоя книга приносит больше, чем десять лет моей работы.       – Но разве ты не хотел пойти на повышение? – тихо спросил я, но, увидев, как померк его взгляд, быстро добавил: – Ничего, я могу содержать учителя!       Ему мои слова, кажется, польстили. Он самодовольно задрал подбородок, словно котёнок:       – Нечего тебе об этом волноваться!       После этого я взял его за руку:       – Кстати, наша соседка, та, что напротив живёт, очень на тебя похожа. Может, сходим, навестим?       Улыбка на лице Анаксы застыла, а я всё тараторил без умолку.       – Думаю, вы обязательно поладите.       – …       – Учитель, ну что у тебя за каменное лицо?       – Фаенон, – он посмотрел на меня, – но кроме нас тут никого нет.       

***

      Диагноз мне поставили в 2008. Гиацина что-то сказала учителю и тут же расплакалась.       – Нужно класть в больницу? – спросил Анакса.       – Лучше не надо, – ответила Гиацина.       – Почему?       – Электротерапия сделает из него идиота.       – Он и без неё идиот.       – Учитель!       В тот день он взял меня погулять по Роще. У входа нас остановили, спросив Анаксу, студент он или преподаватель. Он ответил, что преподаватель.       – Откуда?       – С химико-технологического.       – Документы?       Анакса долго искал удостоверение по карманам, пока наконец не вспомнил, что уволился. Он неловко мне улыбнулся.       Но было и что-то хорошее – мимо как раз проходила Кастория. Она-то и помогла нам попасть на территорию университета.       Мы долго гуляли по исхоженным тропкам. Анакса опустил голову, зажигая сигарету. Дымка и свет солнца смазали черты его лица.       Я сказал:       – Прости, учитель. Я заболел.       Он ответил:       – Зачем извиняться за болезнь? Тебе же лишь бы рукописи писать – так пиши, а я поищу тебе издателя, себе работу. Как бы то ни было, я так много лет тебя содержал…       Мне чуть-чуть захотелось плакать, и потому я взялся за его руку:       – Не надо, я буду писать хорошие истории, у меня получится, учитель…       Солнце в тот день слепило особенно сильно – хотя в Роще всегда было так. Ничего не менялось.       Анакса, разглядев в моём лице желание разрыдаться, потянул меня к ближайшей цветочной клумбе и присел. Велел мне прислушаться к росту растений.       – Ты правда что-то слышишь? – спросил я.       – А ты нет?       – Нет.       – Что же, тогда мне и правда надо было пойти на пианиста.       Он снова погладил меня по голове и улыбнулся, прищурив глаз:       – Фаенон из Элизии Эйдес, мой Каослана, никуда не спеши. Ты ещё не вырос. Всё будет хорошо.       Я посмотрел на него, почти ничего не понимая. Но он держал меня за руку, и потому мне казалось, что пока у меня есть учитель – мне есть куда отступить, я могу так своевольно бросаться вперёд.       Любовь, жизнь, мечты – тогда мне казалось, что у меня было всё. Но всё это я потерял одно за другим.       

***

      На самом деле мне всегда было интересно, почему же Анакса решил уволиться.       Он ведь любил свою работу, постоянно терялся в экспериментах, и его любовь к этому делу можно было сравнить с тягой к геозаврам. Но с самого дня увольнения он так ни разу и не прикоснулся к своим старым учебным материалам и научным работам.       На работу он не выходил, только иногда выбирался заняться настройкой музыкальных инструментов на дому, а в свободное время играл на пианино. Музыка звучала приятно – под неё я писал рукописи и не так сильно болела голова.       Иногда он делал чёрный чай и кофе и оставлял их у меня на столе, иногда просто стоял позади, нежно массируя мне виски.       – Голова ещё болит? – спросил он. – Пора пить лекарства.       Я немного раздражённо сдвинул брови. Ничего не пишется.       – Не хочу.       – Тогда, может, я посмотрю твою рукопись?       – Ты посмотришь и скажешь, что всё прекрасно написано. Ничего не поймёшь.       – …       – Попрошу Анаксу посмотреть.       – Ты…       Я сжал в руках черновики и поднялся с места, собираясь уйти. Анакса схватил меня за рукав, но тут же пошатнулся – я его оттолкнул.       Он крикнул мне вслед:       – Ты, мать твою, опять пропускаешь таблетки!       Я странно посмотрел на него.       – Какие таблетки? Я ведь не болею. Не буду с тобой говорить, надо успеть закончить рукопись, заработать денег, купить учителю пианино…       Моя рука коснулась дверной ручки, когда Анакса крепко обнял меня за талию – вцепился намертво.       Я боролся, повторял: «Отпусти». Он не отпускал.       За окном скорбно взвыл холодный ветер, и я услышал, как Анакса плачет. Тогда и перестал вырываться.       Моя спина намокла от его слёз.       

***

      Ничего не пишется, не могу ничего дописать, издатель не принимает мои рукописи.       Такими были мои кошмары в далёком прошлом.       Я уже давно забыл, ради чего вообще начал писать, забыл луну, за которой когда-то погнался. Если на земле заваляется монетка, я без раздумий за ней потянусь.       Отложу для учителя хотя бы немного.       Временами я просыпался на своей кровати связанным. Анакса сидел рядом, молча подбрасывая дрова в камин.       – Учитель, – тихо позвал я. Он повернул голову, и неровный свет плавно упал на черты его лица. Я увидел ранку в уголке его губ, синяк на запястье – на его белой коже увечья было легко заметить.       – Учитель, – повторил я. Говорить почти не получалось из-за комка в горле. – Лучше отвези меня в больницу. Я боюсь тебе навредить.       – Денег нет.       – Тогда придуши меня. Мои деньги перейдут к тебе.       – Ты моей смерти хочешь.       Я заплакал.       – Я опять тебя поранил? Я тебя бил? Прости меня, я не хочу всего этого.       Анакса не ответил, только подошёл поближе и поправил мне одеяло:       – Всё ещё холодно?       – Немного, но терпимо. Но ты же боишься холода больше меня.       Он фыркнул.       За окном начался дождь. Факс вдруг запиликал и стал что-то печатать. Я попросил Анаксу прочитать текст на свежем листочке вслух, но тот отвёл глаза и небрежно бросил что-то вроде: «Поздно, завтра посмотрим».       – Хочешь послушать музыку? – вдруг спросил он. – Я сыграю тебе на пианино.       Я согласился.       В тот вечер в доме переливалось «Счастливого рождества, мистер Лоуренс». За окном ревели холодный ветер и ливень, а здесь, внутри, тёплый свет огня играл на его щеках.       Мы вдвоём осторожно ютились в своём домишко, в душе лелея надежду, что судьба никогда не отыщет этот райский уголок.       Под лёгкий музыкальный мотив я закрыл глаза.       

***

      Зима 2012 года выдалась очень холодной. Древние майя на какое-то такое время как раз и пророчили свой конец света.       В городе я наткнулся на красную телефонную будку, пока ходил за покупками. Тогда-то и вспомнил о ещё не принятых, но уже готовых рукописях. Пару мгновений я просто рассматривал это сооружение, а потом всё-таки решился шагнуть внутрь и забросить монетку в приёмник.       Прижав трубку к уху, я осторожно начал:       – Здравствуйте, это Каос, хочу уточнить, почему всё ещё нет ответа по черновикам? Что-то не устроило? У меня тут есть ещё пара текстов с правками, мне их отправить?       Редактор на той стороне провода сильно удивился:       – Каос? Каослана?       – Да.       – Я звонил вам на домашний пару дней назад, разве не вы сказали, что мы заканчиваем наше сотрудничество?       – Я… Мне никто не звонил, я…       – Тогда, наверное, трубку взял кто-то другой. Хотите подтвердить разрыв контракта?       Бам! Пакет хлеба, что я купил, упал на землю. Я замер, по-прежнему держа трубку у лица и широко раскрыв глаза, но огромная волна ярости уже успела просочиться в моё сердце. Кроме звона в ушах я ничего не слышал.       Не помню, как я добрался до дома, не помню, как минул сад и поднялся по лестнице.       Помню только, как увидел сидящего за пианино Анаксу, как подошёл к нему и резко схватил за воротник, отрывая от земли.       – Да что ты такое творишь! – закричал я. – Почему ты решил разорвать мой контракт с издательством? Почему ты мне ничего не сказал?!       Анакса, всё ещё ошеломлённый, впился в мои руки в попытке ослабить их хватку:       – Что ты делаешь?!       Я уставился на его лицо. Его единственный глаз смотрел на меня всего с одним чувством – страхом – и от этого взгляда нервные окончания в моём мозгу запульсировали. Звон в ушах и головная боль почти полностью выбили из меня всякий рассудок:       – Да по какому праву! Кто ты вообще такой? Зачем ты это сделал?!       – Сначала отпусти меня.       – Учитель, я не понимаю, ты не можешь так…       – Что я не могу? Фаенон? Я хочу, чтобы ты отдохнул! Ты не можешь продолжать писать в таком состоянии!       – А что я тогда вообще могу?! Ты знаешь? Я же больше не смогу написать книгу на номинацию? Я не могу писать! Я не знаю, как долго моё имя ещё продержится на слуху, не знаю, сколько мне ещё осталось жить! Но мы должны идти вперёд, я не хочу, ни за что не хочу возвращаться к старой жизни.       Глаза Анаксы уже покраснели, но он всё равно ответил:       – А чего плохого ты нашёл в прошлом? Ты тогда ещё помнил о любви и желаниях, говорил мне, что это – твоя мечта, ты был здоров – так чего плохого в нашей старой жизни?!       Он был прав. Я знаю это, клянусь, я всё это знаю. Просто я трус, убегающий от правды.       Я всё понимаю, просто не хочу это принять. Тогда я боялся, что он во мне разочаруется, а сейчас, сейчас…       Я прижал его к дверному косяку и прошипел в самое ухо:       – Ну конечно ты не понимаешь. Это ведь я купил тебе пианино.       Хватит, этого хватит.       – Ты живёшь в моём доме.       Остановись.       – Ты полностью зависишь от меня, так по какому праву ты решил, что можешь что-то мне указывать? – я слышал, как говорит дрожащий, чужой, но такой похожий на мой собственный голос. – Ты даже мои тексты понять не можешь, Анакса. Ты не можешь различить слова! Так что же дало тебе право меня упрекать?!       …       Небо потемнело. Дождь льёт, как из ведра. Прерывистое дыхание затерялось во мраке ночи – так же, как однажды вместе с глазом Анаксы в аварии затерялась и его способность читать.       Он не мог понять мои книги, не мог понять собранные в экспериментах данные, не мог понять научные статьи, написанные его собственной рукой.       Но каждый раз упорно притворялся, что читает. На деле – считает слова. Я делал вид, что не знаю, но больше притворяться я не мог. Во всём моём существе не осталось ничего, кроме ярости, направленной на нашу судьбу.       Анакса не мог поверить в услышанное, лишь смотрел на меня, делая короткие, прерывистые вдохи – а после оттолкнул.       И крикнул:       – Когда ты стал таким? Не знал, что ты обо мне такого мнения!       И потом ещё:       – Я не просил тебя что-то мне покупать, не просил запирать меня в четырёх стенах! Я думал, что ты всё тот же мальчишка, который слушал мою музыку, которому я отдал свой студак! Но я ошибся! Ты ничего из этого не помнишь!       И ещё:       – Ненавижу тебя! Никогда больше я не буду играть! Ненавижу тебя!       Кто-то ломает пианино. Дорогой инструмент разлетается в щепки под напором топора, превращается в кучу бесполезных ошмётков.       Кто-то доломал пианино. Раздолбил мечты и любовь вдребезги и разбросал осколки по ветру, ревущему над этой пустошью. Тогда запертый здесь человек полностью сошёл с ума…       Анакса вышел из комнаты, волоча за собой топор. На лице ни единой эмоции. Он не посмотрел на меня: прошёл мимо и двинулся к лестнице.       Не посмотрел на меня. Лишь холодно сказал:       – Я должен был задушить тебя ещё в Роще. Знал бы только, что ты станешь таким.       Под тяжестью этих слов последняя нить моего сознания с лёгкостью разорвалась. Я протянул руку, с силой схватился за чужое плечо и притянул его к себе:       – Что ты сказал?! Повтори! Что ты сейчас сказал!       – Пусти! – взвизгнул Анакса, вырываясь. Топор упал на пол. Анакса всегда был крохотным, но сейчас почему-то в нём было так много силы. Не понимаю, почему он меня так ненавидит, ведь всё, что я делал, было ради него.       Я ответил:       – Ладно! Отпускаю! Больше не смей впутываться в мои дела!       И сразу после с силой толкнул его в сторону. Анакса отшатнулся назад на пару шагов, его босая нога коснулась лежащего у самого края лестницы топорища.       Время вдруг остановилось. Я успел разглядеть испуганное лицо Анаксы в момент его падения, его чёрный свитер с высоким воротником. Он был так похож на тень.       Я увидел, как его затылок с силой ударился об одну из ступенек. Бам.       Бам-бам-бам.       Бам-бам-бам.       Непрерывный грохот скатывающегося по лестнице тела перебил звон в моих ушах, пока в итоге не смолк где-то на первом этаже. Вскоре гул дождя вновь заполнил собой тишину.       …Я застыл на месте, с той же протянутой рукой, какой оттолкнул его от себя. Я бросился вниз только когда раскат грома вывел меня из транса. Осколки пианино впивались мне в ноги, но я не чувствовал боли.       Анакса лежал на полу в странной, неестественной позе. Одна его нога застряла между перилами.       Из его уха текла алая кровь, собираясь в ручейки между плитками. Я упал на колени и в нос тут же ударил её тяжёлый запах, смешавшийся с нотками мяты и табака.       Руки тряслись с невероятной силой, набирая номер на телефоне, но я не переставал звать его по имени.       – 911? Дома беда, у моего супруга вся голова в крови, я не могу её остановить…       Пожалуйста, приезжайте быстрее, спасите его, пожалуйста, быстрее…       – Он… – я коснулся его шеи. Его единственный глаз всё так же не отрывал от меня свой взгляд, но теперь в нём застыл невероятный ужас. В этот миг всё моё тело онемело, ни единой мысли в голове, осталось только ощущение моих пальцев на его мягкой коже.       – …У него нет пульса.       

***

      Зима 2012 года выдалась очень холодной. Ночью прошёл сильный ливень. Он намочил волосы моего супруга.       Больше всего на свете Анакса боялся холода. Я с нежностью взял его за руку – как и думал, ледяная.       Мы с ним часто ссоримся. Но это обычное дело для долгого брака.       Смерть и любовь, жизнь и мечты – всё это в судьбе человека похоже на усадьбу, где он тихо дожидается разложения, приносимого временем.       Тело Анаксы очень холодное, дождь намочил его волосы. В своём бреду я очень хотел его разбудить, ведь от такого сна может разболеться голова. Но вот в чём странность: как бы я ни старался его растормошить, он не хотел просыпаться.       Тогда я на руках отнёс его к камину, где до сих пор тлел тёплый огонёк.       – Холодно, – из лужи крови я поднял топор и улыбнулся лежащему на диване Анаксе, – учитель, я пойду нарублю дров.       Бам-бам-бам.       Бам-бам-бам.       …       Из свежего раскола на древесном стволе брызнул алый сок, окропивший мои руки.       Холодно.       Я бросил деревяшку в камин. В ушах звучала знакомая мелодия пианино в исполнении Анаксы.       Холодно.       Я бросил деревяшку в камин. Анакса, сидя на корточках в саду, гладит меня по голове, смеётся: «Послушай, как растут семена».       Холодно.       …       Нежный свет огня устало обласкал моё лицо. Я спокойно вглядывался в глубину камина, стараясь игнорировать звук полицейских сирен.       – Всё ещё холодно? – голова Анаксы лежала на моих коленях. Я склонился и с нежностью поцеловал его, тихо утешая, пока люди в форме не окружили меня: – Ничего, скоро дождь закончится.       Это был наш с ним конец света.       

***

      Я развернул смятый в комок листочек, брошенный на столе. Я наконец всё вспомнил и теперь могу встретиться со своими ошибками лицом к лицу.       2012 год       Диагностировано серьёзное психическое расстройство в связи с убийством супруга и по совместительству опекуна. Назначены госпитализация, лечение и содержание       Поскольку пациент не способен контролировать свои действия уголовному наказанию не подлежит       Подпись врача: Гиацина              2025 год       Выписан              Я нашёл газету, лежащую чуть ниже. В ней была наша с Анаксой фотография. Дело об убийстве писателем своей жены потрясло всю страну, в сеть просочились мои дневники и протокол допроса. Через адвоката издатель с радостью сообщил, что теперь до самого конца жизни мне больше не о чем волноваться – все мои книги вновь стали бестселлерами.       Ты наконец добился своих славы и успеха.       Я подумал: «Сборище сумасшедших. И кто из нас более поехавший – я или вы? Достаточно убийце блеснуть крупицей таланта, и вы уже готовы спустить ему с рук все преступления до единого».       Анакса был прав. Ему следовало придушить меня ещё в Роще.       В суде я не переставал повторять, что признаю свою вину, что я сделал это умышленно. Я убил Анаксу, так что убейте меня. Как бы меня ни уговаривали Мидей, Кастория, Гиацина и другие, я всё стоял на своём: «Это моя вина, прошу, убейте меня».       Но смерть была бы для меня самой лёгкой участью.       Потому что Анакса оставил мне письмо. Он диктовал, а Гиацина печатала его слова на машинке. Я нашёл его уже пожелтевшим от времени – но на нём были видны давно высохшие следы слёз.       Смысл его примерно такой: он, Анаксагор, не был хорошим человеком. Курил, пил, был тем ещё извращенцем, в университете вечно взламывал музыкальный класс, а будучи профессором заставлял студентов писать эссе о превосходстве геозавров над всем сущим. С начала и до самого конца он, являясь моим опекуном, плохо со мной обращался, не давал и пары дней спокойной жизни.       Я вечно его мучил, плохо защищал. Если однажды он меня убьёт, то это будет мне по заслугам. Он хороший мальчик, не вините его.       Всё его письмо было написано на обратной стороне документа о страховке. В строчке выгодоприобретателя было указано моё имя. Жаль только, что в те годы он уже не мог читать – у этой штуки давно истёк срок годности.       …       Огонь пополз от книжного шкафа, сжёг картонные коробки, сжёг факс, сжёг печатную машинку. Ревущий над этой пустошью ветер помог пламени разгореться, пока пожар не поглотил это место целиком, обращая его в пепел.       Я стоял вдали, на горе, смотрел на зарево, поднимающееся над домом.       Смерть и любовь, жизнь и мечты – всё это в судьбе человека похоже на усадьбу, где он тихо дожидается разложения, приносимого временем.       …       Будет и следующая усадьба.       …       Здесь, на склоне, располагалась могила Анаксы, а по другую его сторону – обрыв. Я сел у креста, дописывая рукопись и нежно поглаживая высеченные на камне буквы, но те уже были едва различимы.       Анакса тихо ждал меня здесь все 13 лет, ждал, когда я принесу ему свою невесомую жизнь.       Он ждал меня 13 лет. А я оставил его застрявшим в разломе времени, нарушил наше обещание.       Трус, лжец…       С пера сорвалась капля чернил, что тут же расплылась пятном на бумаге. Я наконец вспомнил, как мне рассказать эту историю. Теперь моя очередь его ждать.       И он не стал тянуть.       

***

      Ветер подхватил опустившиеся на пустоши сумерки и принёс их ко мне. Воздух пропах гарью. Но когда Анакса бесшумно присел рядом со мной, я снова почувствовал знакомый аромат лаванды и розмарина.       – …Я положил лаванду и розмарин к тебе в гроб, – я писал, не поднимая головы, а он, как раньше, тихо сидел рядом и просто смотрел, – мы… торопимся?       Анакса покачал головой.       Я отдал ему черновики:       – Взгляни, пожалуйста, если можешь. История, которую я написал.       Анакса ответил простым «хорошо» и взял протянутые листы.       Он читал медленно, давая мне время на написание последних строк. Я бы хотел написать чуть больше, если возможно, хотя бы ещё немного о нём…       Он опустил глаза в текст. Закончив страницу, он бездумно бросал её в сторону, позволяя ветру подхватить её и унести куда-то вдаль – белоснежная бумага кружилась над горой и срывалась с обрыва. Закончив с последней, он поднял свой глаз на меня. Лист легко выпорхнул из его пальцев.       – Ты дочитал?       – Я не читал. Я могу только считать слова.       – …       – Всего 26.477.       Я опустил голову, вцепился в собственные волосы и разрыдался, с трудом выговаривая:       – Прости, учитель, прости меня…       Анакса придвинулся ближе и мягко поцеловал мою щёку. Свет закатного солнца падал на черты его лица: так нежно, так красиво.       – Не плачь, не о чем тут горевать, – сказал он, – будет и следующая усадьба.       – Прости, я ведь обещал свозить тебя в Швецию.       – Не так уж я туда и хотел.       – Прости, прости, я забыл наше начало…       – Не плачь, ты же его вспомнил, верно?       Я посмотрел на него, а он посмотрел на меня.       Да, я всё вспомнил. Я вспомнил, как всё началось и почему я захотел писать.       Я чувствовал все те желания, все те эмоции, я хотел их записать. Я хотел их записать, поймать мечты, похожие на мыльные пузыри. Но только пройдя весь свой путь по миру человеческому я, наконец, понял: поймать их невозможно.       Подобный крови закат разлился по земле. Анакса встал и медленно подошёл к краю обрыва, сказав:       – Ты хорошо потрудился, моё милое дитя. Теперь возвращайся ко мне.       Не заставляй меня долго ждать.       …       Дорогой читатель, сейчас я понимаю всё невероятно ясно. Я всё помню. Вернее будет сказать, помню куда отчётливее, чем когда-либо.       Я хочу вернуться к нему, потому что тогда, в самом начале, в самую бедную мою пору, у меня было всё.       Смерть и любовь, жизнь и мечты – я не знаю, что о них рассказать. Но, дорогой читатель, я всё равно благодарю тебя за терпение, ведь это – история всей нашей жизни.