Жар Крови

Мрачный лимузин, черный и лаковый, бесшумно подкатил к тротуару перед отелем «Кортез». Рассветное солнце лишь начинало разогревать воздух, но в тени массивного здания сохранялась предутренняя прохлада. Шофер в темной униформе открыл дверцу, и из салона появилась женщина. Ее фигура была утонченной и изящной. Длинное платье темного цвета мягко облегало стройную фигуру, подчеркивая плавность движений. Густые темные волосы, отливающие синевой, спадали на плечи. Лицо с тонкими чертами и бледной кожей казалось почти неживым в этом свете. Глубокие глаза медленно скользили по фасаду, изучая каждый изъян на каменной кладке. Она замерла на месте, лишь легкое движение груди при вдохе выдавало жизнь. Следом вышел мужчина. Он был наполовину ниже своей спутницы, с плотным телосложением, одетый в дорогое пальто, сидевшее на нем немного мешковато. Его руки, в коротких пальцах которых чувствовалась скрытая сила, сжимали ручку кожаного чемодана. Но его взгляд не обращал внимания на окружающую обстановку. Он был прикован к женщине, и в его карих глазах светилось сложное чувство — смесь безграничного обожания и трепетного предвкушения. — Гомес... — ее голос прозвучал низко и размеренно, словно продолжая начатый мысленный диалог. — Он выглядит великолепно. Эта мрачная торжественность. Эта смертельная аура. Именно так, как я люблю. — Она развернулась к мужу. Движения были плавными и точными. Ладони мягко обвили его щеки. — О, mon cher, — ее губы растянулись в медленной, осмысленной улыбке, — я уверена, наш отпуск будет совершенно незабываемым. — Гомес ответил на улыбку. Его лицо озарилось теплым, почти детским выражением. Он выпустил ручку чемодана, его сильная рука уверенно обвила ее талию, ощущая под слоями шелка и кружева знакомые изгибы тела. — О, cara mia, — голос прозвучал тише, приобрел интимные нотки, — ты даже не представляешь, какие истории хранят эти стены. — Он приподнялся чуть ближе, дыхание коснулось ее щеки. — Я обещаю, тебя это приведет в настоящий восторг. — Мортиша не произнесла ни слова в ответ. Ее глаза сверкнули, улавливая скрытый смысл в его фразе. Она слегка нагнулась, руки мягко потянули его лицо навстречу. Их поцелуй был долгим и обдуманным, словно печать на некоем соглашении. Когда они наконец разомкнулись, ее взгляд снова устремился к темному входу в отель,  пальцы сплелись с пальцами Гомеса, прежде чем она сделала первый решительный шаг вперед. Они вошли внутрь. Воздух в лобби был неподвижным, пропахшим старым деревом, дорогим табаком, старостью. Перед ними открывалось пространство, застывшее во времени. Широкая лестница расходилась на две стороны, огибая лифт. Потолок, украшенный лепниной и сложными геометрическими узорами, терялся в полумраке. Вдоль него шел массивный светильник, испуская желтоватый, неестественный свет. Он не освещал, а лишь подчеркивал глубину теней, лежащих в углах. Стены были обиты панелями золотистого оттенка, на которых играли отсветы. Под ногами тянулся ярко-алый ковер с геометрическими узорами. Его ворс поглощал звук их шагов, делая их продвижение бесшумным. Их взгляды привлекла стойка администратора, выполненная из темного полированного дерева. За ней сидели две фигуры.  Правая была женщиной с бритой головой, гладкая кожа которой отливала в свете люстры. Ее высокая, худощавая фигура была облачена в черное облегающее платье, подчеркивавшее каждую линию. Выразительный макияж — густые тени, дымчатые и мерцающие, — делал ее глаза более глубокими. Крупные серебряные серьги поблескивали при ее движении. Она неспеша курила длинную сигарету, сидя на высоком табурете, дым кольцами уплывал вверх. Увидев супругов, ее движения стали резкими и точными. Она раздавила сигарету о столешницу, не глядя, и приподнялась, опершись локтями о стойку. Ее губы растянулись в игривой, оценивающей ухмылке. Взгляд, скользнувший по Мортише, был одновременно любопытным и вызывающим. Слева от нее, погруженная в изучение толстой пачки документов, сидела пожилая женщина. На ней были очки в строгой темной оправе, увеличивавшие внимательные глаза. Седые волосы были уложены в короткую, безупречную укладку. Макияж был сдержан: лишь красная помада на тонких губах и подводка, подчеркивающая взгляд. Белая рубашка и красная жакетка-жилет выглядели практично и аккуратно. Она не подняла головы при их приближении, полностью сконцентрированная на разложенных перед ней бумагах. Ее пальцы, украшенные лишь скромным золотым кольцом, медленно переворачивали страницу. Мортиша и Гомес приблизились к стойке администратора. Они еще не успели открыть рты, как женщина с бритой головой нарушила тишину. — Доброе утро. Добро пожаловать в отель «Кортез». — Ее голос был низким, бархатистым, с отчетливой сигарной хрипотцой, которая вибрировала в воздухе. Ее глаза прилипли к Мортише. Взгляд был тяжелым и пристальным, он скользил по линии ее шеи, задерживался на изгибе губ, изучал каждый локон ее темных волос. Казалось, она не просто разглядывала, а составляла каталог, впитывая детали. Полное отсутствие внимания к Гомесу было настолько демонстративным, что становилось почти оскорбительным. Затем, резким, отрывистым движением головы, она перевела этот пронзительный взгляд на него. — Мое имя Лиз Тейлор. Вы, возможно, бронировали номер? Ваша фамилия? — Мортиша почувствовала, как мышцы спины Гомеса напряглись под ее ладонью. Ее пальцы, лежавшие на его плече, слегка сжали ткань пальто в почти незаметном жесте — напоминании, предупреждении, утешении. Гомес ответил улыбкой. Его губы растянулись, но глаза, обычно столь живые и горящие, оставались внимательными.  — Конечно! Аддамс. Словно по сигналу, пожилая женщина, резко поднялась со своего стула. Скрип дерева прозвучал оглушительно громко в тихом лобби. Ее движение было порывистым, нервным, выдававшим скрытое напряжение. — Добро пожаловать. Мы очень рады вашему прибытию. — Голос прозвучал громче, чем нужно, старательно вежливым. Взгляд, за линзами очков, на мгновение приковался к лицу Гомеса. Он был быстрым, сканирующим, оценивающим каждую черту. Затем ее глаза резко, почти панически, метнулись к Лиз. Между двумя женщинами пронеслась мгновенная, беззвучная молния — вспышка полного и абсолютного понимания, промелькнувшая в их зрачках. Пожилая женщина отвела взгляд, словно обжегшись, и устремила его на Мортишу. Теперь в нем читалась сложная смесь: страх, и острое, неутолимое любопытство. — Можете звать меня просто Айрис. Я менеджер отеля. — Мортиша медленно, очень медленно перевела взгляд на мужа. Ее темные глаза задавали безмолвный, но совершенно четкий вопрос. Гомес ответил ей едва заметным движением — коротким, утвердительным кивком, который был понятен только им двоим. Затем он снова повернулся к стойке, и его улыбка вновь расцвела, став еще шире и театральнее. — Приятно познакомиться! — воскликнул он, его голос прозвучал слишком громко в давящей тишине. Он жестом, полным показного шика, представил свою жену. Его рука описала в воздухе изящную дугу, пальцы застыли, словно представляя публике драгоценность. — Мортиша. — Затем он легонько хлопнул себя по груди ладонью. — Гомес.— Обе женщины за стойкой ответили синхронными, отрепетированными кивками. Их лица были застывшими масками учтивости, за которой скрывалась бдительность. Айрис резко, почти выстрелом, развернулась к стене, где висели ключи. Ее пальцы, сухие и узловатые, с неожиданной ловкостью и точностью сорвали с крючка один из ключей. Она протянула его Гомесу. Тяжелый латунный ключ с массивной головкой лежал на ее вытянутой ладони. Деревянная бирка, темная и старая, медленно повернулась на кольце, открывая взгляду две цифры, выжженные черным: 64. *** Прошлым глубоким вечером. Тяжелый воздух в столовой застыл неподвижно. Длинный стол, черный от старости и полировки, утопал в кромешной тьме, которую лишь условно разрывали несколько свечей в массивных бронзовых канделябрах. Их пламя тлело, отбрасывая на стены тени. Свет едва достигал столешницы, выхватывая блики на столовом серебре и белизне фарфора, заставленного едой, к которой никто не притрагивался. Напротив друг друга сидели двое: Джеймс Патрик Марч и Графиня Элизабет. Мужчина, затянутый в черный смокинг, сидел неестественно прямо. Платок, изящно заправленный в воротник, казался единственным светлым пятном в этой тьме. Его пальцы барабанили по краю тарелки с едва сдерживаемым раздражением. Женщина была воплощением спокойствия. Ее фигура в темном платье сливалась с тенями, и лишь белое лицо и руки с алым лаком на ногтях, лежащие на столе неподвижно, были отчетливо видны. Она не смотрела на него — она взирала,  взгляд был полным безмолвного, уничижительного презрения. — Ох, моя дорогая, — его голос прозвучал резко, нарушая молчание. — Мы довольствуемся друг другом от силы пару раз в неделю! — Он с звонким грохотом отбросил нож и вилку. Серебро звякнуло о фарфор, заставив пламя свечей дрогнуть. — Умоляю, будь добра, удостой нашу беседу крупицей внимания! — Она не пошевелилась. Казалось, даже не дышит. Лишь зрачки чуть сместились, зафиксировавшись на его искаженном от ярости лице. Этот покой, эта абсолютная невосприимчивость вконец взбесили его. С резким, яростным движением он сорвал с шеи салфетку, скомкал ее в тряпку и швырнул на пол. Он уже поднимался, его тело напряглось, готовое к взрыву, но в этот миг она заговорила. Ее голос был тихим, холодным. — В отель приезжает семейство Аддамс. — Джеймс замер. Его поза застыла на полпути между сиденьем и стоячим положением. Гневное выражение на его лице сменилась ошеломлением. Глаза округлились в немом вопросе, в неверии. И тогда, медленно, по его губам поползла улыбка. Неуверенная вначале, она расползалась все шире, обнажая зубы в выражении не просто восторга, а почти безумного, болезненного ликования. Его черты внезапно смягчились, наполнились странной нежностью. — Они... они забронировали номер, моя ненаглядная? — прошептал он, голос стал тихим, почтительным, полным трепетного ожидания. Она ответила коротким кивком. Тогда он ринулся к ней. Упал на одно колено перед ее стулом, движения были порывистыми, полными внезапной, почти собачьей преданности. Он протянул руки и бережно взял ее холодную ладонь. — Это... это божественная весть, — выдохнул он,  губы прикоснулись к ее пальцам в долгом, почтительном поцелуе. Он поднял на нее сияющий, полный безумной надежды взгляд. — Какой номер? — Элизабет смотрела на него сверху вниз. В ее безжизненных глазах читалось нескрываемое отвращение. Но она не убрала руку. Ее губы разомкнулись, чтобы изречь слова, от которых его улыбка стала еще шире, еще безумнее, застыв на лице как посмертная маска. — 64. *** Длинный коридор был погружен в полумрак. Единственным источником света служили тусклые бра, отбрасывавшие на стены сгущающиеся овалы. Гомес остановился у двери с номером 64, ключ уже был в его руке. Внезапно пальцы сжали его крепче. Он замер, почувствовав на своей спине тяжесть чужого взгляда. Ощущение было отчетливым, будто кто-то прикоснулся к его позвоночнику через одежду. Медленно, почти не поворачивая головы, он скользнул взглядом по пустынному коридору. Тени в его конце казались слишком густыми, слишком живыми. Мортиша, стоявшая рядом, заметила его напряжение. Она вопросительно подняла одну идеально очерченную бровь, но ничего не сказала. Мужчина резким, отрывистым движением вставил ключ в замочную скважину. Громкий щелчок прозвучал как выстрел в тишине. Он толкнул дверь, пропуская жену вперед. — Прошу, cara mia. — Мортиша скользнула в номер, ее платье шелестело по полу. Аддамс задержался в проеме, еще раз окинув коридор долгим, изучающим взглядом. Его глаза сузились, пытаясь пронзить полумрак. Ничего. Лишь тишина и пыль. Тогда он шагнул внутрь и резко захлопнул дверь. Звук тяжелого дерева, входящего в косяк, был окончательным, словно захлопнулась крышка гроба. Мортиша уже сняла тонкие кружевные перчатки и, бросив их на ближайший резной столик, медленно обводила взглядом помещение. Ее глаза, привыкшие к мрачной эстетике их собственного дома, с интересом изучали обстановку. — Великолепный дизайн, — констатировала она, проводя обнаженными кончиками пальцев по полированной поверхности высокого комода из темного дерева. Резьба была сложной, витиеватой, с изображениями изогнутых, неестественных форм. Пыли на ней не было. Ни единой пылинки. — Нас будто ждали. Так чисто. Слишком чисто.  — Гомес рассмеялся, но смех прозвучал немного натянуто, вымученно. — Конечно, дорогая! Мы же семья Аддамс! — Он сбросил с плеч дорогое пальто и бросил его на спинку ближайшего кресла, обитого потускневшим шелком. С театральным размахом, который он всегда использовал, чтобы скрыть истинные эмоции, он раскинул руки, словно обнимая все пространство. — И я специально выбрал для нас именно этот номер! — начал он свою экскурсию, его голос наполнился торжественными, почти зловещими интонациями рассказчика старинных легенд. — Это апартаменты создателя отеля. Самого первого владельца. — Он сделал драматическую паузу, подходя к ней ближе, его взгляд жадно ловил малейшую реакцию на ее лице, желая в полной мере запечатлеть эффект от своих слов. — Самый настоящий маньяк. Самый жестокий и изобретательный из всех, о ком я когда-либо читал. Уголки губ Мортиши поползли вверх, складываясь в медленную, понимающую ухмылку. Она подошла к нему вплотную, руки мягко обвили его шею, пальцы вцепились в волосы на его затылке. — Самый первый? — прошептала игриво, губы почти касались его. — А кто нынешний? — Гомес наклонился еще ближе, его дыхание смешалось с ее дыханием. Он выдохнул ответ, голос прозвучал как зловещее признание, от которого по ее коже пробежал знакомый, желанный трепет. — Его жена.  *** Лобби отеля в тишину. Давление от нее было физически ощутимым. Лиз медленно, с почти ритуальной точностью, вытянула из пачки очередную сигарету. Ее длинные пальцы с темным лаком на ногтях уверенно обхватили белый цилиндр. Сухой щелчок зажигалки прозвучал неожиданно громко, заставив Айрис вздрогнуть. Пламя осветило на мгновение ее лицо. Она сделала глубокую, медленную затяжку, и кончик сигареты ярко вспыхнул. Дым, густой и едкий, медленно поплыл вверх.  — Ты же знаешь, кто это? — голос Лиз прозвучал низко. Он был лишен вопросительной интонации: это было констатацией факта. Айрис сидела неподвижно, уставившись в листы перед собой. Но ее взгляд был расфокусирован, она не видела ни строк, ни цифр. Ее пальцы сжали край стола с такой силой, что суставы побелели, а кожа натянулась. Она коротко, резко кивнула, все еще глядя в пустоту. — Не к добру все это, — прошептала она, голос дрогнул, выдав внутреннюю тревогу. — Не к добру. Они принесут с собой только беду. — Лиз снова поднесла сигарету к губам. Затяжка была долгой и задумчивой. — Не стоит нервничать, дорогая, — произнесла она с нарочитой, почти театральной легкостью, выдыхая струйку дыма в сторону Айрис. Дым окутал седые волосы менеджера, смешиваясь с ароматом ее духов. — Мы уже сталкивались с ведьмами. Мы знаем, как с ними быть. — Айрис издала короткую, сухую усмешку, лишенную всякой теплоты. — Из этой семейки «ведьма» — она с силой и сарказмом сделала выразительные кавычки в воздухе своими костлявыми пальцами, — только ее дочь. И то, — она пренебрежительно махнула рукой, словно отмахиваясь от чего-то незначительного, — не очень-то. Бледная тень. Дилетантка. — Уголки губ Тейлор поползли вверх, складываясь в медленную, понимающую ухмылку. Ее глаза блеснули азартом, словно перед началом долгожданного представления. — О, я чувствую, — протянула она с наслаждением, — Джеймс и Графиня повеселятся на славу. — Она тихо, почти беззвучно рассмеялась, низкий грудной звук, полный мрачного предвкушения и странного удовольствия. Слова, как удар хлыста, заставили Айрис встрепенуться. Она выпрямилась на стуле, ее поза выражала внезапную панику. Глаза за толстыми линзами очков расширились, в них читался чистый ужас. — Который час? — голос прозвучал с резкостью, граничащей с истерикой. Она резко повернула голову к массивным часам на стене. Стрелки, черные и заостренные, замерли в зловещем положении. — Мне нужно к Графине. — Она поднялась так резко, что стул с оглушительным скрежетом отъехал назад, едва не опрокинувшись. Не обращая внимания на Лиз, она быстрыми, семенящими, почти бегущими шагами направилась к лифту с решетчатой дверью, ее красный жакет мелькнул в полумраке как кровавое пятно. Лиз не проводила ее взглядом. Она снова поднесла сигарету к губам, сделала последнюю, максимально глубокую затяжку, выдыхая дым медленно и с наслаждением, наблюдая, как он растворяется в темноте. Затем она с силой, с каким-то сдавленным гневом, притушила окурок о столешницу, оставив еще один черный, обугленный шрам на полированной поверхности. Ее пальцы, чуть дрогнувшие, снова потянулись к пачке. Она вытащила новую сигарету, грудь тяжело и с присвистом вздымалась, наполняя поврежденные легкие свежим ядом. *** Мортиша скользнула глазами по его лицу и тут же выплыла с объятий, направляясь по комнате с беззвучной грацией. Ее пальцы, длинные и бледные, провели по полированной поверхности мини-бара, скрытого в резном шкафу из темного, почти черного дерева. Дверца открылась без единого звука, обнажив стройный ряд бутылок с пожелтевшими от времени этикетками. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по коллекции, прежде чем остановился на одной из бутылок. Пальцы обхватили горлышко бордо выдержанного, редкого года. — Mon cher… — протянула она, извлекая находку и поворачивая ее в потоке тусклого света, пробивавшегося сквозь тяжелые шторы. Темно-рубиновое стекло отбросило на стену расплывчатые, кровавые блики. — Я подозреваю, что у владелицы есть вкус. — Она медленно, почти с нежностью, провела подушечкой большого пальца по рельефному гербу на этикетке, ее губы сложились в легкую, одобрительную улыбку. — Но чтобы настолько… это действительно замечательно. — Его смех прозвучал в ответ, наполненный заразительной, почти детской радостью, которая всегда сопровождала его в моменты предвкушения удовольствия. — О, Cara mia! Отличное начало дня! — Он подошел к бару, его тень на мгновение перекрыла свет. Он взял маленькое серебряное ведерко для льда, стоявшее на столешнице. Металл блеснул. — Я схожу за льдом. Не скучай. — С этими словами он развернулся и быстрыми, энергичными шагами вышел из номера. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. И в тот же миг улыбка на лице ведьмы исчезла. Не растаяла, не смягчилась — она будто испарилась, стертая невидимой рукой, оставив после себя холодную маску. Все тепло покинуло ее черты, сделав их безжизненными и пронзительно острыми. Она с прежней элегантностью поставила бутылку на низкий столик, но движение ее руки было теперь лишено игривой легкости. Оно стало точным, целенаправленным.  Она не повернулась, оставаясь стоять спиной к центру комнаты, где клубились самые густые тени. Ее поза была прямой и безупречной, плечи расправлены. Голос, когда она заговорила, прозвучал ровно, без тени вопроса, низко и властно, разрезая гнетущую, давящую тишину, что воцарилась после ухода Гомеса. — Я знаю, что ты здесь. — Слова повисли в воздухе. Они не ждали ответа — они его требовали. — Выходи. Не прячься. *** Гомес двигался по коридору, погруженному в полумрак. Его тень, искаженная и расплывчатая, шла следом на стенах, обитых потускневшим бархатом. Воздух был спертым и холодным, пахнущим пылью и тлением. Он насвистывал, но мелодия дрожала и обрывалась, заглушаемая тишиной. Он добрался до ниши в конце коридора, где у стены был небольшой черный холодильник-ледник. Металлическая крышка была холодной и влажной на ощупь. Со скрипом он откинул ее, и на него обрушился сильный холодок. Внутри лежали идеальные, прозрачные кубики. Взяв тяжелый серебряный совок, он начал накладывать лед в ведерко. Звонкое позвякивание было единственным звуком, нарушающим мертвую тишину, и этот звук казался слишком громким. Накладывая очередную порцию, он вдруг замер. Совок застыл на полпути. Его спина, широкая и обычно расслабленная, внезапно окаменела. Он почувствовал это вновь — тяжелый, пристальный взгляд, впивающийся ему в спину. Медленно, очень медленно, он выпрямился. Он обернулся. В другом конце коридора стояла маленькая, хрупкая фигурка. Мальчик. Он был одет в черный брючный костюмчик, до боли чистый и выглаженный, словно только что с иголочки. Его лицо было бледным, волосы полностью белые. Он не двигался, лишь смотрел. Его взгляд был пустым и в то же время невыносимо тяжелым. — Привет, дружочек! — крикнул Гомес, его собственный голос, неестественно громкий и радушный, гулко отозвался в коридоре, показавшись ему чужим и неуместным. Он повернулся обратно к леднику, пытаясь игнорировать дрожь, пробежавшую по спине. Но едва он снова взялся за совок, как услышал смех. Детский, высокий и безрадостный, он прозвучал не просто рядом — он прозвучал прямо у него за спиной, словно его источник находился в сантиметрах от его уха. Гомес вздрогнул всем телом и резко обернулся. Мальчик теперь стоял прямо перед ним. Так близко, что мужчина мог разглядеть мельчайшие пуговицы на его жилете и синеватые прожилки на его тонкой коже. Между ними не было и полуметра. Ни единого звука шагов, ни шороха. — Ты потерялся? — прошептал Гомес, голос сорвался. Он инстинктивно отпрянул, ударившись спиной о холодный металл холодильника. Но его мозг, отчаянно цепляясь за нормальность, попытался все обратить в шутку. — Ну ты меня и напугал! — воскликнул он, смех прозвучал фальшиво. Он с грохотом бросил совок и ведерко обратно в ледник, как будто мог отбросить вместе с ними и нарастающий ужас. Он опустился на одно колено, чтобы оказаться на уровне ребенка. Его улыбка была натянутой маской, за которой скрывалось беспокойство. — Из какого ты номера, малыш? Где твои родители? — В ответ лицо парниши исказилось. Его губы, тонкие и бледные, растянулись в улыбке, слишком широкой для его маленького лица, обнажая ровный ряд слишком белых зубов. Раздался негромкий, шипящий звук, словно змеиное предупреждение. Мальчик присел, его тело напряглось, как у хищника, готовящегося к прыжку. В его глазах, прежде пустых, вспыхнула жестокая, недетская радость. Гомес инстинктивно взметнул руки, закрывая лицо. Он пошатнулся и тяжело рухнул назад. Он зажмурился, ожидая прикосновения, укуса, удара... Но ничего не произошло. Он услышал лишь легкий шелест, словно кто-то провел рукой по савану. Сердце бешено колотилось в груди. Он открыл глаза. Перед ним стояла женщина. Высокая, величественная, облаченная в платье из белого бархата, которое сияло в темноте. Ее черты лица были острыми и строгими. Она не смотрела на Гомеса. Ее рука в длинной красной перчатке была протянута к мальчику. Тот, мгновенно утратив свою агрессию, стал снова просто хрупким ребенком. Он молча вложил свою маленькую ладонь в ее руку. И тогда они оба повернули головы и уставились на Гомеса. Их взгляды были идентичны — пустые, бездонные, лишенные всякой мысли или эмоции, но при этом пронизывающие до костей, полные древнего, нечеловеческого знания. В них не было ни злобы, ни любопытства. Лишь холодное, безразличное наблюдение. Гомес, тяжело и прерывисто дыша, отполз по ковру, натыкаясь на металл холодильника. Он поднялся, его руки дрожали, одежда была в пыли. Когда же он, наконец, преодолев себя, поднял голову, коридор был пуст. Ни мальчика, ни женщины. *** Тишину в номере разорвал смех. Он не был весёлым или радостным — это был нервный, надломленный хохот, полный слёз, желчи и давней боли. Звук, казалось, царапал стены, наполняя комнату вибрацией то ли отчаяния, то ли безумия. Мортиша обернулась. Её движение было лишено суеты. В центре комнаты стояла женщина. Её облик был вызовом, кричащим диссонансом утончённому мраку апартаментов: короткая чёрная юбка, леопардовое пальто нараспашку, рваные колготки в сеточку и тугой чокер на шее. Волосы — выцветший блонд с тёмными корнями — спадали на плечи неровными прядями. Но лицо... Лицо было маской трагедии. По нему беззвучно струились слёзы, размывая слой тонального крема, в то время как губы были искажены широкой, неестественной, почти сумасшедшей улыбкой. В её тонких пальцах, покрытых тёмным лаком, тлела сигарета. — Назови себя, — потребовала Мортиша. Голос был низким и ровным. В нём не было вопроса — лишь приказ. Призрачная незнакомка сделала шаг вперёд. Её походка была чуть покачивающейся, будто от давно забытой привычки. Она затянулась, и кончик сигареты вспыхнул багровым светом. — Я та, кому нет выхода из этих проклятых стен, — выдохнула она клубом дыма. Голос был хриплым, с налётом уличной дерзости. — А ты как меня почувствовала? — Уголки губ Мортиши медленно поползли вверх, образуя улыбку, лишённую тепла. Она не ответила. Вместо этого она начала движение — медленный, целенаправленный обход. Её шаги были бесшумными по густому ковру. Тёмные, бездонные глаза впивались в фигуру, отмечая дрожь в пальцах, напряжение в плечах, неестественную плотность воздуха вокруг. — От тебя не веет жизнью, — тихо заметила Мортиша, остановившись в паре шагов. — Дыхание пустое. — И тогда её рука — стремительная и неумолимая — впилась в подбородок незнакомки. Пальцы сжали кожу с железной хваткой, заставляя ту сдавленно вскрикнуть от неожиданности и боли. Мортиша принудительно повернула её лицо, заставив встретиться взглядами. — А слёзы... они здесь всегда с тобой, — произнесла она без тени сочувствия. Разжав пальцы, она с лёгким толчком отпустила голову женщины и завершила круг, остановившись у неё за спиной. Её присутствие ощущалось как ледяное лезвие между лопаток. — Ты — призрак. Назови своё имя. — Незнакомка сжала челюсти. Слёзы текли по её лицу с новой силой, но теперь в них читалась ярость. Горькая, унизительная ярость оскорблённого достоинства. — Никто не осмеливался разговаривать со мной в таком тоне, — прошипела она, голос дрожал от сдерживаемой ненависти, — Кто ты такая? — Тихий, бархатный смех Мортиши прозвучал прямо у неё за спиной. Звук был полон уверенности и превосходства. — Я — Мортиша Аддамс. — Имя прозвучало негромко, но будто ударило в тишину, сжав воздух. Незнакомка застыла. Её плечи напряглись, слёзы на мгновение остановились, словно сама реальность затаила дыхание. — Теперь, — голос Аддамс прозвучал мягко, но с неоспоримой властностью, — твой черёд. Назовись. *** Тишина в коридоре после внезапного ретирования, резала уши. Словно воздух застыл, опасаясь нарушить покой. Только тогда Графиня позволила себе замедлить шаг. Ее пальцы, все еще обхватывавшие крохотную ручку мальчика, были цепки и неподвижны.  Они остановились у ничем не примечательного участка стены, где узор обоев образовывал едва заметный перелом. Элизабет плавно опустилась на корточки, и бархат ее платья растекался по полу светлой лужей. Она взяла лицо ребенка в свои ладони. Ее прикосновение было безжизненным, но не лишенным странной, материнской нежности. — Малыш, так поступать нельзя, — ее шепот был едва слышен, но каждое слово обладало весом и четкостью. — Пока я не позволю. — Она замолчала, ее зрачки, казалось, поглощали весь свет в коридоре, впитывая и его безмолвный ответ. — Ты меня услышал? — Мальчик молча кивнул. Его большие, слишком яркие глаза были полны понимания, превосходящего его детский облик. — Хороший мальчик, — прошептала она. Она приблизилась, и ее губы коснулись его лба. Она выпрямилась с той же величавой плавностью. Легким движением пальца она нажала на почти невидимую выпуклость в узоре обоев. Бесшумно, без единого скрипа, часть стены отъехала, открывая проход. За ним простиралось пространство, ослепительно белое. — Теперь иди поиграй, — голос прозвучал мягко, но это была команда. Мальчик скользнул в белую комнату. Дверь так же бесшумно закрылась, слившись со стеной в единый, непрерывный узор. И в эту самую секунду тишину разорвали грубые, тяжелые звуки. Частые, сбивчивые шаги, прерывистое, хриплое дыхание. Элизабет медленно, с невозмутимым спокойствием, повернулась. Перед ней, опираясь руками о колени, уже стоял Гомес Аддамс. Его лицо было бледным, на лбу блестели капельки пота. Дорогой костюм был помят, на локте красовалось пыльное пятно от падения, галстук съехал набок. Он пытался отдышаться, его грудь тяжело вздымалась. — Доб- Доброе… утро, — выдавил он, и слова спотыкались о его запыхавшееся дыхание. Он выпрямился, его взгляд, все еще дикий от пережитого ужаса, метнулся по пустому коридору, выискивая то, чего больше не было. — А где… тот парниша? — Уголки идеальных алых губ Элизабет дрогнули, сложившись в легкую, загадочную улыбку. В ее глазах не было ни насмешки, ни сочувствия — лишь холодное знание. — У себя. — Как по волшебству, напряжение спало с широких плеч Гомеса. Он провел ладонью по лицу, смахивая пот, и глубоко выдохнул, словно выпуская из легких весь скопившийся страх. Его пальцы привычным, почти автоматическим жестом потянулись к пиджаку, расправляя мятые складки, поправили галстук. Он пытался вернуть себе маску уверенности, сброшенную в тот момент.  — Что-то я… совсем забылся! — он разразился своим знаменитым громким смехом, — Я Гомес Аддамс. — Он сделал театральный шаг вперед и энергично протянул ей руку для рукопожатия. Его улыбка была ослепительной, но в глубине глаз все еще пряталась тень недавнего смятения. *** Айрис двигалась по коридору с величайшей осторожностью, словно несла не поднос с напитками, а заряженное взрывное устройство. Ее пальцы, узловатые от возраста и нервного напряжения, белели от хватки на краях тяжелого серебряного подноса. На нем, покачиваясь в такт ее шагам, стоял хрустальный графин. Жидкость внутри была густой, цвета запекшейся венозной крови. Она отбрасывала зловещие бардовые блики на полированное серебро. Рядом стояли два граненых бокала.  Мысль о происхождении напитка заставляла ее собственный желудок сжиматься в спазматическом ужасе. Бледные, безжизненные фигурки в стерильной белой комнате... Или — что порой было еще невыносимее — молодые, полные жизни девушки, чьи судьбы обрывались в стенах «Кортеза» с чудовищной безжалостностью. Сегодняшняя «добыча» была особенно тревожной. От нервной спешки, от гнетущего чувства вины, которое стало ее вечной спутницей, она совершила непростительную ошибку — забыла повернуть ключ в замке той самой, особой комнаты. Она остановилась перед массивной резной дверью в апартаменты Графини. Сделав глубочайший вдох, который не принес никакого успокоения, она постучала костяшками пальцев, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца, которое, казалось, вот-вот вырвется из груди. Дверь открылась. Перед ней был он. Ее сын. Донован. Его гибкий силуэт, облаченный в темное, казался воплощением молчаливого страдания. Лицо, от природы бледное, сейчас было почти прозрачным, а в глазах, некогда таких ясных, бушевала знакомая буря тоски, скуки и всепоглощающего раздражения. — Ах… Донован… — имя сорвалось с ее губ бессильным шепотом, в котором смешались неожиданность, старая, как мир, материнская боль и страх. Ответ был мгновенным и безжалостным. Дверь с резким, оглушительным хлопком захлопнулась прямо перед ее лицом, едва не разбив хрусталь. Поток воздуха от удара обжег ее щеки. — Сынок… Милый, умоляю тебя, пожалуйста! — голос за тонкой преградой из дерева стал визгливым, полным отчаянной мольбы. Она снова застучала в дверь, но на этот раз ее удары были слабыми, беспомощными. — Хотя бы забери поднос. Тебе ведь нужны силы. Тебе необходимо… питаться. — Последнее слово она произнесла с отвращением, сама ненавидя ту реальность, которую оно обозначало. Она провела у его двери целую вечность, которая на деле была пятью мучительными минутами. Она прижималась лбом к прохладной, гладкой поверхности дерева, ее шепот был нескончаемым потоком извинений, оправданий и слепой, отвергаемой материнской любви. И вот дверь снова отворилась. Донован стоял на пороге, не приглашая войти. Его лицо было искажено гримасой такого чистого, такого неподдельного презрения, что у Айрис перехватило дыхание. Молча, не глядя на нее, он протянул руку и грубо выхватил поднос, так что бокалы звякнули от удара. Видя, что он вот-вот исчезнет в щели между дверью и косяком, Айрис, подобно осужденной, просящей о помиловании, робко прошептала. — А Графиня… Где она? — Она сделала крошечный, подобострастный шаг вперед. — Мне крайне необходимо с ней поговорить, сынок… — Донован сглотнул. Было видно, как двигается кадык на его худой шее. Он буквально давился комом ярости и раздражения. — Ушла, — бросил он отрывисто, и его взгляд насквозь пронзил ее. Он сделал паузу, чтобы его следующие слова обрели убийственную силу. — Ты не закрыла дверь. — Не дав ей опомниться, он резко развернулся и с такой силой захлопнул дверь, что массивная конструкция содрогнулась, а по всему коридору прокатился низкий, угрожающий гул. Айрис застыла в полном оцепенении. Слова «ты не закрыла дверь» прозвучали в ее ушах громче любого звона. Они не были простой констатацией факта. Это был смертный приговор. Перед ее мысленным взором немедленно возникли жуткие картины: бледные, молчаливые фигурки, выскальзывающие из своей белой, стерильной тюрьмы, их безглазые лица, обращенные к свободе, которую она им по небрежности подарила. Холодная, пронизывающая до самых костей дрожь пробежала по всему ее телу, сковывая мышцы и заставляя зубы выбивать беспорядочную дробь. Она стояла одна в гробовой тишине роскошного коридора, с пустыми, трясущимися руками и с леденящим душу ужасом в сердце, с абсолютной, всепоглощающей ясностью понимая всю чудовищную глубину своей непростительной оплошности. *** Лицо Графини преобразилось. Ледяная отстраненность растаяла. Ее черты смягчились, а в глубине зрачков вспыхнули искры неподдельного, живого интереса. Она протянула руку — не просто позволила коснуться себя, а сама совершила это движение, изящное и полное скрытого смысла. Ее пальцы легли на его ладонь, и это было уже не формальное прикосновение, а начало диалога. — Графиня Элизабет, — произнесла она, голос, обычно плоский и лишенный эмоций, обрел бархатные, томные нотки. Она выдержала идеально рассчитанную паузу, давая своему титулу и имени прочно осесть в сознании собеседника. — Владелица этого заведения. — Улыбка Гомеса, и до этого широкая, стала поистине ослепительной. В его глазах заискрился неподдельный восторг, смешанный с триумфом.— Ох! — воскликнул он, руки взметнулись в воздух в характерном для него экспрессивном жесте. Он словно вырисовывал в пространстве причудливые завитки и арки, воссоздавая в воздухе изящество интерьеров отеля. — Моя жена! Она уже совершенно покорена Вашим вкусом! В полнейшем восторге! От каждой детали! — Его жест стал шире, объединяющим, будто он заключал в объятия не только само здание, но и ту мрачную ауру, что его наполняла. — Я просто уверен, ей будет до глубины души интересно побеседовать именно с Вами. Что Вы скажете на это, Графиня? — Губы Элизабет изогнулись в улыбке, на сей раз теплой и, что удивительнее всего, слегка интригующей. В ее взгляде, обычно пустом, промелькнула тень любопытства, настоящего и глубокого. — Конечно, — ответила она, и в этом коротком слове прозвучало не просто вежливое согласие, а нечто большее — обдуманное решение, даже предвкушение. Она сделала плавный шаг вперед, по направлению к тому месту, откуда он примчался в панике. — Вы накладывали лед, — напомнила она, в голосе прозвучала легкая, почти что участливая нота. — Пойдемте. — Она мягко, но уверенно положила свою руку ему на плечо. Ее прикосновение было легким, но в нем чувствовалась неоспоримая сила, мягко направляющая его вперед. — Я о вашей... необыкновенной семье кое-что слышала, — продолжила она, начиная двигаться вместе с ним в сторону ледника. Ее голос понизился, став заговорщическим, полным скрытых смыслов и намеков на общее знание. — Мне и вправду будет чрезвычайно интересно пообщаться поближе. *** Салли усмехнулась — короткий, сухой, безрадостный звук, больше похожий на лай. Слезы все еще текли по ее лицу, они казались частью ее макияжа, как и густая подводка вокруг глаз. Ее пальцы с облупившимся черным лаком потянулись к карману пальто. Она вытащила оттуда помятую пачку сигарет, потертую на углах, с полустертой надписью. Одним привычным движением, отработанным до автоматизма, она выбила из пачки единственную оставшуюся сигарету, ловко поймав ее губами. Пустую пачку она скомкала в ладони и засунула обратно. Та же рука скользнула в другое отверстие и извлекла дешевую пластиковую зажигалку. Большой палец чиркнул о колесико — раз, другой. С третьей попытки вспыхнуло пламя, осветив ее бледное, искаженное пародией на улыбку лицо и влажные глаза. Она наклонила голову, поднесла огонь к кончику сигареты и сделала глубокую, долгую затяжку, словно вдыхая саму жизнь, которой ей так не хватало. — Салли, — выдохнула она клубом едкого дыма, отводя взгляд и пожимая плечами с показным безразличием, которое не могло скрыть дрожь в ее пальцах. — Салли Маккенна. — Мортиша улыбнулась. В ее глазах вспыхнуло понимание, словно она нашла недостающий пазл в сложной головоломке.— Так-то лучше, мисс Макке… —Воздух в номере сгустился и дрогнул. Из самой глубины теней, клубящихся в углу комнаты, за спиной у Мортиши, материализовалась фигура. Она возникла не из ничего, а словно сконденсировалась из мрака, обретая форму и плотность. Существо. Оно было грубой, уродливой пародией на человека. Его кожа, мертвенно-бледная, почти пергаментная, была натянута над скелетом и мускулатурой так плотно, что проступал каждый рельеф, каждая впадина. Она была покрыта мелкими морщинами и складками, придававшими ей вид чего-то древнего, иссушенного временем или огнем. Голова была гладким, безволосым овалом, лишенным черт. Ни глаз, ни носа, ни рта — только идеальная, пугающая своей пустотой маска. Его руки, непропорционально длинные и тонкие, взметнулись вверх. Пальцы, костлявые и заостренные, заканчивались длинными, изогнутыми когтями черного цвета. Оно набросилось беззвучно, с тихой, целенаправленной яростью. Холодные конечности с железной силой и острыми когтями впились в ее шею, перехватывая горло с такой стремительностью, что у нее не осталось времени на крик. Она лишь резко, судорожно вдохнула, и воздух со свистом прошел через сузившуюся трахею. Ее глаза, всегда такие уверенные и насмешливые, расширились от шока и боли. Тело напряглось в немой, отчаянной борьбе, мышцы живота сжались. Она почувствовала не просто физическое давление — леденящий холод, исходивший от существа, проникал сквозь кожу, сковывая мышцы и замораживая кровь в жилах. На его иссохших, костлявых бедрах болтался жуткий аксессуар — черный кожаный страпон на ремнях, качающийся в такт его движениям, словно маятник, отсчитывающий последние секунды. *** Айрис неслась по коридору, подгоняемая ледяными кнутами паники. Ее сердце, старое и изношенное, колотилось в груди. Воздух, густой и спертый, с запахом пыли и тления, обжигал легкие. Она достигла заветной двери — и замерла. Дверь в белую комнату была заперта. Надежно. Непроницаемо. «Твою мать…» — пронеслось в сознании. Тишина в ответ была густой и зловещей. Айрис метнулась вперед, ее взгляд, острый и испуганный, выискивал в зыбком полумраке знакомый, величавый силуэт. Логика, хрупкая и отчаянная, начала плести свою паутину. Новые гости. Семейство Аддамс. Столь необычные. Столь… магнитные для Графини. Неужели… она у них? Ноги понесли ее почти бегом. Дыхание спирало, превращаясь в прерывистые, свистящие вздохи. Она свернула в другой коридор, погруженный в еще более глубокую тень. — Графиня? — голос сорвался шепотом, слабым и полным мольбы. Лишь эхо ответило ей гулким молчанием. — Графиня! — в этот раз в ее крике прозвучала отчаянная, почти животная надежда. И тут ее взгляд, скользя по полу, уловил кое-что. На темно-бордовом ковре, густом и поглощающем свет, тянулась цепочка мокрых следов. Не просто лужицы, а прерывистый путь из отдельных капель и размытых пятен. Они вели дальше, в самую сердцевину тьмы. Она рванулась по этому влажному пути.  Дорога привела ее к номеру 64. Около двери стояли двое. Гомес Аддамс, его могучая фигура казалась еще массивнее в тесном пространстве коридора. В его руке, опущенной вдоль тела, он сжимал серебряное ведерко, с дна которого с тихим щелчком отделилась еще одна капля и впиталась в дорогой ворс, пополнив собой влажный след. И чуть впереди, вполоборота к нему, — Графиня Элизабет. Ее Они не двигались, их внимание было приковано к номеру.  — Элизабет… — имя сорвалось с губ Айрис хриплым, сдавленным выдохом, в котором смешались изнеможение, трепет и новая тревога. Поворот головы Графини был медленным, плавным. Ее взгляд скользнул по фигуре старушки без тени удивления или интереса. Это был взгляд на предмет. Гомес тоже обернулся. Его знаменитая улыбка застыла на лице маской, за которой читалось настороженное любопытство. Ни слова не было произнесено. Они открыли дверь и замерли в дверном проеме. *** …За пару минут до… Существо, вцепившееся в Мортишу, не просто повалило ее — оно обрушилось всем своим иссохшим, костлявым весом, пригвоздив ее к узорному ковру, ворс которого теперь впитывал капли крови и запах порчи. Звук рвущейся ткани был отвратительно влажным, словно когти разрывали не шелк, а живую плоть. Темное платье, символ ее элегантности и власти, разошлось по швам, обнажая тело. Каждое движение когтей оставляло на ее коже не просто порез, а глубокую, пылающую рану. Кровь выступала и сразу же растекалась. Салли стояла неподвижно, наблюдая, как изящное тело Мортиши корчится в бессильной ярости под костлявыми конечностями существа. Грудь Маккенна тяжело вздымалась, в глазах, непрестанно источавших слёзы, плясали отблески странного, болезненного восторга.  Медленно, почти ритуально, она опустилась на корточки, устроившись так близко, что чувствовала жар от борьбы и холод, исходящий от её творения. Её леопардовое пальто расстелилось по полу, как шкура.  Она превратилась в зрителя на извращенном спектакле. Ее смех был не просто хриплым — он был булькающим, надрывным, выходящим из самой глотки, словно ее давили собственные слезы. Она не просто наблюдала — она впитывала каждую судорогу, каждый спазм на лице Мортиши. — Чш-ш-шш… — её шипение походило на звук выпускаемого из лёгких воздуха, полного давней боли и злорадства. — Признай. Что ты — просто кусок мяса. Грязь под моими каблуками. Скажи, что любишь меня. — Существо, будто улавливая малейшие оттенки её желаний, действовало с чудовищной изобретательностью. Его когти, напоминающие отполированные до блеска лезвия, скользили по коже Мортиши, оставляя не просто царапины, а настоящие узоры из боли. Они углублялись в ткани внутренней поверхности бёдер, очерчивали контуры рёбер, оставляя после себя пылающие каналы агонии. Оно не просто резало — оно помечало, вытравляя на ней знаки собственности. Салли сделала настолько глубокую затяжку, что кончик сигареты вспыхнул ослепительным огнём, а её зрачки сузились в точки. Она выдохнула тлеющий дым облаком прямо в лицо Мортише, смешивая его с её прерывистым дыханием. — Скажи, —  голос приобрёл молящие, почти детские нотки, скрывавшие стальную хватку требований, — и я прикажу ему остановиться. Вся эта пытка исчезнет. Скажи, что я — твоя единственная. — Мортиша изогнулась, когда один из когтей вонзился ей в бок, будто пытаясь нащупать почку. Её крик был сдавленным, хриплым, но в нём не было и капли покорности — лишь чистейшая, выжженная дотла ненависть. — Пошла ты нахуй. —  Эта последняя искра неповиновения стала сигналом к финальной стадии унижения. Существо издало низкий, клокочущий рёв из невидимой глотки и перевернуло её на живот с такой силой, что её суставы хрустнули. Его пальцы впились в остатки нижнего белья. Дорогие кружева разлетелись на клочья с сухим, кощунственным треском. Теперь она лежала полностью обнажённая, покрытая кровавой паутиной ран, пригвождённая к полу.  Салли протянула руку. Её пальцы впились в них волосы корней, сжали прядки в стальной хватке и оттянули её голову назад, обнажая уязвимую шею. — Боль… — прошептала она, — это лишь прелюдия. Но станет легче, если ты сломаешься. Обещаю. Только придётся потерпеть.  — Отчаяние уже стягивало горло Мортиши петлей, ее воля, та самая закаленная сталь, никак не позволяла открыть рот и она была готова принять учесть. И в этот миг дверь номера с оглушительным грохотом распахнулась.  Давление, сковывавшее ее тело, исчезло. Существо растворилось в воздухе, как кошмар, развеянный рассветом. Исчезла и Салли — лишь призрачный шлейф дешевых духов и табака задержался в воздухе, горькое напоминание о случившемся. Мортиша, вся в крови, ссадинах и дрожи от перенесенного унижения, вздрогнула от этой внезапной, оглушительной пустоты, от мучительной легкости, сменившей стальные тиски. В проеме, с лицом, искаженным смесью первобытного ужаса и ярости, застыл Гомес. Серебряное ведерко со звоном выпало из его ослабевшей руки, кубики льда раскатились по полу. В два шага он преодолел расстояние, его сильные, привыкшие к нежности руки подхватили ее, прижимая к груди с такой бережностью, что контраст с только что пережитым насилием заставил ее вздрогнуть еще раз всем измученным телом. — Cara mia! Ради всего святого, что здесь произошло?! — голос срывался, глаза, полные паники, выискивали на ее теле новые и новые раны, его пальцы трепетно касались окровавленных ссадин, словно пытаясь исцелить одним прикосновением. Он помог ей подняться. Мортиша дышала тяжело и прерывисто, каждый вдох обжигал грудь. Каждая струйка крови, стекавшая по изгибам ее тела, была обжигающим клеймом, свидетельством падения. Ее взгляд, темный и полный немой, кипящей ярости, метнулся к двери и столкнулся с ледяными очами Графини. Элизабет стояла на пороге, и на ее обычно бесстрастном, словно высеченном из мрамора лице, застыла маска ужаса. Но это был не ужас сострадания. Нет. Это был ужас от того, что какая-то жалкая призрачная тварь осмелилась поднять руку на жену Аддамса — на ту семью, что в ее системе отсчета была самым ценным, самым «прибыльным» активом, трогать которых было строжайше запрещено. Но в этом холодном ужасе таилась и своя, извращенная привлекательность. Алая роса на бледной, совершенной коже, синеватые пятна гематом, проступающие словно тени, — это зрелище будоражило кровь, пробуждало в ней древний, темный, никогда не угасавший голод. Она резко, почти с физическим усилием, отвела взгляд от женщины, чувствуя, как тот притягивает ее с опасной силой, и перевела его на Айрис. Та стояла рядом с фигурой Салли, пытаясь втолковать ей что-то тихим, яростным шепотом, ее пальцы впились в плечо девушки. Почувствовав на себе тяжелый взгляд вампирши, старушка встрепенулась. Их глаза встретились. И без единого слова, одним лишь взглядом, Элизабет дала понять — чтобы они обе немедленно исчезли с ее глаз. Айрис, побледнев, кивнула с почтительной поспешностью и, увлекая за собой сопротивляющуюся Салли, поспешила ретироваться. Элизабет, бросив последний, быстрый и нечитаемый взгляд на супружескую пару, развернулась и пошла за ними, ее платье бесшумно растворилось в сумраке коридора. Гомес, все еще держа жену, продолжал умолять, его голос был полон неподдельной паники и ярости. — Дорогая, говори! Я требую знать! Кто это сделал? Я разорву его на куски! Я сотру в порошок! — Все в порядке, милый, — она выдохнула, мягко, но твердо отстраняясь от его объятий. Ее голос был тихим, но в нем уже слышались знакомые стальные нотки. В памяти всплыло искаженное безумием лицо Салли. — Мне нужно принять душ. И одеться. — Она выпрямилась во весь рост. Даже сейчас, полуголая, покрытая кровью, пылью и следами борьбы, с растрепанными волосами, она излучала незыблемую, хищную элегантность. Ее взгляд, холодный и собранный, упал на все еще открытую дверь. — Может, ты закроешь дверь? — Гомес резко, почти яростно, посмотрел на дверной проем. Коридор был пуст. Он шагнул к двери и с глухим стуком захлопнул ее, повернув ключ в замке. Звук щелчка прозвучал финальным аккордом в этой симфонии кошмара. — Со мной была Графиня Элизабет, — сказал Гомес, глядя на жену. — Владелица отеля. — Мортиша медленно перевела взгляд на маятник напольных часов, мерно качавшийся в углу комнаты. — Замечательно, — произнесла она абсолютно ровным, лишенным всякого интереса тоном. — Она мне не интересна. — С этими словами она взяла приготовленный сверток со свежими вещами на кресле и, не оглядываясь, скрылась в полумраке ванной комнаты. Щелчок замка за ней прозвучал громче, чем любой из предшествующих ударов.