Жар Крови

В лобби отеля застыли три женские фигуры. Салли, облокотившись о полированную стойку, с отсутствующим видом делила с Лиз одну сигарету. Их пальцы передавали её туда-обратно в немом ритуале; дым, серый и унылый, медленно поднимался к потолку, сливаясь с тенями. Айрис же не находила себе места. Её нервные, семенящие шаги вычерчивали невидимые круги по узорному ковру, её взгляд был устремлён внутрь себя, в хаос мыслей: незапертая дверь, презрение в глазах её сына, Графиня и та откровенная сцена насилия, свидетелем которой она стала. Внезапно пространство сжалось. Воздух застыл.  — Дорогая. Звук, отточенный веками власти, холодный в своей чёткости. Он разрезал дымную завесу и заставил двух женщин — Айрис и Лиз — вздрогнуть и резко поднять головы.  На спуске лестницы, ведущей из мрака этажа выше, стояла Графиня Элизабет. Её платье контрастировало с окружающей тьмой, и подчеркивало бледное, бесстрастное лицо и руки, сложенные на животе, сливались с ним. Лишь Салли осталась невозмутима. Она медленно, с преувеличенной небрежностью, прикурила от старого окурка новую сигарету. На её губах распустилась медленная ухмылка, полная предвкушения. Её глаза, блестящие от слёз, с наслаждением впивались в фигуру Графини. Элизабет не удостоила её взглядом. Её внимание было приковано к Айрис. — Ты пребываешь в этом отеле… — начала она, голос был тихим, но каждое слово вдавливало в пол. Айрис замерла, превратившись в изваяние чистого страха. Она не смела пошевелиться, не смела отвести взгляд, чувствуя, как её сердце замирает, а затем начинает колотиться с бешеной силой. Лиз, сидевшая на своём табурете, окаменела на месте, а затем её рука с остатком сигареты резко, почти судорожно, потянулась к пепельнице, чтобы затушить её. — …имеешь привилегию хоть как-то быть рядом со своим сыном… — в бархатном тоне Элизабет зазвучала тонкая, острая сталь раздражения.  Айрис сглотнула. Звук был громким в давящей тишине. — …и умудряешься не выполнить минимум из своих обязанностей? — финальная фраза не была вопросом. Это был приговор, вынесенный с леденящим душу спокойствием. Лиз тревожно перевела взгляд с побелевшей старушки на неподвижную фигуру вампирши. Её собственное лицо выдавало замешательство и страх. — Что… что произошло? — выдавила она, её обычно хриплый, уверенный голос дрогнул, выдав внутреннюю панику. И в этот момент раздался смешок. Негромкий, но намеренно звонкий, полный циничного веселья и глумления. Салли, сделавшая затяжку, выпустила дым колечками. — Лично я, — протянула она с притворной грустью, её глаза блестели мстительным огоньком, — просто не успела как следует оттрахать ту сладкую ведьмочку. Обидно.  — Воздух в лобби загустел, превратившись в вязкую, почти осязаемую субстанцию, где каждое движение требовало усилий. Слова Салли повисли в пространстве отравленным маревом, нарушив хрупкое равновесие страха и подчинения. И тогда случилось движение. Не плавный переход, но разрыв реальности. Вспышка чистой скорости, доступная лишь древней крови. Мелькание тени — и вот уже пространство между спуском и стойкой администратора оказалось пустым. В следующее мгновение Графиня возникла перед Салли, нарушив все земные законы. Её рука с силой сомкнулась на подбородке женщины.  Салли застыла в ошеломлённом молчании, её глаза расширились от шока и внезапной боли. Инстинктивный рывок, попытка высвободиться, оказались тщетными — стальные пальцы не ослабили хватки. Графиня притянула её лицо к своему так близко, что между ними остались лишь сантиметры. — Не смей прикасаться к этой семье, — прошипела Элизабет. Её голос вибрировал низкой, животной нотой, наполненной не просто гневом, а первобытной яростью, исходившей из самой глубины её бессмертной сущности. Макенна медленно, с вызовом, исказила губы в улыбке. Новые слёзы хлынули из её глаз, смешиваясь с тушью и оставляя тёмные дорожки на коже. В её взгляде читалось не страдание, но странное, мазохистское торжество — ей удалось вывести из себя саму вампиршу. Графиня, наблюдая за этой причудливой смеси агонии и дерзости, на мгновение смягчила хватку. Её пальцы ослабли, но не отпустили. Салли, получив глоток воздуха, тут же сделала глубокую затяжку и, не отводя взгляда, выдохнула плотное облако дыма прямо в лицо напротив.  Вампирша даже не дрогнула. Дым окутал её черты. Ярость отступила, уступив место холодной, расчётливой власти. Она выпрямилась во весь рост, отступая на шаг,  голос, всё ещё тихий, прозвучал на всё лобби, обращаясь уже ко всем трём женщинам. — Их прибытие— наш единственный приоритет, — произнесла она, каждое слово было отточенным лезвием приказа. — Они — самые ценные гости, когда-либо переступавшие порог отеля. — Её взгляд, тяжёлый и многозначительный, скользнул по побелевшему лицу Айрис, по встревоженному — Лиз, и на мгновение задержался на вызывающем — Салли. — Позволите себе ошибиться вновь, — заключила она с ледяной окончательностью, — и ваше пребывание здесь станет невыносимым. — С этими словами Графиня развернулась, и её силуэт бесшумно поплыл к лифту, оставив за собой гробовую тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием Айрис и сдавленным всхлипом Салли. *** Мортиша с резким движением отодвинула тяжелую дверцу душевой кабины. Движение ее руки было отточенным, лишенным привычной грации. Пальцы, обычно изящно облегавшие изогнутые ручки ритуальных кинжалов, теперь с такой силой впились в ремешок дорожной косметички, что тонкая кожа на них натянулась, обнажая белесые сухожилия. Она швырнула сумку на полку, где та отозвалась глухим стуком.  Ее сознание, обычно холодное и кристально ясное, сейчас представляло собой бурлящий котел. Но это была не простая ярость — это было пламя оскверненного достоинства. Этот никчемный, бледный призрак… Он совершил не просто акт насилия. Во-первых, его жалкие, острые фаланги разорвали ее платье — не просто ткань, а темный шелк, бывший продолжением ее ауры, ее доспехов. А во-вторых… эта примитивная, животная попытка подчинить, овладеть. Обратиться с ней, Мортишей Аддамс, наследницей древних кровей и хранительницей запретных знаний, как с последней уличной потаскухой, чье тело — всего лишь товар. Это превосходило простое оскорбление. Это было кощунство, плевок в лицо всему, что она собой олицетворяла. Глубокое, личное унижение, жегшее изнутри.  Она с силой, способной сломать обычную сантехнику, повернула ручку крана. Ледяные струи хлынули с шипящим напором, ударив ей в грудь, но она не дрогнула. Вода мгновенно окрасилась в мутно-красный цвет, смывая с ее кожи узоры запекшейся крови. Она наблюдала, как алые ручьи стекают по изгибам ее бедер и растворяются в отверстии, унося с собой часть физического унижения.  И сквозь этот вихрь холодного гнева, сквозь ледяную стену отвращения, ее восприятие, уловило нечто иное. Тончайший, почти эфемерный шлейф. Не запах в привычном понимании, а скорее вибрация в самой ткани реальности, отголосок чужеродного присутствия. Нечто древнее, дурманящее. Это исходило от нее? От владелицы? Этот след витал в ее памяти, цепкий и навязчивый, как назойливая мелодия. Мортиша с силой выдавила на ладонь порцию шампуня с экстрактом черной орхидеи и впилась пальцами в кожу головы, будто пытаясь смыть не только грязь, но и само пятно этого воспоминания. Она набросила на образ Графини покров банальности — представляла ее дряхлой старухой, сгорбленной и морщинистой, подобной той, Айрис, что суетилась за стойкой администратора. Но воображение, обычно послушное ее воле, взбунтовалось. Перед мысленным взором вставало иное лицо — безупречная маска, обрамленная волосами цвета луны, губы — свежий разрез, а в глазах — бездны немого знания, накопленного за столетия. Почему? Почему она до сих пор пребывала молодой, если эти стены, это каменное чрево, дышат многовековой историей? Она резко запрокинула голову под шквальный поток воды, смывая пену, и струи хлестнули ей в лицо, заставив на мгновение сомкнуть веки. И в этой принудительной темноте мысль ударила с кристальной, неумолимой ясностью. Когда умер первый владелец? Она же его жена. Это был не праздный интерес дилетанта. Это был зов, учуявшей странность в повадках другой, возможно, более опасной хищницы. Здесь таилась аномалия. Фундаментальный изъян в логике бытия этого места, трещина в самом фасаде реальности, которую не разглядел даже ее проницательный Гомес, ослепленный мрачным великолепием этого отеля.  Ее пальцы, не дрогнув, нащупали кран и перекрыли воду. Наступившая тишина была оглушительной, почти физически давящей. Ее рука, движимая решимостью, потянулась к косметичке. Внутри, среди флаконов с эссенциями, ее пальцы безошибочно нашли нужный. Небольшой пузырек из черного, непрозрачного стекла, неестественно тяжелый для своих размеров. Внутри, лениво переливаясь, плескалась густая, маслянистая субстанция черного цвета.  Она налила немного на ладонь. Жидкость была теплой, почти живой. Сначала она принялась за волосы, втирая остатки снадобья в длинные, темные пряди, и тогда аромат усилился, заполнив собой пространство кабины. Затем она перешла к телу. Ее движения были ритуальными, выверенными до миллиметра, полными мрачной грации. Она втирала зелье в кожу, и на тех самых местах, где еще недавно зияли рваные раны, где проступали сине-багровые следы гематом — плоть затягивалась. Шрамы бледнели, сходили на нет. Древняя магия Аддамсов, унаследованная от бесчисленных поколений Фрамп, творила свое дело, стирая физические следы кошмара. И мысль, навязчивая, вернулась. Графиня... Почему «Графиня»? Второе пришествие самого Графа Дракулы, но в юбке? Уголки ее идеально очерченных губ дрогнули, и в гробовой тишине прозвучал короткий, сухой, лишенный всякой теплоты смешок. Она отбросила эту детскую, примитивную аналогию. Нет, реальность, как всегда, оказывалась сложнее, многослойнее, замысловатее любого мифа. А значит — неизмеримо интереснее. Вампиров давно нет. И снова перед ней встал тот взгляд. Взгляд Элизабет в дверном проеме. Не ужас, не сострадание, не даже гнев. Нечто куда более сложное и многогранное. Голод? Да, несомненно. Но не только. Признание равной? Заинтересованность коллекционера, нашедшего редкий, не виданный экземпляр? Или нечто иное, более темное и личное? Почему? Почему та женщина смотрела на нее именно так? *** Графиня Элизабет вошла в свои покои с беззвучной легкостью. Тяжелая дверь закрылась за ней, надежно изолируя от остального мира. Воздух в просторном помещении был прохладным, пахнущим едва уловимыми нотами дорогого парфюма с примесью чего-то металлического. На фоне серых стен выделялся ослепительно белый диван из мягчайшей замши. На нем, в небрежной позе, сидел Донован с голым торсом. В его длинных пальцах с изящными суставами покачивался хрустальный бокал на тонкой ножке, наполненный жидкостью темно-багрового цвета. Элизабет проигнорировала его присутствие на первых порах. Ее взгляд скользнул по знакомым очертаниям комнаты, выхватывая детали. Она направилась к низкому столику из матового стекла, стоявшему в центре комнаты. Ее каблуки — острые, отстукивали четкий, властный ритм. На стеклянной поверхности стоял массивный хрустальный графин, внутри которого покоилась та же густая, темная жидкость. Рядом стоял второй, пустой бокал. Элизабет протянула руку — ее пальцы казались еще более бледными. Она взяла бокал, и хрусталь мелодично звякнул. Другой рукой она подняла графин, ее движения были плавными. Она налила напиток ровно до самого края, не пролив ни капли. Поднеся к губам, она сделала один долгий, медленный глоток. Ее горло плавно двигалось, а глаза на мгновение закрылись, будто она вкушала не просто жидкость, а саму сущность, скрытую в ней. Когда она вновь открыла веки, ее взгляд стал острым и сконцентрированным. Она поставила бокал на стекло с тихим, но отчетливым стуком, нарушившим тишину. Затем обошла столик, ее платье струилось по полу, словно живая тень. Она остановилась прямо перед диваном, нависая над Донованом. Ее фигура заслонила свет о, и он оказался погружен в ее личную тень. — Нам следует покинуть эти стены сегодня вечером, — произнесла она, голос был низким, бархатным, но в нем вибрировала решимость. Она наклонилась ниже, так близко, что ее губы оказались в сантиметре от его, а холодное дыхание, пахнущее мятой и чем-то древним, овеяло его кожу. — Нам требуется глоток настоящей ночи. Развеяться. — Мужчина медленно улыбнулся. Это была не радостная улыбка, а скорее выражение любопытства. Его свободная рука поднялась и скользнула по ее талии, ощущая тонкую ткань платья и упругость тела под ней. Его пальцы прошли по изгибу ее бедра с интимной фамильярностью, а затем сжали ягодицу с силой, не оставляющей сомнений в его намерениях. Он резко притянул ее к себе, усадив сверху, и она всей тяжестью своего тела ощутила его плотную мускулатуру и явственное возбуждение, давящее на нее сквозь брюки. — Ну и что же разожгло в тебе этот дикий голод? — прошептал он, его губы почти касались ее шеи, чуть ниже мочки уха. — Разве крови твоих малышей теперь недостаточно? — Он кивком указал на графин, но в его глазах читался не вопрос, а насмешка. Его руки легли на ее бедра, и он начал задавать им медленный, соблазнительный ритм, заставляя ее двигаться на нем. Ее собственные руки поднялись с той же змеиной грацией. Холодные пальцы вначале легли на его плечи, а затем скользнули вверх и сомкнулись на его шее. Это не было лаской. Ее большие пальцы уперлись в его гортань, а остальные пальцы впились в мышцы шеи с властным, почти удушающим давлением. — Мы пойдем, — повторила она, и каждое слово было обледеневшим приказом. Она намеренно сместила вес, сильнее прижавшись к его паху, и в ее глазах вспыхнул огонек жестокого торжества, когда она увидела, как его зрачки расширились, а дыхание на мгновение прервалось. — Это не просьба. — С той же внезапной безжалостностью, она ослабила хватку. Ее пальцы разомкнулись, оставив на его загорелой коже легкие, краснеющие отпечатки. Она поднялась с него одним плавным, непрерывным движением, полным нечеловеческого изящества и абсолютного самообладания. Не удостоив его больше ни взглядом, ни словом, она направилась к лестнице из кованого железа, что вела на антресоль, в ее спальню. Достигнув верха, она исчезла в арочном проеме, и дверь в ее будуар закрылась с абсолютно финальным звуком.  *** Дверь ванной отворилась беззвучно, выпустив волну насыщенного пара. В зыбкой дымке возникла Мортиша Аддамс. Два часа, проведенные за запертой дверью, стерли все следы пережитого кошмара. Ее темные волосы, уложенные в идеально прямую прическу, ни единой прядью не выдавали недавнего хаоса. Лицо было безупречным: стрелки подводки — острые и четкие, губы — алые с аккуратно очерченыи контуром, кожа — без малейшего намека на синяк или царапину. На ней было платье глубокого черного цвета, с высоким ажурным воротником и длинными рукавами. Она была воплощением неопровержимого совершенства. Гомес, неподвижно сидевший в кресле, буквально взлетел на ноги. Его пальцы, лишь минуту назад отбивавшие нервную дробь по обивке, замерли. Его лицо, обычно озаренное беззаботной улыбкой, было бледным и искаженным от беспокойства. — Cara mia! — вырвалось у него, в этом возгласе смешались облегчение, трепет и затаенная боль. — Ты… ты исчезла на целых два часа. Ты не представляешь, как я мучился! Умоляю, скажи мне, что с тобой случилось? — Он стремительно преодолел пространство комнаты и бережно взял ее руки в свои. Его взгляд, полный страха и обожания, жадно скользил по ее лицу, выискивая хоть малейшую трещину в этом безупречном фасаде. — Любовь моя, мы можем прямо сейчас собрать вещи и уехать, или же… — он сделал паузу,  глаза, обычно столь живые и горящие, сузились, наполняясь мрачной, хорошо знакомой ей решимостью, — мы найдем того, кто посмел тебя тронуть, и я лично позабочусь о том, чтобы его смерть была произведением искусства — жестоким, изощренным и бесконечно мучительным! — Уголки губ Мортиши дрогнули, сложившись в мягкую, загадочную улыбку, в которой читалось и утешение, и некая тайна. Она подняла руку и нежно прикоснулась ладонью к его щеке, успокаивающим жестом, полным безмолвной власти. — Все в полном порядке, mon cher, — ее голос был ровным. — Правда. — Она наклонилась вперед, движение было плавным и бесшумным. Легко, почти воздушно, она коснулась кончиком своего носа к его в мгновенном, интимном жесте, который был им понятен без слов. — Время приближается к обеду. Не сходим ли мы в бар отеля? Наконец-то выпьем чего-нибудь… бодрящего. — Гомес загляделся в ее глаза, и по его лицу, вновь разлилась сияющая, безоговорочная улыбка. Тревога рассеялась, уступив место слепому обожанию и готовности следовать за ней.  — Разумеется! Все, что ты пожелаешь, моя ненаглядная! — воскликнул он, голос вновь зазвучал с привычной ему театральной мощью. С элегантным, почти церемониальным поклоном он взял ее руку и поднес к своим губам, задерживая поцелуй на ее пальцах дольше, чем того требовали приличия, словно запечатывая невидимый обет. Все еще не выпуская ее руки из своей, он провел ее к двери, распахнул и с рыцарственным жестом пропустил ее вперед, его взгляд с восхищением следил за ее плавной, уверенной походкой. Но прежде чем переступить порог самому, он на мгновение застыл в дверном проеме. Его улыбка не исчезла, но взгляд внезапно стал сфокусированным. Он медленно обвел глазами комнату, и его зрачки остановились на кресле, стоящем напротив его собственного. В его глазах мелькнула быстрая, почти невидимая тень — вспышка чего-то неуловимого: воспоминания, вопроса, молчаливого подтверждения. Лишь на долю секунды. Затем он шагнул в коридор, дверь закрылась за ним с глухим щелчком, и он последовал за своей женой, чтобы раствориться в таинственных сумерках отеля.  *** …За два часа до… Воздух, казалось, застыл, наполненный электрическим напряжением после ухода Графини. Айрис осталась неподвижной у стойки администратора, ее пальцы судорожно впились в полированную древесину. Ее взгляд, полный немого ужаса и горького унижения, был прикован к пустому проему лифта, где лишь секунду назад растворялся силуэт Графини. Казалось, с ее уходом из помещения ушла сама жизнь, оставив после лишь пустоту. Медленно, словно автомат, она обошла стойку и опустилась на свой стул. Спинка кресла с тихим скрипом приняла ее согбенную фигуру. Плечи Айрис безвольно поникли, а руки беспомощно упали на разложенные бумаги и регистрационные карточки. Тишину разорвал резкий, намеренно громкий кашель Лиз. Звук эхом отозвался в пустом пространстве. Не поворачивая головы, она протянула раскрытую ладонь в сторону Салли — требовательный, но лишенный слов жест. Салли, все еще стоявшая с маской ядовитой усмешки на лице и размазанной тушью на щеках, молча выполнила немой приказ. Из кармана ее леопардового пальта появилась помятая пачка сигарет. Лиз извлекла одну длинную, тонкую сигарету. Металлический щелчок зажигалки, поднесенной Маккенна, прозвучал громко. Пламя осветило на мгновение отрешенное лицо Тейлор. Глубокий вдох — и струйка дыма побежала к потолку. — Не пора ли пролить свет на это загадочное представление? — голос Лиз прозвучал хрипло, сквозь дым. Она медленно перевела взгляд с Салли на сгорбленную фигуру Айрис. — Может поведуете мне поподробнее? — Салли издала тихий, прерывистый звук, нечто среднее между смешком и всхлипом. Новая сигарета появилась в ее пальцах, прикуренная от предыдущей. — Наша новая обитательница, та самая Аддамс, — прошипела она, в голосе звенела странная смесь ненависти и болезненного торжества. — Вообразила себя королевой. — Она сделала пренебрежительный жест рукой, из-за которого с сигареты посыпался пепел. — Я лишь попыталась указать ей на ее настоящее место. — Лиз затянулась снова, ее прищуренные глаза изучали Салли с холодной аналитичностью. — Ясно… — она наклонилась ближе к Айрис, опершись локтем о стойку. — А что у тебя произошло, моя дорогая? — ее голос смягчился. — Айрис? — Пожилая женщина лишь бессильно махнула рукой. Ее голос был беззвучным шепотом, едва долетавшим до слуха. — Оставьте меня… Уйдите в бар. Мне нужно… мне нужно остаться одной. — Ее пальцы сжали край стола, а плечи затряслись в безмолвной истерике. Тейлор обменялась с Маккенна долгим, многозначительным взглядом. Зажав сигарету в уголке рта, она сделала последнюю, глубокую затяжку и бесшумно поднялась с табурета. Две женщины, объединенные странным, молчаливым союзом, развернулись и направились к мрачной лестнице, ведущей на второй этаж. Их фигуры растворились в поджидающих их тенях, оставив Айрис наедине с ее демонами и грохочущей тишиной. *** Графиня Элизабет пересекла порог своей спальни, и последние остатки самообладания покинули ее. Она рухнула на покрывало из белого шелка, которое поглотило ее форму. Воздух вырвался из ее легких тихим, надломленным стоном. Она провела ладонями по лицу, и этот жест был лишен всякой грации — это было движение отчаяния. Идеальный макияж расплылся: тушь оставила призрачные тени под глазами, а помада размазалась по щеке. Ее пальцы, обычно холодные и сдержанные, впились в безупречную укладку, срывая шпильки и запутываясь в светлых прядях. В груди бушевало нечто незнакомое и всепоглощающее. Чувство сжимало ее внутренности ледяной хваткой, заставляя сердце биться в непривычном, животном ритме. Она зажмурилась, пытаясь упорядочить хаос. Почему? Почему вид той женщины — Мортиши Аддамс, поверженной, истекающей кровью, но все еще не сломленной, — вызвал в ней этот дикий, первобытный позыв? Не просто желание укусить, чтобы утолить жажду. Это была жажда поглотить, вобрать в себя, стереть грань между ними, растворить ту сущность в своей до последней капли. И этот запах… Проклятый, божественный аромат ее крови, смешанный с яростью и горем. Он опьянял сильнее, чем самая древняя макрель, сводя с ума, угрожая сорвать все предохранители ее бессмертной души. Еще пару минут на пороге — и она тогда бы пала к ее ногам, забыв о достоинстве, о власти, обо всем. Она с силой сжала пряди волос в кулаке, и ее тело содрогнулось.  — Проклятие, — прошептала она, это слово прозвучало как признание собственной слабости.  Резким, почти судорожным движением она поднялась с ложа. Ее пальцы, дрожа от невысказанного напряжения, нашли невидимые застежки на платье. Она сбросила его с себя отточенным, но лишенным изящества жестом, и тяжелый бархат упал на пол лужей. Оставшись в одном лишь тончайшем шелке, она снова спустилась в гостиную.Донован все еще полулежал на диване. В его расслабленной позе читалась привычная нега, в одной руке он держал сигарету, в другой — почти допитый бокал. Но когда его взгляд упал на нее — растрепанную, с размазанными следами косметики, дышащую прерывисто и глубоко, — его поза мгновенно изменилась. Легкая насмешка в глазах сменилась острым, хищным интересом. Он быстро поставил бокал на столик и потушил сигарету, окунув ее в темную жидкость, которая с шипением приняла в себя тлеющий огонек. Не говоря ни слова, Элизабет приблизилась к нему. Ее шелковое белье скользнуло на пол. Он, не сводя с нее горящего взгляда, начал расстегивать брюки. Она помогла ему, ее движения были быстрыми, нетерпеливыми, почти грубыми. Ткань соскользнула, обнажив его.  Она опустилась перед ним на колени. Ее руки легли на его мускулистые бедра, и ее прикосновение было не лаской, а актом владения, фиксации. Она наклонилась, и ее губы, холодные и влажные, сомкнулись на нем с первой же секунды с интенсивностью, не оставляющей места нежности. Ее язык скользил и давил с целенаправленной, почти безжалостной эффективностью, ее щеки втягивались от глубоких, ритмичных движений. Это был не акт служения, а ритуал захвата, попытка через его плоть выжечь из себя навязчивый образ другой женщины. Она добилась своего быстро — под ее настойчивыми ласками он полностью окаменел, пульсируя у нее во рту. Она медленно подняла голову, ее губы блестели. Их взгляды встретились. Графиня поднялась и, все еще глядя в глаза, начала опускаться на него. Это было медленное, почти церемониальное погружение. Она чувствовала, как каждый сантиметр его члена заполняет ее, растягивает, занимает предназначенное пространство. Мускулы ее внутренней поверхности напрягались, приспосабливаясь к его форме. Она не отводила взгляда, пока он не вошел в нее полностью, и только тогда ее веки дрогнули, а из полуоткрытых губ вырвался сдавленный, хриплый стон.  Элизабет замерла на мгновение, ощущая его полное погружение, а затем пришла в движение. Ее бедра заходили в быстром, неистовом ритме, лишенном всякой плавности. Это не было любовным актом — это было нападение, попытка физическим насилием над их телами вытеснить из сознания чужой образ. Ее ногти впились в его плечи, оставляя красные полосы. Ее движения были резкими, почти отчаянными, будто она пыталась выжать из этой близости не удовольствие, а забвение, выжечь память о запахе, о взгляде. Она откинула голову, обнажив горло, и ее дыхание стало прерывистым, хриплым. В ее глазах не было наслаждения — лишь яростная, почти отчаянная концентрация. Каждое движение было грубым, требовательным, будто она хотела растерзать саму себя и его в этом процессе. Донован, сначала удивленный такой яростью, быстро откликнулся на ее животный порыв, его руки с силой впились в ее бедра, помогая ей, подчиняясь ее дикому ритму. Их кульминация наступила резко и почти одновременно — взрывом сдавленных стонов и судорожных объятий. Но когда волна спала, Элизабет не обмякла. Она застыла, все еще сидя на нем, ее грудь тяжело вздымалась, но в глазах, всего секунду назад пылавших огнем, не было ничего, кроме пустоты. Пелена страсти рассеялась, а навязчивая мысль, та самая, от которой она пыталась сбежать, вернулась с удвоенной силой. Не помогло. — Элизабет... — хрипло прошептал Донован, его рука потянулась к ее щеке. Но она резко отклонилась от его прикосновения. Ее лицо исказилось гримасой раздражения и досады. Не говоря ни слова, она поднялась с него, ее движения снова стали резкими и отстраненными. Она оставила его на диване, липком от пота, и молча направилась прочь, к лестнице, унося с собой неразрешенное напряжение и гложущее чувство. *** Аддамсы пересекли порог бара. В воздухе витал сложный букет — табака и алкоголя. Мортиша, не выпуская руки Гомеса, мягко остановила его. — Mon cher, займи тот столик в углу, — ее голос был бархатным, но в нем ощущалась стальная воля. — Я позабочусь о наших напитках. — Мужчина ответил покорным кивком, его взгляд на мгновение задержался на ее профиле с смесью обожания и невысказанной тревоги, прежде чем он направился вглубь зала, растворившись среди теней и кожаных кресел. Мортиша осталась стоять в центре. Ее внимательный взгляд скользнул по интерьеру, пока не нашел барную стойку — массивный монолит из полированного дерева. За ней, в позе, полной небрежной грации, стояла Лиз Тейлор. Свет от полок с хрусталем выхватывал из полумрака ее бритую голову и руки, продолжавшие с заученной точностью натирать бокал. — Приветствуем, дорогая, — растянула Лиз, улыбка была широкой, но глаза оставались холодными и оценивающими. — Что осчастливит твой изысканный вкус? — Ее рука с безупречным изяществом очертила в воздухе линию, указывая на бутылки сзади, стоявшие в ряды. Мортиша ответила улыбкой, столь же безупречной и столь же безжизненной. Однако слова ее были обращены в пустоту позади себя. — Хватит притворяться тенью, — произнесла она ровным, негромким тоном. — Твое присутствие режет воздух. — Пространство за ее спиной исказилось, затрепетало, и из густоты мрака возникла Салли Маккена. Она стояла, обхватив свои локти, а по щекам ее струились беззвучные черные реки. Не удостоив призрака взглядом, Мортиша продолжила диалог с Лиз. — Предложи что-нибудь с характером, — сказала она, выдерживая легкую, но значимую паузу. — И чтобы было… выдержанным. В ногу с вечностью этого места. — Лиз ответила безмолвным кивком, она обернулась и ее пальцы уже потянулись к одной из темных, покрытых вековой пылью бутылок на верхней полке. Молчание разорвал голос Салли, дрожащий от сдавленных эмоций. — Ах, ну что ты, наша новая звездочка… — она протянула руку, намереваясь коснуться темных волос ведьмы. Движение было прервано мгновенно. Рука Аддамс взметнулась с хлесткой быстротой, отшлепав ладонь Маккенна с сухим, щелкающим звуком. — Я всего лишь забавлялась, — прошептала Салли, в голосе звенела наигранная, истеричная легкость. Мортиша медленно повернула голову и устремила на женщину свой взор.  В этот самый момент Лиз с глухим стуком поставила на стойку тяжелую бутылку выдержанного коньяка, чье стекло отливало темным янтарем. — Я бы прикончила тебя, не имей ты несчастья быть уже мертвой, — произнесла Мортиша, и каждое слово было отточенным. — Ты вызываешь у меня омерзение. Исчезни. — Салли отпрянула, будто от физического удара. Ее черты исказила гримаса ярости и унижения. Пальцы сжались в кулаки, челюсти свело судорогой. Бросив на Лиз взгляд, полкий немого укора и бессильной злобы, она отступила на шаг и растворилась в тенях, из которых явилась, оставив после лишь горький шлейф дешевых духов.  Лиз Тейлор мягко прочистила горло, привлекая внимание Мортиши, чья рука уже лежала на горлышке бутылки с коньяком. — Позволь проинформировать, — начала Лиз, ее голос обрёл бархатные, слегка театральные интонации, — что сегодня вечером наш отель принимает участие в ежегодной «Ночи ужасов». — Она сделала широкий, плавный жест, словно приглашая в спектакль всё пространство бара. — Если наскучит атмосфера закрытых помещений, мы будем польщены видеть вас поздним вечером на нашем старом кладбище. Там состоится кинопоказ под открытым небом. — Мортиша, уже собиравшаяся уйти, замерла на месте. Её взгляд, тяжёлый и проницательный, медленно поднялся и встретился с взглядом Лиз, будто пытаясь прочесть скрытый смысл за этими изысканными словами. В воздухе на мгновение повисла пауза, напряжённая и многозначительная. Затем ведьма едва заметно кивнула — короткое, сдержанное движение, не выражавшее ни одобрения, ни отказа.  Не проронив ни слова, она развернулась и направилась к своему столику, её тёмный силуэт бесшумно растворялся в полумраке зала. Лиз проводила её долгим, оценивающим взглядом, и на её устах застыла тонкая, загадочная усмешка. — Темпераментная особа, — тихо произнесла она, скорее констатируя факт, чем выражая восхищение. Из густых теней за стойкой, донёсся хриплый, пропитанный горечью голос Салли. — Я бы с удовольствием выпустила её кишки на мостовую, если бы не высочайший запрет нашей Графинюшечки. — Салли сделала глубокую затяжку, и кончик её сигареты ярко вспыхнул, осветив на мгновение глаза, полкие слёз и немой ярости. — Обе отъявленные стервы. — Лиз медленно повернулась к ней. Она молча, почти небрежно, извлекла сигарету из губ Салли, сделала медленную, демонстративную затяжку и выпустила струйку дыма, которая извивалась в воздухе. — И бесспорные суки, — добавила Лиз спокойно, её взгляд скользнул по заплаканному, искажённому ненавистью лицу Салли с холодным, аналитическим интересом. Затем её внимание переместилось в дальний угол зала, где в уединённом пространстве сидели Мортиша и Гомес Аддамс. Лиз наклонилась чуть ближе к Салли, и её голос понизился до интимного, заговорщического шёпота, едва слышного за тихим переливанием джаза. — Как ты полагаешь… наша вампирша уже составила на неё какой-нибудь особый… план? — Салли пожала худыми плечами с показным, преувеличенным безразличием, но в её потухшем взгляде вспыхнул слабый, болезненный огонёк любопытства. Она выхватила свою сигарету обратно. — Искренне надеюсь, она перережет ей горло и, наконец, узнает вкус её проклятой ведьминской крови.  *** …Поздним вечером… Когда часы отеля пробили поздний час, особенно благоприятный для тёмных дел, дверь номера 64 бесшумно отворилась. На пороге, подобно двум воплощённым теням, возникли Мортиша и Гомес Аддамс. Их наряды были шедеврами мрачной эстетики, где смерть танцевала вальс с роскошью. Гомес был облачён в смокинг из чернейшего бархата. На его фоне алела единственная деталь — пышная роза в нагрудном кармане, чьи бархатные лепестки отливали глубоким багровым, словно вобрав в себя цвет старого вина и запёкшейся крови. Мортиша же была зримым воплощением запретной элегантности. Её платье, сплетённое из паутины чёрного кружева, струилось до самого пола, создавая иллюзию, будто она не идёт, а парит над землёй. Длинные рукава, подобные крыльям, скрывали её руки, открывая лишь кончики бледных пальцев. Плотно облегающий лиф подчёркивал безупречные линии её талии, а высокий воротник обрамлял лицо. Они двинулись по коридору. — Дорогой, — голос Мортиши, низкий и мелодичный, разрезал гробовую тишину, — освежи в моей памяти имя создателя этого восхитительного творения. — Гомес на мгновение замедлил шаг. — Джеймс Марч, cara mia, — ответил он, бросая на неё быстрый, пытливый взгляд. Уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке, но глаза оставались холодными. — А год его упокоения? — продолжила она, словно ведя безжалостный допрос. Гомес сделал едва заметную паузу, его взгляд на мгновение ускользнул в сторону. — Век назад, — прозвучал уклончивый ответ. Они как раз достигли лифта. Бронзовая стрелка над дверью медленно, с тихим скрежетом, поползла вниз. Гомес нажал кнопку вызова. — Век? — Мортиша нахмурила брови. — Нет, этого не может быть… — начала она, но мысль оборвалась, не успев сформироваться. С металлическим лязгом и глухим стоном механизмов дверь лифта отъехала. В тусклом свете единственной матовой лампочки внутри, стояли двое: Графиня Элизабет и высокий, темноволосый мужчина, незнакомый семейству Аддамс. Гомес, чья натура не ведала социальных напряжений, мгновенно озарил тесное пространство ослепительной улыбкой. — Графиня Элизабет, добрый вечер! — воскликнул он с неподдельным радушием. Супруги ступили в кабину. Мортиша ощутила, как мышцы её спины непроизвольно напряглись, когда её взгляд на долю секунды встретился с глазами Графини. Элизабет ответила Аддамсу вежливой улыбкой. Однако всё её внимание было неотрывно приковано к его жене. К той, что отступила на второй план, утверждая своё присутствие не словами, а одним лишь веским молчанием. — Мой спутник, — голос вампирши был ровным, она сделал лёгкий жест в сторону мужчины. — Донован.— Тот коротко кивнул. Его глаза, тёмные и проницательные, с лёгкой усталостью скользнули по новым пассажирам. — Семейство Аддамс, — представила Графиня, и в её интонации прозвучала тонкая, почти неосязаемая ирония. — Добрый вечер, — откликнулся Донован. — Куда путь держите? — Мортиша медленно перевела на него взгляд. «Смазливый, — холодно констатировала она про себя. — Но я смотрелась бы с ней лучше». Эта мысль, внезапная и чужеродная, заставила её внутренне вздрогнуть. Чтобы скрыть мгновенную растерянность, она вступила в разговор, намеренно избегая смотреть на Элизабет. — На «Ночь Ужасов», — произнесла она,  голос прозвучал чуть более отстранённо, чем она планировала. — А вы? — Граыиня не отвела от неё пристального взгляда. Её глаза, казалось, изучали каждую черту, каждый изгиб, словно пытаясь прочитать. — Мы туда же, — ответила она.  Гомес, не ощущая напряжения, бегущего между женщинами, воскликнул с беззаботным энтузиазмом. — О, как великолепно! Совместный кинопросмотр! Что может быть романтичнее, cara mia? — Мортиша испустила тихий, почти неслышный вздох. С выражением вежливой, но безжизненной покорности на лице она опустила взгляд, уставившись на замысловатый узор ковра под ногами, в то время как лифт с подавляющим гулом влек их вниз.  *** На втором этаже царила почти абсолютная тишина. Лиз Тейлор, прислонившись к барной стойке, и Салли Маккена, кутаясь в собственное леопардовое пальто, были единственными душами в опустевшем зале. Когда снизу донеслись шаги и обрывки фраз, они, будто повинуясь единому импульсу, оставили свои посты и подошли к ажурной ограде балкона. Прильнув к прохладному металлу, они стали безмолвными зрительницами разворачивающейся внизу пьесы. Из лифта вышла группа: впереди  — Донован и Гомес Аддамс, увлечённые оживлённой беседой, а следом, на почтительной дистанции друг от друга, — две женщины. Мортиша Аддамс, её тёмное платье струилось за ней, словно живая тень, неосознанно или намеренно сохраняла небольшую, но ощутимую дистанцию за спиной Графини Элизабет. Та же шла с величавым, невозмутимым видом, но в самой осанке Аддамс читалось не следование, а скорее параллельное шествие равной. — Взгляни, — тихо прошептала Лиз, её пальцы сжимали перила. — Наша новая звезда, кажется, не спешит пасть к ногам Графини. — В голосе звучала смесь профессионального интереса и мрачного предвкушения. — Надолго ли её хватит? — хрипло выдохнула Салли, затягиваясь сигаретой.  И тогда случилось нечто, заставившее обеих женщин на балконе замереть. Мортиша и Элизабет, словно ведомые единым нервным импульсом, одновременно остановились и подняли головы. Их взгляды, тяжёлые и настороженные, устремились вверх, прямо на Лиз и Салли, притаившихся в тени. Казалось, сама атмосфера сгустилась от этого четырёхстороннего визуального столкновения. Но самое удивительное произошло дальше. Обе женщины затем инстинктивно повернулись друг к другу. Их глаза встретились — тёмные бездны Мортиши и древние, как само время, очи Элизабет. В этом мгновенном, молниеносном контакте промелькнуло непонимание, удивление от синхронности их реакции и нечто иное, неуловимое — возможно, признание в другой схожей силы. Они простояли так, замершие, всего пару секунд, но их хватило, чтобы напряжение достигло пика. Первой нарушила паузу Мортиша. Не опуская головы, с холодным, ничем не выдающим внутреннюю бурю выражением лица, плавно развернулась и бесшумно скользнула через вращающуюся дверь, исчезнув в тёмной глотке ночи. Элизабет оставалась неподвижной ещё мгновение, её взгляд всё ещё был обращён к тому месту, где только что стояла ведьма. Глаза снова поднялись на балкон. Лиз, поймав этот взгляд, ответила ей медленной, многообещающей улыбкой и, держа сигарету в зубах, подняла руку, демонстративно показывая большой палец вверх — жест, полный скрытого смысла и уверенности. Графиня не изменилась в лице, лишь едва заметно пожала плечами, после чего так же бесшумно и величественно вышла наружу, последовав за загадочной спутницей. *** Вечер на кладбище выдался на редкость странным, и особенно это ощущала Мортиша Аддамс. Четверо расположились на тёмных пледах, расстеленных меж старых, замшелых надгробий, под сенью вековых деревьев, чьи ветви скрипели на лёгком ночном ветерке. Воздух был холодным и влажным, пахнущим прелой листвой, сырой землёй и далёким, едва уловимым ароматом белых цветов, что цеплялись за ограды. Мужская половина компании — Гомес и Донован — казалось, нашли друг в друге родственные души. Они оживлённо беседовали, их тихие голоса смешивались с шелестом листвы и звуками чёрно-белого хоррора, идущего с натянутого между двумя деревьями экрана. В руках они сжимали стаканы с выдержанным коньяком, иих разговор, полный мрачного юмора и обсуждения изощрённых убийств, тек легко и непринуждённо. Было очевидно, что общество другого джентльмена, разделяющего их специфические интересы, доставляет им куда большее удовольствие, чем привычное времяпрепровождение со своими дамами. Женщины же пребывали в ином измерении. Между ними лежала пропасть молчания, зыбкая, но ощутимая. Лишь изредка Элизабет вбрасывала в мужской диалог отточенную, язвительную шутку. Гомес встречал ее замечания своим громким, раскатистым смехом, но это не разрушало напряжённости, витавшей между его женой и его знакомой. Мортиша сидела, поджав под себя ноги, её спина была неестественно прямой. Её взгляд был устремлён на экран, но взор её оставался пустым и несфокусированным. Она не видела мелькающих чёрно-белых теней: всё её существо было направлено вовнутрь, на терпеливое ожидание конца этого нелепого испорченного вечера. Элизабет, напротив, казалась спокойной и наблюдательной. Её взгляд время от времени скользил по профилю Мортиши, выискивая малейшую трещину в её спокойствии. Наконец, она нарушила тишину, голос прозвучал тихо, но отчётливо в ночной тишине. — Надеюсь, последствия того инцидента не причиняют Вам беспокойства? — Она намеренно оставила фразу незавершённой, позволяя недосказанности висеть в воздухе. Мортиша отреагировала, не меняя позы и не отрывая взгляда от экрана. — Всё в полном порядке, благодарю, — её ответ был гладким и безжизненным. — Довольно… интересный опыт.  — Не соблаговолите ли разделить со мной бокал? — Элизабет мягко протянула ей свой хрусталь, в котором играла густая, тёмная жидкость. — Это портвейн редкого года. Говорят, он способен согреть душу. — Спасибо, откажусь, — парировала Мортиша.  Не сдаваясь, Элизабет наклонилась чуть ближе, и её голос приобрёл интимные, заговорщические нотки. — А может, Ваши вкусы лежат в иной плоскости? Табак, например? Или, быть может, нечто более… экзотическое, что помогает скоротать бесконечную череду ночей? — И тут ведьма оживилась. Она медленно, с кошачьей грацией, повернула голову и уронилa её на собственные колени. Её тёмные, бездонные глаза, наконец, встретились со взглядом Графини, и в них вспыхнул холодный, отражённый свет с экрана. — А у Вас есть что предложить? — спросила она, и в её интонации зазвучал слабый, но явственный интерес. Уголки губ Элизабет дрогнули в лёгкой, победоносной улыбке. — Мои апартаменты к вашим услугам, — произнесла она мягко, но настойчиво. — Мы могли бы обсудить… варианты. — Ведьма коротко, почти беззвучно рассмеялась. — Возможно, я когда-нибудь приму Ваше приглашение, — откликнулась она и тут же, демонстративно, вернула взгляд на мелькающие экран. — А возможно, и нет. — Элизабет прищурила свои древние, всевидящие глаза. Эта вспышка непокорности, эта ядовитая, живая искра в глубинах холодной ведьмы — была восхитительна. Охота, давно не сулившая такого азарта, только начиналась.