Жар Крови

Глубокая ночь, пропитанная медным запахом крови и напряженным молчанием, сгустилась в гостиной. Элизабет оставалась недвижима в своем кресле, застывшая во тьме, но под этой безупречной маской абсолютной власти бушевал неудержимый хаос. Внутри нее все кричало, требовало, пылало бешеным адским пламенем, которое рвалось наружу через каждую трещину ее железной воли. Она сжала руку — ту, что была без перчатки, — в кулак так, что сухожилия вздулись, костяшки побелели под кожей, а короткие, идеально подпиленные ногти вонзились в ладонь, оставляя на бледной плоти глубокие алые дуги. Она закрыла глаза, сделав тяжелый, шумный вдох, который заставил содрогнуться и напрячься всю ее грудь. Все ее бессмертное тело затрепетало — не от слабости, а от невероятного, невыносимого внутреннего напряжения, будто ее удерживали на грани разрыва. Внутренним взором она снова видела это. Видела Мортишу в дверном проеме: взъерошенную, дышащую неровно, с глазами, сиявшими сложной смесью шока, ужаса, темного влечения, возбуждения и… того самого признания. Элизабет вновь ощутила на своей коже этот взгляд — жадный, впивающийся, поглощающий. В нем не было страха перед демонстрируемой силой. Нет. В нем было глубокое понимание. Это был взгляд жертвы, которая, увидев обнаженные клыки хищника, не просто замирает в парализующем ужасе, но и чувствует в самой глубине извращенного инстинкта странное, магнетическое, непреодолимое влечение к самому источнику своей потенциальной гибели. Именно этот взгляд. Тристан стал лишь спичкой, брошенной в пороховой погреб ее истинной сущности. Он пробудил в ней не просто гнев, а древний, первобытный, сокровенный инстинкт — инстинкт хищницы, которая не только карает дерзнувшего посягнуть на ее собственность, но и нарочито, демонстративно метит ее, заявляя свое высшее, неоспоримое право самым кровавым образом. Убийство Тристана было не просто наказанием или актом мести. Оно превратилось в жертвоприношение. В акт абсолютного, театрального доминирования, совершенного для одного-единственного зрителя, чье восприятие придавало кровавому действу сакральный смысл. И этот всепоглощающий голод, который ведьма пробудила в ней этим взглядом, — голод не только к ее горячей крови, а к власти над ней, к полному, тотальному обладанию ее волей, ее страхом, ее самой сутью, к полному поглощению той, чей взгляд дал этому дикому ритуалу смысл, — слился воедино с яростным, первозданным желанием. Одно стало неотъемлемым продолжением другого: инстинкт убивать и инстинкт обладать сплелись в тугой, неразрывный, болезненный узел где-то в самой сердцевине ее чудовищного естества. Она держала. С нечеловеческим, истощающим душу усилием воли она вколачивала это обратно в грудную клетку,усмиряла ту сущность, что билась о ребра, рвалась наружу, требовала продолжения. Требовала броситься сейчас же, вломиться в ту комнату, и... И запечатать этот немой договор, заключенный взглядами и пролитой кровью, более плотским, более окончательным, более властным способом. Но она держалась. Она держалась, потому что знала — если позволит этому зверю внутри взять верх, она не просто накинется. Она сможет причинить вред. И она этого не хотела. Это «не хотела» было единственной цепью, удерживающей чудовище. Резким, порывистым, срывающимся движением, она встала. Ей нужно было к ней. Сейчас. Это уже не было выбором или решением — это была физическая необходимость, мучительный зуд под кожей, оглушительный, навязчивый стук в висках, повторяющий лишь одно имя. Одним отточенным, почти яростным движением, полным сдерживаемой силы, она сорвала с руки серебряную перчатку — сделала это только для того, чтобы лишить себя даже малейшего соблазна, возможности взмахнуть ею, как оружием, в сторону ведьмы. Перчатка тяжело и влажно шлепнулась на пол, сверкнув блеском, и легла рядом с темной, застывающей лужей. Ее тело дрожало мелкой, неконтролируемой, предательской дрожью. Это была дрожь укрощаемой ярости и безумного, всепоглощающего, пожирающего изнутри желания. Она медленно, будто преодолевая незримое сопротивление самого воздуха, направилась к двери в комнату ведьмы. Каждый шаг отдавался гулким эхом. Она не стучала. Ладонь легла на гладкую ручку. Она почувствовала под пальцами холодный металл. Нажала. Дверь поддалась беззвучно. Графиня бесшумно переступила порог. Комната поглощала свет из коридора. Воздух здесь был другим: теплым, пропитанным запахом страха, пота, духов и чего-то сладкого. Элизабет замерла, позволяя своим сверхъестественным чувствам растечься по пространству. Зрение адаптировалось, выхватывая из мрака очертания мебели, смятую ткань на полу. Обостренный слух уловил не просто вздох, а тяжелое, прерывистое, влажное дыхание — прямо перед ней. Оно вырывалось из глубины чьей-то груди, сдавленное, но неспособное уместиться в тишине. Она ощутила этот звук физически на своей коже. — Тиша... — шепотом выдохнула она.  Ответ пришел не сразу. Сначала лишь сдавленный звук, будто кто-то пытался сглотнуть, подавить волну. Потом — голос, искаженный, прошедший сквозь низкий, вибрирующий стон, который наполнил тишину трепетной, пульсирующей жизнью. — Элизабет... — Ее имя, произнесенное так, стало и мольбой, и обвинением, и самым интимным прикосновением из возможных.  Блять. *** …Десять минут назад… Ноги несли Мортишу по коридору, будто сделанные из ваты и дрожи. Каждый шаг отдавался в висках оглушительным гулом, заглушаемым лишь бешеным стуком собственного сердца, которое колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Руки тряслись так, что она с трудом ухватилась за холодную ручку своей двери, ее пальцы скользили по металлу, не находя должного сцепления. Она ввалилась внутрь, прислонилась спиной к тяжелой деревянной панели, и дверь с глухим щелчком замка отрезала ее от того мира — мира холодного величия и пролитой крови. Но тот мир был здесь, с ней, внутри нее. Воздух. Его катастрофически не хватало. Она судорожно, с присвистом ловила ртом короткие, горячие глотки, но легкие отказывались наполняться. Это была не паника — паника уже отступила, оставив после себя чистый, неразбавленный, опьяняющий шквал. Возбуждение. Оно сжимало живот тугим, горячим комком, растекалось по венам жидким огнем, пульсировало в самых сокровенных, глубинных точках ее тела. Она чувствовала себя распахнутой настежь, обнаженной до самой сути. И влажной. Стыдливо, откровенно, невыносимо влажной между бедер. Ткань нижнего белья прилипла к коже, стал тонким, дразнящим барьером, подчеркивающим то, что он скрывал.  С мужем… с кем бы то ни было… такого никогда не было.  Это было за гранью любого известного ей опыта. Сорвавшись с двери, она прошла несколько шагов, ее руки взметнулись к волосам. Пальцы впились в густые пряди, сжали их в кулаки, прижимая ладони к горящим вискам, а следом провели по лицу, слепо, яростно, смазывая подводку и тушь в темные, грязные разводы. Следы цивилизации, стертые одним движением. — Черт… черт, — хрипло вырвалось у нее,. Она не шла к кровати — ее туда несло, спотыкающимися, нескоординированными шагами. Достигнув края, как большая, изящная кошка, чьи инстинкты взяли верх над разумом, она взобралась на покрывало, ощущая под коленями мягкую податливость матраса. Она села на них, поза была одновременно молитвенной и вызывающей. Ее ладони, дрожащие, но теперь движимые единой, жгучей целью, легли на грудь. Кончики пальцев скользнули по оголенным ключицам, ощутили бешеный пульс в впадине и плавно поползли вниз, медленно, с ощутимым давлением, обводя контуры груди под тканью, плывя по плоскости живота, к узкой талии, которую охватывало платье.  Платье.  Оно вдруг стало невыносимым. Ощущением тюрьмы, условности, всего того, что отделяло ее от этого дикого, нового «я». Руки взметнулись вверх. Пальцы вцепились в воротник, в тонкий кружевной край у горла. Одно резкое, яростное движение — и воздух наполнился сухим, грубым звуком рвущейся ткани. Шелк и кружева не устояли. Она стянула с себя обвисшие лоскуты, сбросила их на пол, где они легли бледным, жалким пятном. Теперь над ней был только воздух комнаты, прохладный на горячей коже, и жгучее, всепоглощающее внутреннее пламя. Она была возбужденной, могущественной ведьмой, а вы что думали? Что она будет все время рыдать в подушку? Нет. Энергия, пробудившаяся видом абсолютной силы, требовала выхода. Ее руки опустились, сжали бедра, пальцы впились в плоть, оставляя отпечатки. С медлительностью, полной грации, она легла на живот, грудью в мягкий матрас. Спина выгнулась тонкой, напряженной дугой, лопатки сблизились, создавая глубокую тень вдоль позвоночника. Левая рука впилась в подушку, сжала набивку. Зубы нашли край одеяла, и она прикусила его, заглатывая в рот комок ткани, чтобы заглушить звуки, которые рвались наружу. Правая рука, будто действуя по своей собственной воле, скользнула вниз по животу, мимо пупка, через дрожащую плоскость низа живота, и ушла туда — между напряженных бедер. Белье она не снимала. Не стала. Не посмела снять сама, как будто этот последний барьер был важен. Тонкая, уже влажная насквозь ткань стала пленкой между ее пальцем и собственной плотью. Она надавила — твердо, почти грубо — одним пальцем прямо на вздувшийся, невероятно чувствительный бугорок клитора через шелк. Вздох, глубокий, сдавленный, все же вырвался, но большая его часть утонула в комке одеяла во рту. Ее тело дернулось, бедра непроизвольно опустились, ища большего давления. И тогда она начала водить. Медленно. Круги. Четкие, неспешные. Кончиком пальца через мокрую преграду. Каждое движение отправляло новые волны жара по всему телу, заставляло ее прижиматься грудью к матрасу, глубже вгрызаться в одеяло. В тишине комнаты звучало лишь ее тяжелое, сопящее дыхание в ткань и едва уловимый, влажный шелест шелка. Она ждала. *** Элизабет встала как вкопанная, ее силуэт застыл в дверном проеме, сливаясь с тенью. Взор мгновенно настроился, впитывая каждый контраст, каждый содрогающийся контур. Сфокусировался. На фигуре. На кровати. Перед ней. Мортиша застыла в позе, в которой было что-то от изгиба пробудившейся кошки: грудь прижата к матрасу, но не расслабленно, а с напряжением, спина выгнута в глубокой, неестественно красивой дуге, а бедра были приподняты, создавая немой, откровенный, дразнящий угол. Она не просто лежала — она представляла. И ее лицо, развернутое вполоборота, с размазанным, темным от макияжа и горящими в полумраке глазами, смотрело прямо на вампиршу. Прямо в упор. В этом взгляде не было стыда, лишь вызов и нужда. Левая рука судорожно сжимала подушку, впиваясь в нее, в то время как правая, скрытая в тени между приподнятых бедер, совершала мелкие, быстрые, влажные движения, удовлетворяя то пламя, которое в ней зажгли. Мортиша дрожала. Мелкая дрожь пробегала по ее спине, по выгнутому позвоночнику, сотрясала напряженные ягодицы. Из ее полуоткрытых губ вырывались тихие, прерывистые постанывания — она уже не держала в зубах одеяло, звукам было позволено жить, наполнять комнату, биться о стены и о слух Элизабет. В Графине что-то рванулось с такой силой, что мир сузился до точки. Она сжала руки в кулаки с такой силой, что хрустнули тонкие кости, а ногти вонзились в плоть ладоней. Глубже, еще глубже. Боль пронзила туман желания, стала якорем, удерживающим чудовище на цепи. Не срываться. Нельзя. Она знала. Ее страсть была не человеческой. В порыве, в момент высшего наслаждения, когда контроль испарится, она может не удержать силу своих объятий, остроту своих клыков, мощь своего тела. Она может сжать слишком сильно. Укусить слишком глубоко. Прервать хрупкую, бьющуюся в экстазе жизнь в объятиях. Она может убить. И мысль о том, чтобы увидеть этот огонь в глазах ведьмы угасшим, превратиться из источника наслаждения в причину смерти, была невыносима. Это был высший акт сдерживания — не из слабости, а из обладания, которое боится разрушить объект своего желания, своей любви. С нечеловеческим усилием она сделала шаг вперед. Другой. Она приблизилась к кровати, не сводя горящих во тьме глаз. Без лишнего звука она поднялась на кровать, коленями ощутив прогиб матраса под весом Мортиши. Она опустилась на колени позади нее, над ней, доминируя своей позицией, но скованная собственной волей. — Ведьмочка... — прошептала Элизабет. Голос был тихим, но в нем вибрировала глубокая нота, которая должна была проникнуть сквозь шум крови в ушах Аддамс. Движение правой руки между бедер ведьмы не остановилось. Элизабет видела, как напряглись мышцы на ее спине в ожидании. — Остановись, — приказала Графини, и в этом не было просьбы.— Перевернись на спину. — Она выдохнула эти слова четко, раздельно, и в тот же миг завела свои сведенные судорогой руки за спину. Там ее пальцы впились в запястья противоположных рук, ногти — в уже кровоточащие ранки на ладонях. Она держала себя за руки, как узника. Боль была щитом. Боль была цепью. Мортиша замерла. Движение ее правой руки прекратилось, застыло на месте. От этого приказа, от тона, от самой ситуации, из ее горла соскользнул долгий, дрожащий, болезненный стон — звук, в котором смешались протест, покорность и новая, более острая волна возбуждения. Элизабет зажмурилась. Внутри нее бушевала буря. Каждая клетка вампирского тела кричала, требовала накинуться, прижать, вкусить, обладать немедленно и без остатка. Она медленно открыла глаза. Мортиша повиновалась. Плавно, с той же чувственной грацией, она переместилась. Ее тело развернулось. Она легла на спину, и лунный свет, пробивавшийся сквозь щель между штор, упал на ее грудь, которая тяжело вздымалась, освещая влажную кожу, разгоряченные щеки, полуоткрытые губы. Ее руки лежали по бокам, ладонями вверх,. И не опуская взгляда с лица Элизабет, с ее пылающих глаз, Мортиша намеренно раздвинула ноги. Это был не просто жест. Это была демонстрация. Открытие. Приглашение. И ожидание. Элизабет вцепилась ногтями в собственные запястья с такой силой, что её тонкая, бледная кожа не выдержала, и под остриями ногтей выступили капли. Боль, острая и кристально ясная, пронзила туман инстинкта, стала единственной реальностью в кромешном хаосе желания. Она зажмурилась плотнее, меж бровей залегла складка. Внутри неё бушевала вселенская буря: первобытный зверь, разбуженный видом подчинения и запахом страсти, рвался на волю, а её бессмертная воля сковывала его цепями, с мучительной решимостью. — Владение телекинезом… входит в твои способности? — слова вышли сквозь плотно стиснутые челюсти, звуча не голосом, а сдавленным гулом из самой глубины её существа. Тон был низким, грубым, лишённым всякой гармонии, будто его вырвала из гортани внутренняя борьба. На лице Мортиши, искажённом смесью экстаза и напряжения, дрогнула тень усмешки. — Неужели… это интересует тебя в данный момент? — шёпот был прерывистым, пропитанным вызовом и неповиновением самой ситуации. В ответ из груди вампирши вырвался звук — нечеловеческий, заглушённый рёв твари, посаженной на цепь. Тело Элизабет сотрясла мощная судорога, будто от внутреннего удара. — Мортиша… — голос стал тише, но приобрёл ломкий от напряжения оттенок. — Ты должна… сковать мои руки. — Каждое слово она выдавливала сквозь барьер зубов, как кляп, не смея поднять взгляд, ибо знала — если посмотрит на нее сейчас, всё будет кончено. Секунды тянулись, каждая — пытка. Её дыхание, обычно бесшумное, стало слышным: короткие, резкие вдохи, свистящие в горле, выдали труд сдерживания. Контроль начал испаряться, обнажая дрожащую мощь под ним. — Скорее, — прохрипела она, в в этом звуке не осталось ничего, что могло бы принадлежать цивилизованному существу. Мортиша закатила глаза под сомкнутые веки, её лицо исказила гримаса высшего наслаждения от этого зрелища — абсолютной силы, добровольно ставшей на колени. Она закусила свою нижнюю губу до побеления, подавляя стон, готовый вырваться наружу. Одна её рука судорожно впилась в ткань покрывала, сминая её в кулак, в то время как другая поднялась вверх — с демонстративной, церемониальной медлительностью. Пальцы сложились в сложный, изящный жест. Воздух запахло озоном и вспыхнувшей статикой, зарядился магией. Элизабет почувствовала это прежде, чем осознала. Невидимые, но осязаемые путы сомкнулись вокруг её запястий. Они были холодными и неумолимо тугими, вынуждая кости сжаться, а мускулы онеметь. Её руки, заведённые за спину, были скованы. Возможность движения исчезла. Графиня выдохнула. Глубоко. Это не было облегчением — это был выдох одержавшего мучительную победу над самим собой, смешанный с холодным ужасом от осознания собственной уязвимости. Её глаза забегали по лежащему перед ней телу — от трепещущего живота к тяжело вздымающейся груди, к приоткрытым, влажным губам, к глазам, в глубине которых бушевала собственная, тёмная буря. Это был аналитический взгляд хищника, который только что сам защёлкнул замок на своём ошейнике. — Я полагала… — прошептала Мортиша, голос дрожал от непокорного возбуждения, — ты предпочтёшь… использовать руки. — Элизабет медленно покачала головой. Она двинулась на коленях вперёд, сокращая расстояние между ними. Матрас мягко прогнулся под её весом. — Таким образом… мне проще сохранять контроль, — произнесла она, в этой простой фразе заключалась бездна древней правды. Она наклонилась к шее ведьмы, к тому месту, где под полупрозрачной кожей отчётливо пульсировала жизнь, соблазнительная. Мортиша инстинктивно, с полным доверием и немым предложением, запрокинула голову, подставляя горло. Её глаза закрылись.  — Вампиры… это древние звери, — прошептала Элизабет, губы почти касались нагретой кожи, вдыхая сложный аромат . — Будь у меня меньше воли сейчас… я могла бы лишить тебя жизни… даже не используя рук. — Она отстранилась ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. Теперь их лица разделяли считанные миллиметры. Тёплое, прерывистое дыхание Мортиши смешивалось с холодным, размеренным выдохом Графини. Их губы почти соприкасались, разделённые невыносимым пространством ожидания. Мортиша открыла глаза. Её взгляд, блестящий от влаги, заскользил по чертам лица Элизабет, задержался на её глазах и опустился к губам с жадным вопросом. — Ты… не боишься меня? — голос Элизабет прозвучал как самый тихий шёпот, в нём читалось что-то похожее на уязвимость. Ведьма медленно, не отрывая взгляда, помотала головой. Отрицание было полным, без тени сомнения. И тогда Мортиша рванулась вперёд, всем существом стремясь преодолеть эту последнюю преграду, слиться в поцелуе, который висел между ними как невыполненная клятва. Но Элизабет отпрянула. Её движение было отражением внутренней борьбы. — Я…боюсь, — призналась Графиня,  голос обрёл несвойственную хрупкость. — Что не смогу совладать с собой… и причиню тебе боль, Мортиша. — В этой фразе, тихой и ясной, заключилась вся суть момента: бездна могущества, добровольно ограниченная бережностью, и всепоглощающая нежность, что таила в себе куда большую опасность, чем любая ярость. Мортиша слегка нахмурилась, тонкая складка озабоченности и глубокого раздумья легла между её бровей. Её взгляд, утративший сосредоточенность, темноте комнаты, будто она искала в полумраке подтверждения или опровержения своему смутному чувству. Тишина, разделявшая их, стала густой, заряженной биением двух сердец.  — Ты… испытывала нечто подобное прежде? — вопрос вырвался наружу чуть слышным шёпотом, настолько тихим, что он казался скорее мыслью, озвученной их общей атмосферой, нежели реальными словами. Но от этого он приобрёл ещё больший вес, коснувшись самой сути происходящего. Элизабет снова приблизилась, её тело мягко вписало себя в изгиб, образованный бёдрами ведьмы. Ноги Мортиши,сами собой обвили её узкую талию, сомкнулись в замок у её спины. Это был не просто жест близости — это было взаимное пленение, добровольное слияние  в одно напряжённое целое. — Нет… — признание прозвучало как выдох, вырывающийся на ледяной воздух из глубин веков. — То, что ты пробуждаешь во мне… это не просто желание. Это древний голод. Голод, который я считала навсегда укрощённым. — Она снова наклонилась, её нос, холодный и идеальной формы, начал свой исследующий путь по боковой поверхности шеи Мортиши. От нежного места за ухом, где пульс отдавался тонким трепетом, вдоль натянутой мышцы, до начала ключицы — той хрупкой кости, что хранила под собой сокровище жизни. От этого неуловимого прикосновения ведьма вздрогнула всем телом, её спина выгнулась в дугу, безмолвно подставляя уязвимое горло, предлагая его. — Подобное… познаёшь лишь раз. В час обращения. — Внезапно появился её язык. Осознанный, плавный. Он лёг влажной полосой от впадины ключицы, до угла челюсти, повторяя линию тока крови под кожей. Это прикосновение было актом такой интимности, что Мортиша не смогла подавить низкий, гортанный стон, вырвавшийся из самой глубины. Её глаза закатились, всё тело отдалось власти этого пронизывающего касания.  — Я не боюсь, — прозвучало с неожиданной четкостью. Ладонь Мортиши поднялась, обвила шею Элизабет — владея, пальцы вплелись в шелковистые пряди волос у самого основания черепа. — Я знаю, что ты справишься. — Она заставила Графиню поднять взгляд, встретиться с ней глазами. В её зрачках не было мольбы, там горела уверенность и непреложный приказ. — Справлюсь, — повторила Элизабет, в этом коротком слове была клятва, данная самой себе. Их носы соприкоснулись в этом утверждении, смешав дыхание в единый, короткий вихрь. — Но не сегодня, — продолжила она,  голос приобрёл стальную, не допускающую возражений твёрдость. Мортиша выдохнула ей прямо в губы — долгий, тёплый, влажный вздох, в котором смешались разочарование, понимание и непогасшее желание. Элизабет на миг зажмурилась, впитывая это ощущение, этот вкус человеческого дыхания, такого хрупкого и такого живого. — Сегодня… это лишь подготовка, — тихо, но внятно произнесла Графиня, медленно открывая глаза. В их бездонной, тёмной глубине бушевала настоящая буря сдерживаемой страсти. — Я подойду к тебе первой… лишь тогда, когда буду уверена… что удержу ту тварь, что живёт во мне.  — Её губы растянулись, обнажая истинный, первозданный оскал древнего хищника. Длинные, отточенные клыки медленно выдвинулись из-под верхней губы, обнажив свой опасный блеск на мгновение, лишь чтобы тут же скрыться снова, пульсируя в такт её внутренней, едва сдерживаемой ярости и голоду. — Видишь, что ты со мной творишь? — Руки Мортиши в ответ на это двинулись навстречу. Они скользнули по её талии, ощутив под тонкой тканью стальную упругость мышц, и притянули её ближе, стремясь уничтожить и без того ничтожную дистанцию между ними. Элизабет издала тяжёлый, прерывистый выдох, в котором была вся тяжесть её веков, вся ответственность её силы. — Я даю слово, — прошептала вампирша, растягивая слова, смакуя их и то обещание, что они несли. На её губах застыла мрачная, сладостно-угрожающая ухмылка. — Я не буду отпускать тебя очень-очень… долго. — Смущение, внезапное и обжигающее, волной накрыло Мортишу. Слова застряли у неё в горле. Единственным ответом стало её собственное тело. Одна рука потянулась к лицу, ладонь прикрыла глаза и половину щеки, будто пытаясь спрятать немое смятение чувств. В то же время другая рука, движимая глубинным, жгучим требованием плоти, сама собой опустилась вниз, вновь скользнула между собственных бёдер, к тому влажному, пульсирующему эпицентру желания, которое не утихло от обещаний о будущем. Этот жест, одновременно стыдливый и откровенно вызывающий, был её немой речью. Он говорил о нетерпении, о готовности принять и эту мучительную отсрочку, и всю сопутствующую опасность, если в конце этого пути, за гранью самоконтроля, ждёт та самая, всепоглощающая и бесконечная, тьма обладания. — Ведьмочка, не торопись, — прозвучал голос Элизабет, низкий и властный,. Её внимание было сфокусировано на траектории движения руки Мортиши. Она наблюдала, как пальцы ведьмы скользят по собственной коже, устремляясь вниз, к скрытому источнику тепла и трепета. Каждый миллиметр этого пути она отслеживала с интенсивностью, словно высчитывая не момент для ласки, а точку для нанесения решительного, окончательного удара. — Я ещё не давала тебе позволения опустить руку, — выдавила она, голос был хриплым, искажённым внутренней борьбой. Слова давили на неё изнутри, будто вытаскиваемые из самого пекла её сущности. Следуя за жестом ведьмы незримой связью, она сама плавно сместилась, освобождая пространство — в подготовке к новому, более глубокому захвату. Её губы, холодные и влажные, начали неспешное, неотвратимое шествие вниз по телу Мортиши. Они оставляли за собой нежные, ледяные дорожки на пылающей коже, которые затем медленно испарялись, вызывая мурашки. Каждое прикосновение было и пыткой, и изощрённым наслаждением. Элизабет периодически замирала, плотно смыкая веки на долю секунды. Ибо дрожь, пробегавшая по телу женщины под ней, эта тонкая вибрация чистого возбуждения и нетерпения, сводила с ума. Каждая подобная волна отзывалась в глубинах её существа рвущимся на свободу рёвом твари, жаждущей не ласковой нежности, а полного, безоговорочного поглощения. И снова, с усилием она вколачивала эту тварь обратно в темницу своей воли, усмиряя её лишь на время — ровно настолько, чтобы позволить себе следующий, мучительно медленный шаг. Для Мортиши же это зрелище было мощнейшим из афродизиаков. Наблюдать, как древнее, могущественное существо, олицетворение холодной силы и ужаса, борется с самой собой, замирает в судорогах самообладания — и всё ради неё, — наполняло ведьму приступами возбуждения такой интенсивности, что реальность вокруг теряла очертания. Она выгибалась под поцелуем губ, слегка, почти незаметно, но настойчиво потиралась о тело вампирши в тщетной попытке унять нарастающий, сладкий зуд, пока та собирала разбитую волю воедино. И её собственный взгляд, пылающий, пожирал Элизабет, впитывая каждую черту её лица, искажённую внутренней битвой, каждую тень, скользящую по обнажающимся на миг клыкам. Эта игра на грани, где партнёрша была одновременно и источником невыразимого блаженства, и воплощённой смертельной опасностью, возбуждала её сильнее всего. Особенно когда этой партнёршей была Она.  Элизабет продолжала своё шествие. Её губы и кончик языка, оставляли влажные, медленно исчезающие следы на груди, углублялись в ложбинку между ключицами. Она двигалась, пока не достигла верхнего края тонкого, изысканного кружевного бюстгальтера. Там она замерла, создав напряжённую паузу, наполненную биением двух сердец и подняла взгляд, чтобы встретиться с горящими глазами Мортиши. И в ответ на немой, дерзкий вызов, читавшийся в их глубине, её собственные губы резко растянулись, обнажая первозданный оскал хищницы. Это было обнажение самой сути, снятие последней маски. Из гортани вырвалось низкое, угрожающее шипение. Её клыки вонзились не в плоть, не в манящую, пульсирующую жизнью кожу, которую так жаждала её сущность. Они впились в ткань. С сухим, хрустящим звуком рвущихся нитей и кружева она вцепилась зубами в тонкий край бюстгальтера. И одним резким, мощным движением головы — движением, в котором была сконцентрирована вся её вампирская мощь, — сорвала его, безжалостно разорвав на две части и отбросив в сторону, где те упали бесформенным тряпьём. Грудь обнажилась, и прохладный, неподвижный воздух спальни коснулся затвердевших сосков. Мортиша даже не дрогнула. Не отпрянула, не издала звука. На её лице не мелькнуло ни тени страха — лишь более глубокий, сдавленный вздох, ещё более тёмный блеск в расширенных зрачках и новый, сокрушительный спазм, пронзивший её от живота до самых колен. Эта отвага, это безоговорочное принятие её дикой, разрушительной натуры, ударило по Элизабет с такой неожиданной силой, что по её собственному, вечно холодному телу, пробежала волна жара  Не проронив более ни слова, Грпфиня продолжила свой путь вниз. Её губы и дыхание скользнули по плоскому, напряжённому животу, ощутили под кожей мелкую дрожь каждой мышцы, пока не достигли верхнего края последней преграды — тончайшего нижнего белья. Она снова замерла, и её собственное дыхание стало чуть слышным, свистящим звуком.  И Мортиша, в ответ на эту мучительную паузу, на это невыносимое, сладостное ожидание, чуть заметно, но невероятно выразительно приподняла бёдра. Элизабет, узрев эту немую, но предельно откровенную мольбу, запечатлённую в едва уловимом движении, провела кончиком языка по собственной, внезапно обретшей сухость, нижней губе. Движение это было исполнено странной двойственности: отстранённо-аналитической, будто она изучала реакцию, и в то же время глубоко жаждущей. В ответ тело Мортиши изогнулось тонкой, напряжённой дугой, и из её сдавленной груди вырвался нечто среднее между придушенным хрипом и сдавленным стоном. Её пальцы судорожно впились в наволочку под головой.  — Ну же… не тяни… — слова были выдохом, пропитанным насквозь нестерпимым, сладостным напряжением. Её глаза снова закатились под веками, глаза сомкнулись в тщетной попытке укрыться от силы этого момента. — Смотри на меня, — прозвучал голос Элизабет.  Ведьма повиновалась, хотя это требовало от неё усилия. Ей пришлось преодолеть мощный, сводящий спазм в глубине живота, заставить дрожащие веки разомкнуться. Её взгляд устремился и впился в лицо вампирши. Та, удерживая этот зрительный контакт — наклонилась. Элизабет закусила край нижнего белья. И начала стягивать его вниз. С невыносимой неторопливостью, используя лишь плавные, отмеренные движения головы. Каждый отступающий миллиметр ткани был новой ступенью в агонии ожидания.  Мортиша не выдержала. Её терпение, и без того истощённое, лопнуло. С того самого мига, как тень Графиня упала на порог её жизни, она — бессознательно ждала этого. А это все обернулось кровавым спектаклем первобытной ярости, и хрупкий миг возможной близости был погребён под лавиной свирепого инстинкта, бушевавшего внутри вампирши. И теперь, когда они так близко, когда, кажется, нет больше препятствий… её снова подвергают этой пытке — пытке контроля, лишая даже жалкой возможности прикоснуться к себе самой, унять хоть крупицу этого пожара. — Элизабет… — простонала Мортиша, в голосе прозвучал немой, отчаянный протест.  — Пожалуйста… — эта мольба сорвалась с её губ, лишённая всякой оболочки гордости, но от того лишь более пронзительная и ранящая в своей уязвимости. Взгляд графини заострился. Мортиша видела всё — бледный свет луны, пробивавшийся сквозь неплотности занавесей, выхватывал из мрака черты лица. И она увидела то, что заставило её кровь застыть и в то же время вскипеть с новой силой: зрачки Элизабет начали пульсировать. Неестественно, пугающе быстро. Они интенсивно расширялись, поглощая всю изумрудную радужку в бездонную, всепоглощающую чёрную пустоту, и тут же, судорожно, сужались до тонких, вертикальных щелочек. Это физиологическая манифестация внутренней бури, яростной схватки между древним, ненасытным голодом и сковывающей его титанической волей. Элизабет застыла в своей позе, подобно пантере, замершей в последнее мгновение перед смертельным броском, когда каждое сухожилие, каждая мышца напряжены до предела, а мир сжимается до точки — цели. Это состояние длилось несколько минут. Мортиша затаила дыхание, боясь даже малейшим движением спровоцировать то, чего она одновременно безумно жаждала и в глубине души страшилась. И вдруг Элизабет резко, с силой выдохнула через нос — короткий, свистящий звук, будто выпуская на свободу пар. Синхронно с этим выдохом, одним резким, решительным и невероятно мощным движением головы она сорвала зубами остатки тонкой ткани. Материя не устояла, разорвалась с тихим, но отчётливым, грубым звуком. Теперь между ними не осталось никаких преград. Ни физических, ни символических. — Спусти, — прозвучал её голос. Он был низким, властным, отлитым из холодной стали, но в нём отчётливо слышалась хрипота, будто ей приходилось ловить ртом воздух. — Темп… медленный. — Мортиша изогнулась, её тело отозвалось на дозволение одновременной волной сдающегося напряжения и новым, более острым спазмом ожидания. Её рука, повинуясь приказу, спустилась плавным жестом в пространство между разведённых, дрожащих бёдер. Кончики пальцев нашли свою цель. Первое же прикосновение к собственной плоти заставило её вздрогнуть всем телом, глаза мгновенно зажмурились, а из приоткрытых губ вырвался беззвучный, прерывистый стон. Элизабет слегка отпрянула, превратившись ненасытного созерцателя. Её взгляд, обладающий физической тяжестью и пронзительностью, впивался в каждое движение пальцев ведьмы.  Мортиша начала выводить отмеренные круги. Внутри неё бушевала война: одно, животное и нетерпеливое, требовало ускориться, вдавить, добиться стремительной, ослепляющей разрядки. Другое, более глубокое и извращённое, жаждало растянуть этот миг до бесконечности, раствориться в нём без остатка, поглотить каждое его мгновение, превратив саму пытку ожидания в вершину наслаждения. Элизабет вновь приникла к ней. Её губы нашли ту самую точку — впадину между мочкой уха и началом шеи, место, где пульс отдавался особенно явственной, живой дрожью под тончайшей кожей. Мортиша, словно котёнок, нашедший наконец-то нужный угол для ласки, с глухим, блаженным вздохом запрокинула голову, подставляя это уязвимое место ещё больше.  — Ты великолепна… — прошептала Элизабет прямо в её кожу. Её губы скользнули по резкой линии челюсти, коснулись выступающей скулы, задержались у виска, оставляя за собой следы.  Она снова замерла, отстранившись ровно настолько, чтобы их взгляды столкнулись вплотную. — Ты — могущественная ведьма, необузданная сила, — голос Элизабет был низким, звучащим. — которая течёт именно так, как я того желаю. Эта абсолютная власть над твоим наслаждением… она опьяняет сильнее любой крови. — Мортиша не выдержала. Эти слова, прозвучавшие не как комплимент, а как констатация факта её порабощения, стали последней каплей. Она ускорила темп движений пальцев, её тело выгнулось в новой судороге, и в эту же секунду, движимая слепым порывом, она рванулась вперёд, чтобы намертво прильнуть к губам вампирши. Элизабет на этот раз не отстранилась. Поцелуй, который состоялся был жадным. Грубым. Это было столкновение голодов, а не встреча чувств. В нём ощущался собственный, солёно-сладкий вкус её возбуждения и холодная, металлическая прохлада уст Элизабет, лишённых человеческого тепла. Свободная рука Мортиши взметнулась вверх, обвила шею Графини, пальцы впились в пряди волос у затылка, притягивая, прижимая, пытаясь стереть дистанцию в отчаянной, немой попытке поглотить и быть поглощённой.  Элизабет медленно, с ощутимым внутренним сопротивлением, оторвалась от её губ. Движение это было подобно отрыву от источника воздуха — мучительным и необходимым. Мортиша ответила протяжным, тоскливым стоном, в котором звучал отчаянный протест против этой внезапной потери. Её рука, всё ещё сжимающая шею вампирши, инстинктивно потянула сильнее, пытаясь вернуть ускользающую близость. Но сила Элизабет была иного, древнего порядка, и это слабое человеческое сопротивление растворилось в её воле, став тщетным и по-своему трогательным жестом. — Вампирёнок… — выдохнула ведьма, и в этом прозвище, вырвавшемся сквозь прерывистое, влажное дыхание, смешались капризная досада, слепое восхищение и глубокая, щемящая жалоба. Графиня позволила лишь краешкам своих губ дрогнуть, растянувшись в едва уловимой, но невероятно выразительной улыбке. В ней не было тепла — лишь тёмное, глубокое понимание и холодная услада. Её взгляд впивался в лицо Мортиши, выхватывая из полумрака каждую тень промелькнувшего наслаждения, каждую морщинку разочарования, каждый блеск влаги в её глазах. — Ненасытная… — прошептала она, это слово прозвучало не как упрёк, а как комплимент, понятный лишь им двоим. Её губы начали свой неотвратимый, исследующий спуск. Они скользили по влажной коже шеи, задерживаясь у опускались на хрупкие, выступающие ключицы, обводя их контуры, и далее — на гладкую округлость плеч, оставляя за собой следы. — Я же говорила тебе… быть медленнее, — шёпот прозвучал прямо над возвышением груди, в сантиметре от набухшего соска. И прежде чем Мортиша успела издать что-либо, кроме сдавленного всхлипа, Элизабет слегка, но очень ощутимо вонзила в него зубы. Не чтобы ранить, а чтобы пометить, чтобы напомнить о власти. Боль, сладостная, пронзила наслаждение, заставив тело ведьмы выгнуться дугой и глубже вжать лопатки в матрас. — Насладись ощущениями, ведьмочка, — продолжила Графиня, голос струился. — Прочувствуй. Растворись в них. — Мортиша ответила лишь глухим мычанием, её тело выгнулось ещё сильнее в отчаянном предложении, грудь сама собой подалась вперёд, подставляя себя полностью. И Элизабет приняла это. Губы и язык превратились в инструменты дотошного исследования. Они обводили тёмный ободок ареолы, покусывали нежную, растянутую кожу, замирали, прислушиваясь всем своим существом к бешеному стуку сердца под тонкой клеткой рёбер, к гулу крови, бегущей так близко к поверхности, что её запах был осязаем. В эти моменты замирания всё её тело становилось напряженным — она сжимала веки, мелкая дрожь пробегала по плечам и спине, ведя ту самую невидимую битву с внутренней тварью, жаждущей не ласк, а плоти, не возбуждения, а жизни. И, одержав ещё одну крошечную победу, она снова возвращалась к своей задаче с удвоенной интенсивностью. Её язык начинал играть с соском в быстром, отрывистом ритме, после сменял его на обволакивающие, гипнотические движения, оттягивая чувствительную плоть, заставляя её наливаться ещё больше. Каждый раз, когда дыхание Мортиши замирало, пресекалось в горле от особенно искусного или неожиданного прикосновения, Элизабет на мгновение отрывалась, её собственное тело содрогалось в немой судороге сдерживания, прежде чем она, собрав волю, могла вновь склониться. И всё это долгое, растянутое время Мортиша пыталась. Пыталась всеми силами удерживать рвущийся изнутри вихрь, не поддаться порыву ускорить бешеный темп руки, занятой между собственных дрожащих бёдер. Она впивалась взглядом в лицо Элизабет, неотрывно наблюдая за её внутренней борьбой, за пульсацией зрачков. Она не моргала, будто боялась упустить хоть один миг этого уникального зрелища — зрелища абсолютной, древней власти, добровольно скованной тисками заботы, и животной отдачи, выстраданной в сладких муках отсрочки. Она пыталась с болезненной остротой раствориться в каждом отдельном, раздирающем ощущении: в жгучем холоде губ на своей груди, в лёгкой, щемящей боли от укусов, в невыносимом, влажном зуде, разлитом по всему низу живота, в медленном, почти независимом движении собственных пальцев. Это была агония. И одновременно — немыслимый, головокружительный экстаз. Мортиша ощущала это всем своим нутром — подъём волны, начинавшей клубиться в самой глубине её существа. Её тело напряглось в молчаливом предчувствии, каждая мышца застыла в ожидании финала. Элизабет, чьи чувства были настроены на малейшие вибрации жизни и желания, уловила эту хрупкость момента сразу. Графиня плавно отстранилась.  С почти движением, полным грации, она сползла вниз по простыне, отползая на коленях назад. Сначала её губы нашли внутреннюю поверхность бёдер Мортиши. Она начала целовать их — с почтительным замедлением, меняя поцелуи лёгкими, заставляющими вздрагивать, покусываниями. Каждое прикосновение заставляло мышцы ведьмы дёргаться под кожей, вынуждая её с беззвучным, прерывистым стоном раздвигать бёдра ещё шире.  Губы поползли ниже, приближаясь к самому эпицентру бури. Мортиша держалась из последних сил, всем существом ощущая, как балансирует на грани. Одно неверное движение, малейшая уступка накатывающему расслаблению — и она сорвётся.  Ведьма ощутила дыхание на тыльной стороне своей руки. Элизабет замерла, её взгляд стал аналитическим. Она изучала открывшуюся перед ней картину: трепет влажной плоти, сокровенный блеск, являвшийся прямым следствием её долгой, изощрённой пытки. И внезапно она резко дёрнулась назад, выпрямив спину. На её обычно бесстрастном лице мелькнула быстрая тень чего-то, что могло быть чистым испугом, мгновенно подавленный и заменённый волной яростной, направленной на саму себя, досады. — Быстрее, — выдохнула она.  Мортиша, сквозь сладкий туман накатившей почти что кульминации, уловила это странное, внезапное отступление. На её  приоткрытых губах дрогнула слабая улыбка. Она послушно ускорила движения пальцев, подталкивая себя к самому краю, который уже чувствовался.  — Что это… что это сейчас было? — прохрипела она, в срывающемся голосе прозвучало сдавленное хихиканье, тут же поглощённое новым стоном от собственных, участившихся действий. Элизабет визуально смутилась. Её взгляд на мгновение отвёлcя, ускользнув в сторону. В этот миг она казалась не древним, всемогущим существом, а кем-то неожиданно уязвимым и пойманным врасплох. — Я полагала… что смогу… — тихо, почти шёпотом начала она, избегая прямого взгляда, снова приближаясь к лицу ведьмы, будто ища в его тепле убежища от собственной слабости. — Пока не ощутила, как мои руки… начали судорожно дёргаться в попытке вырваться на свободу, — промямлила она, слова вышли смущёнными, невнятными.  Свободная рука Мортиши медленно поднялась. Она мягко вплелась в волосы Элизабет. Гладила, успокаивающим, размеренным жестом, принимая и эту её грань — могущественную и вдруг испуганную. И сама потянулась навстречу, сокращая последние сантиметры. Их губы встретились вновь. Но на этот раз поцелуй был совершенно иным. Чем-то неторопливым, глубоко нежным, взаимно исследующим. И сквозь этот нежный, влажный контакт, Элизабет выдохнула прямо в её приоткрытый рот. — Расслабься. И Мортиша расслабилась. Это не было сознательным решением, а скорее полным, тотальным крахом. В тот миг, когда последний бастион её воли пал под натиском ощущений, долго копившаяся в глубинах волна оргазма обрушилась на неё с сокрушительной стремительностью. Её рука, словно действуя по инерции собственного, обретшего свободу желания, не прекращала своих быстрых, отточенных движений. В то же время их поцелуй оставался нерушимым — губы сплетались в нежном соединении, создавая мучительный, головокружительный диссонанс: бесконечная нежность на устах, жадный ритм внизу и блаженная расслабленность, разлитая по всему остальному телу. Этот контраст стирал границы, сводя с ума, смешивая контроль и полную потерю себя, боль предела и сладость освобождения. Элизабет не просто не прерывала поцелуй — она углубляла его, делая его ловушкой и опорой одновременно. Она чувствовала, как дыхание Мортиши становится прерывистым, как её грудная клетка судорожно вздымается в тщетной попытке поймать воздух, которого не хватает в вихре чувств. Когда ведьма слабо, бессознательно пыталась отстраниться, чтобы вдохнуть, губы Графин лишь плотнее приникали к её, поглощая каждый вырывающийся стон, каждый короткий, горячий выдох, втягивая самую суть её экстаза, делая его общим. Тело Мортиши выгнулось. Резко, внезапно. Судорога оргазма пронзила её, вырвав из сдавленного горла низкий стон, который тут же захлебнулся в поцелуе Элизабет. Её тело затряслось в конвульсиях чистого наслаждения, каждая мышца, каждое сухожилие отозвалось на внутренний взрыв. Это был опыт за гранью любого, что она знала прежде. Последние отголоски волны наконец отступили, оставив после себя лишь тихий, приятный звон в каждой клетке, Мортиша полностью обмякла. Всё её существо превратилось в тяжёлую, невероятно податливую массу. Руки бессильно упали на матрас, пальцы слегка подрагивая. Дыхание было тяжёлым, прерывистым, а взгляд — отсутствующим, расфокусированным, устремлённым в потолочную темноту сквозь полузакрытые, влажные от слёз наслаждения, веки. Графиня медленно отстранилась. Она занимала позицию наблюдателя, созерцая лежащую перед ней ведьму, впитывая каждую деталь картины абсолютного поражения и, следовательно, её собственного высшего триумфа. На её губах заиграла улыбка — тёмная, исполненная глубочайшего удовлетворения и обладания. Из её горла вырвался тихий, почти неслышный, выразительный смешок.  Мортиша, всё ещё плывя в сладком тумане, с колоссальным усилием перевела взгляд на неё. В насыщенную тишину комнаты, прозвучали слова Элизабет, от которых по коже бежали мурашки. — Мы ещё не закончили, сладкая. Новый жар, вопреки всякой логике, накатил на Мортишу, хотя казалось, что в её истощённом теле не осталось и капли отзывчивости. Непроизвольный, глубокий спазм сковал низ её живота, заставив всё тело слабо вздрогнуть. Экстаз ещё не успел полностью отступить, а его длинная, цепкая тень уже была отброшена вперёд — к новому витку. Мортиша инстинктивно свела бёдра, начиная тереть их друг о друга в тщетной попытке унять новый прилив.  — Что?.. — выдохнула она. Элизабет лишь растянула свою улыбку и наклонилась к её уху так близко, что губы почти касались раковины. — Проверим, как быстро ты сможешь кончить на этот раз… —  шёпот был томным. Она провела кончиком языка, по извилистому, чувствительному контуру раковины. — Смотря на то, как эта тварь во мне рвётся наружу… и сходит с ума от одного только запаха твоего возбуждения… — Голос был не просто звуком, он был физическим вторжением, проникающим сквозь слух прямо в сознание. Мортиша с бессильным стоном запрокинула голову, её глаза закатились под веками, смыкаясь в предвкушении новой, сладостной пытки. Элизабет и сама на миг зажмурилась, её лицо исказила беззвучная гримаса внутренней борьбы, из её горла вырвался низкий, сдавленный звук. — Войди в себя… двумя пальцами… — приказала она, выдыхая слова, будто каждое давило на неё весом веков и стоило невероятного усилия воли. Глаза резко распахнулись, и взгляд, ненасытный, приковался к предстоящему движению руки ведьмы. Рука Мортиши начала своё плавное шествие вниз по телу. Она не спешила, вычерчивая контуры своего плоского, трепещущего от внутреннего напряжения живота. Она медленно проплыла мимо откликающегося болью и наслаждением клитора, и подушечки двух пальцев замерли у самого входа.  — Давай же, ведьмочка… — прошептала вампирша, и в этом шёпоте сплелись поощрение, нетерпение.  И Мортиша сдалась. Со сдавленным, почти рыдающим стоном, вырвавшимся из самой глубины, она резко, безжалостно, без малейшей подготовки, вогнала в себя два пальца. Тотчас же установился темп — быстрый, яростный, лишённый всякой нежности, грубый в своей откровенности. Не было больше игры, исследования или томления — осталось только  неконтролируемое стремление к облегчению, подстёгнутое до безумия её словами и её присутствием. — Неужели… так сильно хочется? — выдавила сквозь стиснутые, обнажающие острые клыки, зубы, Элизабет, неотрывно следя, как пальцы ведьмы исчезают и появляются в влажной плоти. — Неужели так безумно нравится… чувствовать, как эта тварь жаждет тебя? — Мортиша лишь закивала, потеряв дар речи. Её пальцы вбивались в неё с отчаянной силой, грудь вздымалась и опадала синхронно этим грубым, влажным толчкам. Элизабет улавливала всё: каждый трепет мышц на животе, каждое изменение в ритме прерывистого дыхания, каждую каплю пота, скатывающуюся по виску. И звуки… эти откровенные, неприкрытые, физиологические звуки, доносившиеся с каждым движением. Это хлюпанье, это свидетельство возбуждения и раскрепощения. Оно разрушало последние, хрупкие барьеры, обнажая голую правду неудержимого желания. — Да… — наконец прохрипела Мортиша, голос был сорванным, срывающимся на каждом вдохе. — Мне очень… очень нравится… — Она продолжала, бёдра приподнимались навстречу собственным пальцам. — Я хочу… твои… — она замялась, захлёбываясь ощущениями, теряя нить мысли в водовороте нарастающего нового пика. — Твои пальцы… внутри меня… — Элизабет ответила низким, одобрительным прорывом — звуком, принадлежащим скорее крупному хищнику, чем чему-либо, напоминающему человека. Она впилась носом и губами в шею ведьмы, найдя в ней и точку опоры в бушующем хаосе её сдерживаемого голода, и самый манящий, пьянящий, живой источник, от которого кружилась голова. Она начала дышать тяжело, шумно, почти свистяще, втягивая в себя её сложный аромат. Она слушала, впитывала каждый стон, каждый влажный, отчётливый шлёпок, каждое прерывистое всхлипывание. Она ощущала всем своим существом каждый трепет тела под собой, каждую конвульсивную судорогу, каждую пульсацию разгорячённой крови, словно они отзывались эхом в её собственном естестве. — Добавь третий… — голос Элизабет прозвучал как гул. Её рот приоткрылся, на миг обнажив влажный блеск удлинённых клыков, и язык медленно провёл по вздувшейся,  пульсирующей вене на шее Мортиши. Она не просто чувствовала пульс — она ощущала каждую отдельную волну горячей крови. Мортиша замерла,  готовясь принять новое, более полное и требовательное вторжение. Движение её руки замедлилось. Она начала вводить третий палец, растягивая, наполняя себя. И когда пальцы погрузились полностью,   из её сдавленного горла вырвался  жалобный, протяжный скулеж — звук   беззащитной откровенности, что, казалось, удивил даже её саму.  Начав двигаться, она поначалу была осторожна, но постепенно, подчиняясь нарастающему внутреннему давлению, набирала темп. Её рука быстро стала мокрой, скользкой от обилия её влаги; та стекала вниз, оставляя на светлой ткани покрывала тёмные, откровенные, быстро растущие пятна. Из её приоткрытого рта, начало доноситься тихое, непроизвольное хныканье.  — Посмотри мне в глаза… — прошептала Мортиша. Графиня, преодолевая усилие, послушалась. Она подняла глаза. То, что увидела Мортиша, заставило её дыхание застрять, превратившись в комок в горле. Лицо Элизабет было искажено гримасой чистейшей, первозданной ярости. Это не было человеческим гневом — это был лик древнего хищника, чья добыча трепещет в смертельной хватке, лик стихии, обретшей на миг сознание. Зрачки вампирши расширились до чудовищных размеров, поглотив радужную оболочку. Рот был приоткрыт, обнажая влажный блеск зубов, и из груди вырывалось низкое, непрерывное, угрожающее рычание. Всё её тело мелко, но интенсивно дрожало, нависая над ведьмой.  — Быстрее, — это был уже не приказ, а последнее предостережение перед обвалом. Мортиша видела, как последние проблески рассудка и жёсткого контроля тают, испаряются из взгляда Графини, уступая место слепому инстинкту.  От этого зрелища, от сокрушительного осознания того, что именно она — причина этого величественного и ужасающего падения, в ведьме что-то окончательно оборвалось. Она простонала, в этом звуке было лишь дикое, жестокое, торжествующее наслаждение. Она выгнулась дугой, подставляя себя ещё беззащитнее, и начала вбивать в себя пальцы с новой силой — быстрее, безжалостнее, с грубой откровенностью. Звуки её движений стали громче, насыщеннее, неприкрыто влажными, наполняя тесное пространство комнаты. В самый разгар этого безумия, Мортиша почувствовала это — глубоко внутри, мышечные стенки её влагалища начали ритмично, непроизвольно и мощно сжиматься вокруг её пальцев. Тело, давно потерявшее всякие намёки на стыд или контроль, уже знало свою судьбу и, замирая в предвкушении, жадно, с нетерпеливостью, ждало кульминации. Мортиша, утопая в нарастающем вихре ощущений, инстинктивно задвигала бёдрами, насаживаясь на собственные пальцы, стремясь проникнуть глубже, заполнить каждую пустоту внутри себя. Её движения потеряли всякую плавность, превратившись в судорожные, жадные толчки. — Элизи… — голос сорвался в высокий, жалобный скулеж. По её залитым жаром щекам медленно потекли слёзы — слёзы переполнения.  В ответ дыхание Элизабет стало тяжёлым, прерывистым, почти хрипящим. Каждый её вдох казался борьбой, каждый выдох — подавленным, глухим рычанием, застрявшим где-то в глубине грудной клетки. Она зажмуривалась, резко вскидывая голову, будто отшатываясь от невыносимого видения или внутреннего голоса, её собственное тело стало ареной невидимой схватки, где каждая мышца, каждое сухожилие были напряжены до дрожащего состояния. Когда волна оргазма уже сгустилась, нависла над Мортишей, готовая обрушиться, ведьма совершила, безумный жест. Свободной рукой она взметнулась вверх, пальцы сложились в разрывающий жест. Невидимые, но прочные магические узы, сковывавшие запястья Элизабет, рассеялись мгновенно.  Графиня замерла. Абсолютно. Паника за женщину под ней, отразилась в её расширившихся зрачках. Они забегали по лицу Мортиши, выискивая смысл этого безрассудного поступка. — Мортиша… — шёпот был полон такого ужаса, что, казалось, мог заморозить само время. С болезненной медлительностью, будто каждое движение причиняло физическую боль, она вывела свои освобождённые руки из-за спины. Они повисли в воздухе перед её лицом, и тут же начали дрожать — мелкой, частой дрожью. Она смотрела на них с таким немым страхом, что казалось, ещё немного — и её рассудок не выдержит. Это состояние продлилось несколько, растянутых до бесконечности, секунд. Тишина в комнате стала звонкой, хрупкой, как тончайшее стекло. В одно невыразимо мгновение она рванулась вперёд. Руки впились  в наволочку подушки по обе стороны от головы Мортиши. Элизабет нависла над ней.  — Ты, блять… — прошипела она. Её губы оттянулись, обнажив клыки. — Понимаешь с чем играешь? — Она впилась взглядом прямо в глаза Мортиши, и в этой точке контакта бушевала вся сдерживаемая ярость, вся мощь древнего зверя, которого только что выпустили из последней, самой надёжной клетки. Мортиша затряслась с новой силой, но её дрожь была порождена не одним лишь страхом, а всепоглощающего, порочного возбуждения. Она наблюдала за этой бушующей стихией в сантиметрах от своего лица, её глаза сами собой закатились под веки, а из приоткрытых губ, помимо всякого контроля, рвались приглушённые, прерывистые стоны. Лицо Элизабет исказилось от внутренней муки, и она резко, судорожно зажмурилась.  — Прости… прости, ведьмочка… — начала лепетать, тихо, бессвязно. — Кончай… — она промычала, её тело скорчилось от спазма внутренней боли, от невыносимого напряжения между жаждой и запретом. Она уткнулась лицом в горячее, влажное плечо Мортиши, ища в нём спасения, укрытия от монстра в собственной груди. А её руки, всё ещё мёртвой хваткой вцепившиеся в подушку, сжались с такой запредельной силой, что тонкая ткань натянулась до немыслимого предела и с сухим, угрожающим треском начала расходиться по швам, грозя в любой миг разлететься на клочки. Мортиша продолжала вгонять в себя пальцы, её свободная рука вцепилась в талию вампирши. Она притянула Элизабет ближе, до ощущения хруста в собственных рёбрах, пока их тела не сплелись в единый, сложный, дрожащий контур. В этой близости она ощущала каждый напряжённый нерв, каждую мышцу, каждую вибрацию, пробегавшую по телу вампирши.  Для Элизабет эта близость стала камерой пыток и восторга. Каждый стон Мортиши врезался прямо в её слух. Она слышала каждый жалобный скулеж, каждое рыдание, вырывавшееся из сдавленной груди, каждое прерывистое всхлипывание на вдохе. И фоном, постоянным и откровенным, — влажное хлюпанье. Она ощущала физически каждую горячую слезу, что, скатываясь по виску ведьмы, каждый судорожный трепет, пробегавший по животу и бёдрам под ней; каждое вздрагивание, когда пальцы ведьмы находили особенно чувствительную точку. Но её восприятие было приковано к рукам. К работе одной и к хватке другой, сжимавшей её талию. Эта рука не отпускала, а прижимала, втягивала её в самый эпицентр, даже когда та самая тёмная, древняя сущность Элизабет, уже вырвалась из последних пут воли и наполнял пространство вокруг. Графиня начала дрожать ещё сильнее.  Дрожь шла из самой глубины, сотрясая её скулы, плечи, кисти рук.  Мортиша отбросила последние крупицы сдержанности. В финальном жесте доверия и самопожертвования, граничащем с безумием, она запрокинула голову ещё сильнее, обнажив горло, подставив уязвимую, пульсирующую жизнь прямо под сжатые челюсти вампирши. Элизабет зажмурилась, но её иные чувства, лишённые теперь визуального отвлечения, работали с невыносимой остротой. Мортиша почувствовала перемену. Холодное дыхание стало сфокусированным, целенаправленным потоком. Она ощутила, как губы Элизабет медленно отодвинулись от её кожи. Лёгкое движение челюстей, начало их размыкания, подготовка к тому, чтобы длинные клыки нашли свою конечную цель.  И это стало последней точкой. Одним последним, решающим, сокрушительным толчком её собственной руки, вбивающим пальцы до предела — и Мортиша взорвалась. Громкий, пронзительный, раздирающий горло крик, вырвался наружу, смешавшись с грубым звуком рвущейся ткани. Элизабет издала свой звук. Это не было ничего человеческого. Это был рычащий, первобытный рёв твари, чья воля, сдерживаемая веками дисциплины и одиночества, наконец лопнула под этим напором. Всё её колоссальное напряжение, вся накопленная, невыраженная мощь выплеснулись в этом звуке и в чудовищном, финальном сжатии её рук. Подушка под головой Мортиши не выдержала. Прочная ткань наволочки с громким, сухим, окончательным звуком, разорвалась на несколько частей, взметнув в воздух мелкое облачко белого пуха и клочья материи. Но сама Мортиша осталась невредимой, не тронутой ни единой царапиной. Вся сила, вся слепая ярость были направлены не на неё, а в бездушный предмет, принявший на себя последний удар неконтролируемой мощи. И наступила тишина. Глубокая, оглушённая, звенящая в ушах. Нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым, болезненным дыханием двух женщин, пытающихся вернуться в реальность. Элизабет рухнула на кровать рядом с Мортишей, её тело тяжело отдалось матрасу. Они лежали теперь плечом к плечу, просто уставившись в потолок. Графиня медленно, преодолевая тяжесть и странную пустоту в сознании, перевела взгляд на ведьму, лежащую рядом. Фокус её зрения настраивался с трудом, но когда он наконец зацепился за черты лица Мортиши, в её глазах, ещё хранящих отсветы недавней бури, появилась странная, утомлённая ясность. Мортиша, постепенно отбиваясь от последних, навязчивых отголосков экстаза, которые всё ещё судорожно пробегали по её нервным окончаниям, сделала неловкое движение. Она вытащила пальцы из себя, и этот уход сопровождался тихим, откровенно влажным звуком, заставившим её собственные уши гореть. Привстав на локте, она замерла, её взгляд упал на собственную руку. В призрачном свете, блестящие, липкие следы её влаги отливали тусклым серебром, являясь физическим свидетельством всего, что только что произошло. Элизабет привстала следом. Её движение было плавным, беззвучным, но в нём чувствовалась та же усталость. Её пальцы мягко, почти невесомо обхватили запястье ведьмы. Прикосновение было неожиданным.  — Что ты… — хрипло, сорвавшимся голосом начала Мортиша, вопрос застрял у неё в горле, его сменило другое ощущение. Влажное, тёплое, живое. Язык. Кончик языка Элизабет коснулся её кожи и медленно, с невероятно сосредоточенной точностью провёл по внутренней стороне её пальцев, собирая с них влагу. Элизабет не просто облизывала её руку. Она смаковала, пробуя на вкус. Её глаза при этом были полуприкрыты, а выражение лица было задумчивым, отрешённым.  Мортиша смутилась так остро, что жар хлынул ей в лицо. Она инстинктивно прикрыла лицо свободной ладонью, будто пытаясь создать барьер между этим невероятно интимным актом и своим смущением. — Элизабет… — голос прозвучал приглушённо. — Всё… всё с головой в порядке? — Графиня в ответ издала тихий,  хриплый смешок.  — А выпускать на волю древнюю тварь… это, по-твоему, верх здравомыслия? — тихо прошептала она в ответ. Смущение на лице ведьмы сменилось вспышкой понимания, а затем — медленной, виноватой улыбкой. Она аккуратно, но настойчиво выдернула свою руку из лёгкой хватки Элизабет и теперь уже сама устремила на неё изучающий, оценивающий взгляд. Картина, открывшаяся ей, была красноречивее любых слов. Безупречная, сложная архитектура причёски Графини, в которой до этого нельзя было найти ни единой непослушной волосинки, теперь представляла собой живописное разрушение. Светлые, шелковистые пряди вырвались из шпилек, беспорядочно рассыпавшись по лбу, вискам и плечам. Тонкий кружевной топ прилип к телу, откровенно обрисовывая каждый контур, и был потемневшим от пота на спине и в глубоком вырезе на груди. Элегантные, идеально сидевшие брюки были безнадёжно смяты, а на коленях отпечатались чёткие складки от простыни, отметины долгого пребывания на коленях. — Не насмотрелась? — колко, с лёгкой усталой усмешкой подметила вампирша, поймав этот пристальный, блуждающий по ней взгляд. Мортиша лишь закатила глаза, совершая привычный жест, но почти сразу её выражение вновь переменилось. Улыбка растаяла. Взгляд потух, стал расфокусированным, она словно поникла, вся её фигура выражала внезапную тяжесть. Она уставилась в бесформенную складку на покрывале, погрузившись в собственные мысли. — Ты чего, ведьмочка? — прошептала Элизабет, голос стал на удивление мягким, почти нежным. Она приподнялась ещё немного и переместилась, легла рядом с ней ближе.  Мортиша, не проронив ни слова, отозвалась на это движение. Она повернулась и уткнулась лицом в её плечо. Она прижалась всем телом, её рука обвила талию Элизабет, ища опоры. Графиня не оттолкнула её. Напротив, её рука, та самая, что несколько минут назад с такой чудовищной силой рвала ткань, теперь легла на спину ведьмы. Она прижала её крепче, сильнее, притянув к себе в укрывающем, защитном движении, словно пытаясь оградить от холода наступающей реальности или собственных, нахлынувших мыслей. Тишина снова окутала их, но теперь это была иная — нежная, утомлённая, насыщенная невысказанными вопросами и общим, глубоким опустошением. — Что нам теперь делать? — наконец, почти неслышно, выдохнула Мортиша прямо в ткань на плече. И в этом простом, детском вопросе заключалась вся сложность нового положения, вся тревога неопределённости и тихая паника от осознания того, в какую бездну они вместе шагнули и как теперь из неё выбираться. — Мы обязательно разберемся со всем, — голос Элизабет прозвучал хрипло. Её губы коснулись макушки головы Мортиши в нежном поцелуе. Движение глубокой, отчаянной нежности и немого обета.  Мортиша закрыла глаза, позволяя теплу этого прикосновения и размеренному, медленному подъёму и падению груди вампирши убаюкать её измотанные чувства. — Со всем? — прошептала она,  голос был тихим, уже на самой последней грани сознания. В ответ Элизабет лишь начала гладить её спину. Её движения были плавными, размеренными, лишёнными суеты. Это был ритуал успокоения. Её ладонь лежала уверенно, будто создавая щит, очерчивая границы безопасности вокруг хрупкого тела. — Со всем, — подтвердила вампирша, её шёпот смешался с тёплым дыханием. — Сейчас… нужно просто отдохнуть. — Её веки, вечно бдительные, начали неохотно смыкаться. Бессмертие не спасало от истощения духа, а её дух сегодня был выскоблен до дна.  Мортиша, уже почти отдавшаяся сну, слабо, почти незаметно покачала головой. — Хорошо, — выдохнула она.  Она инстинктивно прижалась ближе, её ослабевшие пальцы бессознательно вцепились в смятую ткань топа Элизабет. И они обе, сплетённые усталостью, потрясением и этой невероятной, немыслимой близостью, медленно погрузились в сон.  Последним, что пронеслось в угасающем сознании Мортиши перед тем, как тьма окончательно накрыла её с головой, был образ её мужа, Гомеса. Но это воспоминание пришло отнюдь не как ностальгическая мука или терзающее сожаление. Оно явилось холодным, безжалостно-чётким анализом, жёстким сравнением, проведённым её уставшим, но не сломленным и всё ещё невероятно острым разумом.  Элизабет.  Сущность, чья фундаментальная природа — голод, насилие, древний, неумолимый инстинкт охотника, вывернутый наизнанку самими условиями её существования. Тварь, которая сегодня едва сдерживала себя, чьё тело сотрясали судороги от невероятного напряжения, чьи клыки обнажались в рефлекторной гримасе первобытной ярости. Она боролась не с внешним врагом, не с навязанным внушением или проклятием. Она вела войну с самой собой. С тем, что составляло саму её суть. И — одержала верх. Не позволила этой сути причинить вред. Не позволила инстинкту, древнему как мир, затмить… что? Осторожность? Желание сохранить Мортишу целой? Или что-то иное, нечто, в чём ведьма боялась даже мысленно признаться? Но факт оставался тем же: древнее, по определению безжалостное чудовище оказалось способным обуздать собственную природу.  Ради неё. А Гомес. Истинный Гомес, тот, кого она когда-то называла любовью. Он не сражался со своей изначальной сутью. Его сутью была человеческая,  способна к выбору — но не чудовищем. Его битва была с чужим. С чужой, навязчивой волей, проникшей в его сознание, с искажённым, чужим восприятием, которое он впустил или которому позволил себя убедить. И — капитулировал. Сломался. Допустил, чтобы это чужое заняло трон его собственного «я».  Мысль вонзилась в её предсонное сознание с режущей ясностью: если бы он действительно хотел… если бы его воля была сильнее,  если бы его любовь была безумной, а не сентиментальной привязанностью… разве его разум, его человеческая воля, не смогли бы отбросить наваждение? Ведь его тело, его нейроны, его память — всё оставалось его собственностью. Он был единственным законным властителем в собственном храме сознания. Никто не вселялся в него насильно, как демон-захватчик; его лишь… переубедили. Соблазнили перспективой. Сломали психологически. А Мортиша… она только что была свидетелем и соучастницей. Видела, как подлинная тварь, чья природа не оставляет места для рефлексии или сомнений, удерживала себя на самой кромке, где разум — всего лишь тончайшая, дрожащая плёнка на бурлящей поверхности слепого инстинкта. И удерживалась — побеждала — исключительно силой воли. Не магическими ограничителями, не внешними цепями. Просто… не позволяла себе переступить черту. Контраст был настолько сокрушительным, настолько беспощадно ясным, что от него перехватывало дыхание даже в полудреме. Один — человек, наделённый свободой воли, — не устоял перед чужой идеей, перед психологическим давлением. Другая — монстр по определению, чья воля должна была быть подчинена инстинкту, — устояла перед самой своей сущностью. Эта мысль, одновременно горькая и освобождающая, стала последним осознанным впечатлением перед тем, как сон окончательно унёс её в свои глубины. Осталось лишь тёплое, тяжёлое присутствие тела рядом и тихий, почти неслышный звук дыхания вампирши.