Жар Крови

…Прошло еще пару часов… Лиз Тейлор спустилась с бара, доделав все дела, в ночное лобби, её фигура, облачённая в безупречно чёрное платье, казалась воплощённой тенью. Воздух здесь был прохладным, неподвижным от тишины, нарушаемой лишь далёким, невнятным гулом здания. Её путь лежал к стойке администратора. За ней, в лучах единственной рабочей лампы, сидела Айрис. Морщинистая старушка, чьи руки, украшенные тонкими, старомодными кольцами, лежали на столешнице. На её лице играла улыбка — яркая и открытая, тёплая, глубокая, полная какого-то тихого, личного торжества, казавшегося почти неуместным в этой атмосфере. Лиз, не удостоив её взглядом приветствия, скользнула глазами по стойке. Её пальцы, в тонких чёрных перчатках, нащупали забытую кем-то пачку сигарет и серебряную зажигалку. Движения были отточенными, автоматическими. Она вытащила одну сигарету, зажала её между губами. Щелчок колесика прозвучал неожиданно громко. Маленькое пламя осветило на мгновение её лицо — вечную маску траура, не тронутую ни временем, ни эмоциями. Она опустилась на высокий стул у стойки, глубоко, с лёгким шипением втянула дым и выпустила его тонкой, прямой струйкой, уставившись куда-то в пустоту перед собой. Айрис медленно повернула к ней голову. Морщинки вокруг её глаз углубились от улыбки. — Я теперь свободна, милая, — прошептала женщина,  голос звучал как шёпот. — Она его отпустила.  — Лиз медленно, с преувеличенной вдумчивостью, приподняла одну бровь. Её взгляд, полный тяжести прожитых лет и увиденных драм, скользнул по мирному, сияющему лицу Айрис. — Ты так уверена, — начала Лиз, делая очередную, неспешную затяжку, — что этот… мальчик, сбежавший когда-то от мамочки, — она сделала паузу, выпуская дым аккуратными кольцами, висящими в неподвижном воздухе, — действительно жаждет вернуться в материнское гнездо?  — Айрис не перестала улыбаться. Её мудрые, слегка затуманенные глаза мягко перевели взгляд на два чемодана, скромно стоявших в тени за её стулом. Один — аккуратный, современный, дорожный. Второй — потертый, старый кожаный с потускневшими застёжками, явно принадлежавший Доновану. — Он сам пришёл ко мне, Лиззи, — ответила Айрис, в голосе звучала спокойная, непоколебимая уверенность матери, знающей своего ребёнка лучше всех. — Лиз тихо, почти беззвучно фыркнула. — Потому что в его нынешнем… положении, — произнесла она, делая изящный, размашистый жест рукой, от кончика которой тянулась нить дыма, — вещи негде больше оставить, дорогая. — Она наконец повернула голову и посмотрела прямо на Айрис. В её глазах не было злобы или раздражения — лишь глубокая печаль и ясное предвидение всех горьких плодов, которые может принести эта, казалось бы, трогательная встреча. — И где же он сейчас… вновь обретённый блудный сын? *** Гомес Аддамс восседал в глубине огромного кожаного кресла в кабинете своего номера, но это не была поза хозяина. Он был втиснут в него, его тело выражало не расслабление, а паралич воли, мускульное оцепенение, наступившее после бури эмоций. Один локоть был брошен на подлокотник, пальцы той же руки непроизвольно, с нервной настойчивостью, выстукивали хаотичную дробь по твёрдой поверхности стола. Его лицо было омрачено глубокой задумчивостью: брови сведены, взгляд был лишенный фокуса. Внезапно он резко, почти с силой оттолкнулся от кресла и встал. Движение было порывистым, лишённым изящества. Он замер на месте, его торс напрягся, а глаза, внезапно загоревшиеся лихорадочным, подозрительным блеском, начали осмотр пространства. Он вглядывался в самые глубокие тени. Тишина в ответ была абсолютной, густой и, казалось, насмешливой, словно само помещение дразнило его. — Джеймс, — бросил он. Имя прозвучало чётко, отчеканено, как вызов. Ничего. Только слабый отзвук его голоса. Он прокашлялся, сухо, пытаясь прочистить горло, пересохшее от напряжения и невысказанных слов. — Джеймс Патрик Марч, — повторил он, на этот раз полным именем, как будто формальность могла служить ключом, заклинанием призыва. Тишина не дрогнула. Воздух оставался неподвижным, холодным и безразличным. — Господин Марч… — прошептал он уже почти неслышно, и в этом шёпоте прозвучала трещина — тень отчаяния и мольбы, смешанная с остатками ярости. И тогда это случилось. На его правое плечо опустилась тяжесть. Ладонь, чья хватка ощущалась даже сквозь несколько слоёв ткани пиджака и рубашки. Прикосновение было внезапным, лишённым всякого предупреждения, как удар.  Его резко, с нечеловеческой силой, развернули на 180 градусов. — Привет, дружище! — Перед ним, заполняя собой всё пространство восприятия, стоял Джеймс Патрик Марч. Его лицо было искажено широкой, неестественно радостной улыбкой, растянувшей тонкие губы и обнажившей безупречный ряд зубов. Но контраст был чудовищным: глаза оставались пустыми. Стеклянными. Мёртвыми. В них не отражалось ни искорки подлинной радости или интереса — лишь плоское, отполированное до блеска отсутствие. — Я так долго ждал, когда ты, наконец, позовёшь! Честное слово! — Джеймс похлопал его по плечу несколько раз — жесты были энергичными, шумными, преувеличенно братскими, но от них веяло фальшью. Он отступил на шаг, его хватка ослабла, и он отпустил Гомеса. Его выражение сменилось на деловито-любопытное, хотя жутковатая улыбка так и не покинула его лица. Он окинул Аддамса быстрым, оценивающим взглядом — не как человека, а как предмет, инструмент, чью пригодность нужно проверить. — Что ж, — произнёс Марч, медленно отходя вглубь комнаты, к высокому окну, за которым клубился непроглядный, сырой ночной туман. Он остановился, полуобернувшись, его силуэт вырисовывался на фоне темноты. — Давай, выкладывай. Чего же так жаждет твоя душа? — Гомес, всё ещё слегка оглушённый внезапностью материализации и прикосновением, молча изучал его. В его груди бушевали противоречия — отвращение и потребность, страх и решимость. Через секунду тяжёлого молчания он сделал неуверенный, почти крадущийся шаг вперёд. — Мне нужно… — начал он, но голос, обычно такой уверенный и громкий, предательски сорвался, застрял где-то в горле. Он запнулся, не в силах сразу облечь в слова чудовищную суть своего намерения. Джеймс резко, с механической точностью, повернул к нему голову. Его пустой, стеклянный взгляд вонзился в Гомеса, будто сканируя его изнутри. — Запугать её? — выдохнул Марч, голос стал тише, интимнее, но от этого лишь более пронзительным. — Эту великолепную, ядовитую, совершенно восхитительную ведьмочку? Твою собственную, неверную Cara Mia? — Его улыбка превратилась в сладострастный, знающий оскал. Он сам сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию до минимума. — Желание более чем понятное. Здоровое, я бы сказал. Очищающее. Тебе нужен… план? Чёткий, выверенный, безупречный сценарий? Нечто, что не оставит ей ни шанса на сомнение, ни тени покоя? — Гомес сглотнул. Звук был громким в тишине комнаты. Его горло пересохло, язык казался ватным. Он смотрел в эти пустые глаза и видел в них не помощь союзника, а холодное, точное зеркало, отражающее самое уродливое искажение его собственной души. Но мост был сожжён, дорога назад завалена обломками. Он медленно, почти против своей воли, кивнул. Это был не кивок согласия между мужчинами. Это был кивок обречённого, отдающего свою судьбу в руки демона-проводника, который уже стоял на краю бездны и с улыбкой указывал путь вниз. *** Мортиша Аддамс лежала на спине, поза лишённая всякой грации — прямая, негнущаяся. Прохладный шёлк простыни холодил кожу сквозь тонкую ткань пеньюара. Пальцы, обычно такие изящные и сдержанные в жестах, впились в край одеяла. Это был не сознательный жест, а спазм, физическое воплощение попытки ухватиться за что-то осязаемое в водовороте внутреннего крушения. Её грудная клетка поднималась и опускалась прерывисто, с едва уловимым присвистом на вдохе — тихая агония души, задыхающейся от правды, которая оказалась гуще и удушливее любого дыма. Она, пригвождённая к огромному ложу тяжестью откровения, которое обрушилось на неё из самых потаённых, наглухо запечатанных склепов её собственной души, старалась двшать. Это одеяло было лишь тонкой преградой между ней и ледяным ужасом пустоты, разверзшейся внутри. Каждый вдох давался с усилием, будто грудную клетку сдавливали невидимые тиски не столько горя, сколько панического осознания собственной лжи — лжи, длиною в жизнь. Она совершила все необходимые ритуалы отхода ко сну в чужом пространстве. Душ был не очищением, а почти насильственным сдиранием с кожи слоёв этого вечера: запаха страха, алкоголя, чужих взглядов. Вода, обжигающе горячая, не смыла ощущения липкого стыда. Попытка «освоиться» на новом месте свелась к бессмысленному перекладыванию подушки, взбиванию одеяла — пустой пантомиме нормальности, которую её существо уже не могло разыгрывать. Веки были плотно сомкнуты, создавая иллюзию покоя. Но под ними бушевала не просто бессонница, а настоящий шторм переоценки всей своей истории. Центром этого урагана была она — Элизабет. Но её образ был не утешением, а катализатором, кристаллизующим раствор всеобщего хаоса в болезненно чёткие формы.  Элизабет. Графиня. Не просто женщина — сила природы, облечённая в безупречные формы, холодный разум и древнюю, неоспоримую власть. Её лицо вставало перед внутренним взором с мучительной чёткостью: острые скулы, губы цвета запёкшейся крови, и глаза. Эти глаза. Ярко-зеленые, не отражающие света, а словно поглощающие его, вместе с волей, сомнениями, самой душой смотрящего. Желание, которое этот образ будил, было не простым влечением. Оно было сложным, многослойным и глубоко тревожащим. Это была жажда близости, смешанная с жаждой подчинения: тяга к её силе и одновременно — желание стать для неё исключением, слабостью, затаённой страстью, главной любовью. Это чувство было запретно-сладким. Оно несло в себе привкус саморазрушения и освобождения одновременно. Оно шло вразрез со всем, что Мортиша десятилетиями считала своей сутью. Оно было слишком новым, слишком острым, слишком порочным в самой своей основе. И это желание, которое будила в ней вампирша, было не просто странным или новым. Оно было кощунственным. Оно билось в такт с запретным пульсом, который она десятилетиями глушила в себе, заливая алкоголем эксцентричных вечеринок, заглушая криками на фехтовальных поединках, маскируя театральными проявлениями «нормальной» супружеской страсти к Гомесу. Это желание будило в ней древний, вбитый с молоком матери ужас — ужас перед неправильностью, перед уродством, перед чем-то, что делало её чудовищем в глазах самого важного для неё человека. Мать. Хестер Фрамп не просто давала советы. Она высекала догмы в граните мировоззрения дочери. Её голос звучал теперь в памяти с убийственной ясностью: «Сила — в независимости. Любовь — слабость, ведущая к зависимости. А любовь к кому-то неподобающему — это не слабость, это самоубийство. Это пятно на репутации, которое не смоешь. Это путь в никуда, Мортиша. Ты рождена для большего, чем быть чьей-то… странностью». Под «неподобающим» и «странностью» никогда не произносилось вслух конкретное слово, но его призрак витал в воздухе их дома, в её осуждающих взглядах на эксцентричных знакомых, в её паузах.  Её лицо, высеченное из гранита непреклонности, её поза, её взгляд, который мог одним движением ресницы приговорить к годам сомнений. Её голос, лишённый полутонов, звучал в тишине комнаты так ясно, будто она стояла у изголовья: «Никаких мальчиков, Мортиша. И уж тем более никаких глупостей. Сначала ты становишься кем-то. Сама по себе. Сильной. Независимой. Самодостаточной. Любовь — это дивиденды, которые платят сильным, а не аванс, который выдают слабым. Стань значимой. Только тогда тебя будет за что любить». Это был не совет. Это был приказ диктатора, замаскированый под выживание, вбитый в подсознание. И что же она, Мортиша, сделала с этим заветом? Она совершила карикатурный, юношеский бунт. Не против сути — стать сильной, — а против формы. «Никаких мальчиков» Она нашла самого необычного, самого шумного, самого богатого «мальчика». Гомес Аддамс. Его эксцентричность была щитом. Она позволяла ей чувствовать себя бунтаркой, не становясь изгоем. Его богатство создавало иллюзию той самой независимости, о которой говорила мать — ведь она могла позволить себе всё, не трудясь. Его безумная, всепоглощающая любовь к ней казалась триумфом: смотрите, я так сильна, что меня обожают! Это был побег, замаскированный под победу. Теперь иллюзия рухнула с оглушительным треском. Ирония была горше: Она хотела доказать самой себе и, главное, своей матери свою состоятельность, а по итогу — облажалась. У неё не было ничего своего. Ни клочка земли, на который она могла бы указать без приставки «имение Аддамсов». Ни счета, не контролируемого семейными поверенными. Ни карьеры — её занятия искусством, колдовством были «милыми странностями» миссис Аддамс, эксцентричным хобби, финансируемым мужем. Она была шедевром в коллекции Гомеса. Дорогим, любимым, но предметом. И теперь этот предмет был отринут, сломан, выброшен на свалку его же руками. И тогда в эту пустоту хлынули сомнения. Не сегодняшние, а древние, копящиеся годами. А любила ли она его когда-либо? Её ум, отточенный для анализа теперь обратил свою беспощадную точность внутрь. Он препарировал их брак. И под лупой холодного анализа «любовь» распадалась на составляющие: благодарность за спасение от удушающей провинциальной скуки и материнского давления; привычка к его постоянному, театральному обожанию; возбуждение от жизни на грани безумия, которое он предлагал; удобство. Но той огненной, всепоглощающей, пугающей своей интенсивностью страсти… её не было. Никогда. Хестер Фрамп старалась воспитать в Мортише не просто осторожность, а внутреннего надзирателя — жестокого, бдительного, который каждое биение сердца в такт с другой девушкой, каждый порыв нежности, лишённый мужской грубости, клеймил как предательство, как падение, как болезнь.  И это осознание открыло шлюзы для других, ещё более запретных воспоминаний. Ларисса. Её имя обожгло изнутри. Это была не просто подруга с академии. Это было её первое, сокрушительное и глубоко похороненное чувство. Тёплые летние вечера в общей комнате Невермор. Разговоры, в которых время теряло смысл. Случайное соприкосновение босых ног под столом, от которого по всему телу пробегали мурашки. Взгляд, задерживающийся на её губах на секунду дольше, чем следовало. Глупая, сладкая, всепоглощающая ревность к каждому мальчику, который к ней приближался. Это было оно. То самое, настоящее, пугающее, запретное. То, что не укладывалось в материнские схемы, в картину «правильной» жизни, в рамки «стать кем-то». И молодой Мортишей, зажатой между молотом собственных желаний и наковальней материнских догм, это чувство было осознано не как любовь, а как болезнь. Как нечто, что нужно выжечь, выкорчевать, забыть. Гомес стал прижигающим железом. Его брак — ампутацией больной, «неправильной» части её души.  И она, юная Мортиша, ужаснулась себе. Чувства к Лариссе — тёплые, запутанные, сладкие и мучительные — она не исследовала, а затоптала. Не из-за отсутствия смелости, а из-за всепоглощающего, инстинктивного страха стать тем самым «уродством», тем самым «пятном». Гомес Аддамс явился не любовью, а спасением. Бунтом, который мать могла понять. Бунтом против её скучных правил, но не против её фундаментальных законов. Он был мужчиной. Он был богат. Он был эксцентричен, но в рамках дозволенного «странного», а не «порочного». Брак с ним был щитом. Он был громогласным, сумасбродным, оглушительным заявлением миру и матери:  Смотрите. Я нормальная. Я вышла замуж. Я выбрала яркую, но правильную жизнь.  И она поверила в эту легенду сама.  Поверила так искренне, что почти стёрла память о том трепете, что вызывало прикосновение Лариссы. Поверила, что её восхищение сильными, неординарными женщинами — всего лишь эстетическое. Поверила, что чувство опустошённости после шумных вечеринок с Гомесом — просто усталость. Она построила целую личность, целую вселенную на этом фундаменте лжи, выданной за свободу. Теперь этот фундамент лежал в руинах. Гомес оказался не спасителем, а тюремщиком, чья ярость обнажила всю шаткость её положения. Она была не партнёршей, а заложницей. Зависимой не только финансово, но и экзистенциально — её «я» было вплетено в его безумие, и когда его безумие стало чудовищным, её «я» оказалось нечем его заменить. Пустота. Это было не временное чувство. Это был диагноз. Диагноз жизни, прожитой не своей волей, а бегством от страха. И вот озарение, горькое и освобождающее, как первый глоток воздуха после долгого удушья: Она его не любила.  Никогда. Это не была внезапная ненависть. Это было холодное, беспристрастное признание. Она ценила его. Привыкла к нему. Была благодарна ему за спасение от иного кошмара. Играла роль любящей жены с таким самоотречением, что сама в неё поверила. Но любви — той, что сжигает изнутри, что заставляет выбирать человека снова и снова, несмотря на всё, той, что пугала её в отрочестве своей силой и направленностью, — этой любви к Гомесу Аддамсу не было. Никогда. Её брак был не союзом, а пактом о взаимном бегстве: он — от своего прошлого и скуки, она — от самой себя. Теперь, когда пакт расторгнут его жестокостью, она осталась наедине с этой пустотой и с громовым эхом давно подавленных истин. Лежать в постели женщины, которая будила в ней тот самый, запретный, всепоглощающий трепет, было не иронией, а жестокой поэзией судьбы. Элизабет, со своей древней, неоспоримой силой и таким же древним, неоспоримым отвержением правил, была живым воплощением всего, чего Мортиша боялась и к чему тайно стремилась. Выбор Графини в пользу другого был лишь финальным аккордом, подтверждающим её самый глубокий страх: она, Мортиша, недостаточно хороша, недостаточно смела, недостаточно настояща для такой жизни. Для жизни без масок. Понимание, что «это не та жизнь», было не просто сожалением о неудачном браке. Это было признание краха целой стратегии существования. Она поняла, что потратила годы, убегая от призрака материнского осуждения прямо в объятия другой клетки — клетки «нормального», но чужого счастья. И теперь, сидя в руинах, она с ужасом и странной, щемящей надеждой смотрела на обломки своих старых страхов и этот тихий, настойчивый голос своей подлинной природы, который, возможно, уже было слишком поздно слушать. Эта ночь была не просто концом брака. Это была ночь похорон той Мортиши Аддамс, которой никогда по-настоящему не было. А кто проснётся утром — пустая оболочка или кто-то новый, — она не знала. Знало лишь леденящее одиночество и тишина, в которой больше не звучал даже эхо голоса матери — только её собственное, прерывистое, одинокое дыхание.

В другой комнате. 

Графиня Элизабет лежала неподвижно, её тело вытянуто вдоль идеальной линии простыни. Рядом, прильнув к ней всем весом, посапывал Тристан. Его рука, тяжёлая и бесцеремонная в бессознательном состоянии, была перекинута через её талию, пригвождая её к матрасу. Она не отталкивала его, но и не отвечала на это прикосновение. Она не ощущала его тепла; её собственная температура, вечно пониженная, создавала между их кожей незримую, ледяную прослойку. Бессонница не была для неё дискомфортом; это было естественное состояние в те ночи, когда древний разум отказывался отключаться, погружаясь в бесконечный, мучительный анализ собственной вечности. Бессонница.  Старый знакомый. Но сегодняшняя отличалась особым, мучительным качеством. Это был не просто отказ от сна. Но эта ночь была не похожа на другие. Это была была казнь. Каждая минута бодрствования была ударом молота по хрупкому склепу, где она хранила не память, а сами окаменевшие отзвуки чувств. За столетия у неё было всё. Мужчины и женщины. Юные и старые. Страстные и холодные. Покорные и дерзкие. Она перепробовала весь спектр, как гурман, разочарованно пробующий блюда в поисках утраченного вкуса. Каждое новое увлечение было экспериментом: сможет ли этот, вот этот наполнить пустоту? Сможет ли эта страсть, эта ярость, эта преданность или эта дерзость пробудить в ней хоть что-то, что не было бы скукой или холодным любопытством? Вековые поиски, этот бесконечный карнавал лиц и тел, представали перед её внутренним взором не как трофеи, а как доказательства катастрофы.  Правда ли она хочет менять людей, как перчатки? Нет. Она не хотела. Это было следствие. Поиск. Отчаянная, бесконечная проверка гипотезы: «А вдруг в этот раз?» Но с каждым разом гипотеза подтверждалась всё реже.  Мужчины, в конечном счёте, оказывались… пустыми.  Мужчины.  После Валентино — того первого, ослепительного яда, который она, даже спустя столетия, с холодной, клинической точностью диагностировала как нарциссическое насилие и патологическую созависимость, — они превратились в функциональные объекты. Красивые, временами забавные, удобные для оттачивания навыков манипуляции или для простого физического отвлечения. Но их внутренний мир казался ей плоским. Их любовь, их страсть, их гнев — всё было предсказуемо, лишено той бездонной, пугающей сложности, которую она инстинктивно искала. Они были фоном, на котором её вечность тянулась однообразной, позолоченной скукой. Их страсть была слишком простой, их амбиции — слишком мелкими, их души — слишком быстро читаемыми. После Валентино — мужчины перестали быть загадкой. Они стали фоном. И тогда появилась Она.  Рамона Ройал.  Не следующий эксперимент, а землетрясение. С ней не было игры в кошки-мышки, не было изначального расчёта на обладание. Было узнавание. Острое, болезненное, как вправление вывихнутого сустава. С Рамоной она впервые за много веков почувствовала не желание владеть, а жажду со-присутствия. Не просто быть рядом, а существовать в одном эмоциональном и интеллектуальном ритме. Рамона видела не Графиню, не титул, не легенду. Она видела трещины. И вместо того чтобы испугаться или использовать их, она, казалось, тянулась к ним. Для существа, выстроившего свою личность как неприступную крепость, это было одновременно самым соблазнительным и самым страшным предложением в мире. Женщина с огнём в глазах и сталью в голосе. С ней всё было иначе.  Именно с Рамоной рухнула её старая, излюбленная парадигма. Она поняла, что не хочет играть. Не хочет вертеть людьми, наблюдая за реакциями. Не хочет властвовать над умами и сердцами, которые были для неё легко читаемые и с примитивными сюжетами. С Рамоной она хотела перестать играть. Хотела сложить карты, отойти от стола и просто… быть. Быть увиденной без масок. Быть понятой без объяснений. Доверить кому-то не просто тело или тайну, а сам этот зияющий, одинокий внутренний космос, который она носила в себе. И это было именно то, чего она хотела.  Любви.  Не обожания слуги, не страсти новичка, не поклонения от жертвы. А той самой любви, о которой шепчут поэты и которой так боятся бессмертные: взаимной, требующей уязвимости, подразумевающей риск тотального поражения. Она жаждала не власти, а равенства в близости. Не контроля, а доверия. И Рамона взяла этот хрупкий, едва родившийся росток её искренности и растоптала его. Не в порыве гнева, а с холодной, расчётливой жестокостью. Как будто проводила эксперимент: «А что будет, если вогнать кинжал именно сюда?» Предательство было не бытовым, не случайным. Оно было метафизическим. Удар был нанесён не по гордости, а по той самой способности доверять, открываться, желать любви. Рамона доказала ей, что её инстинкты, доведшие её до вершины пищевой цепи, в сфере чувств были губительны. Что её тяга к глубине, к сложности, к узнаванию — это пята, в которую целятся, чтобы убить. Жестоко. Расчетливо. Безжалостно.  Графиня собрала осколки своего сердца. Она собрала себя после той катастрофы. Не просто зализала раны, а перестроила всю внутреннюю архитектуру. Швы, скрепившие её, были сделаны из стали презрения и ледяного отречения. «Никогда больше» — стало не девизом, а физическим законом её души. Женщины продолжали притягивать её, но теперь это влечение было отравлено страхом. Желание защищать, оберегать, изучать их глубину смешивалось с паническим ужасом перед возможностью повторения. Каждая новая симпатия была подобна приближению к пламени обожжённым ребёнком: магнетически и смертельно опасно. В них была глубина, сложность, та самая опасная способность узнавать и быть узнанной. Но это было страшно. Потому что за этим стояло знание: ты можешь снова позволить кому-то подойти так близко, чтобы разрушить тебя изнутри. Ирония была в том, что за все эти века, за всю эту вечность опыта, она так и не разобралась в самой себе. Не поняла, чего хочет на самом деле. Вечность оказалась не синонимом мудрости, а синонимом длительного, болезненного поиска без гарантированного ответа. И теперь была Мортиша. Ведьма. Не очередная яркая игрушка. Не проект для перевоспитания, как Тристан. А землетрясение номер два. Тот же механизм узнавания, та же мучительная тяга к её сложности, к её колючей силе, к её уму, который мог бросить ей вызов. Тот же древний, похоронный зов: «Перестань играть. Будь. Рискни». Но теперь — с поправкой на опыт. Чувства к Мортише были такими же, как к Рамоне, но сильнее, потому что за ними стоял вес осознания. И неизмеримо страшнее. Потому что она знала цену. Знала точную конфигурацию боли, знала звук разбивающегося внутреннего мира. Рисковать теперь значило не просто получить рану, а сознательно позволить разрушить ту хлипкую, но единственную крепость, которую она сумела отстроить на руинах. Ведьма с каримм, слишком умными глазами, с колючей независимостью и своей собственной бездной боли. И чувства, которые она будила в Элизабет, были знакомыми. Сердце, склеенное однажды, боится не просто боли, а окончательного, бесповоротного распада. Оно помнит, как трудно и мучительно было собирать осколки. Её попытка убежать — этот флирт с Тристаном, эта демонстрация безразличия, это изгнание Донована, — была не стратегией, а панической реакцией. Всё это был не расчетливый ход, а истерика загнанного в угол существа. Попытка доказать самой себе, что она всё ещё может выбирать пустое, безопасное, незначительное. Что она всё ещё та, кто вертит, властвует и играет. Но каждая такая попытка была саморазоблачением. Чем больше она старалась увлечься этой пустотой, тем громче звучал в ней голос, шепчущий правду: игра наскучила. Власть — тюрьма. Верчение другими — бег по кругу в золотой клетке. Отдаляясь физически, пытаясь заполнить сердце новым, ярким, но заведомо пустым, она лишь острее чувствовала магнетизм Мортиши. Её отсутствие в этой комнате было громче любого присутствия. Она лежала в обнимку с одним, а её сущность, её вечность, её неразобранный, испуганный внутренний мир был прикован к другой — к той, что сейчас, наверное, тоже не спала в другой комнате, одинокая и так же запутавшаяся. Лежа рядом с дышащим телом, которое ничего для неё не значило, она с леденящей ясностью понимала, что стоит на распутье. Один путь — окончательно похоронить в себе ту часть, что жаждет любви, стать окончательным, безупречным монолитом льда, для которого вечность будет лишь красивым, беззвучным проклятием. Другой — снова подставить горло под лезвие. Рискнуть всем, что осталось от её «я», ради призрачного шанса на то, чего она хотела по-настоящему, но что уже однажды стало орудием её казни. И этот страх выбора парализовал её сильнее, чем любая физическая угроза за всю её долгую жизнь. Потому что это был страх не перед болью, а перед окончательной потерей смысла — либо в ледяной пустоте, либо в новом, возможно, окончательном, крушении. А тихий, настойчивый зов, исходящий из комнаты, где лежала другая одинокая душа, звучал в этой тишине и как приговор, и как единственное возможное спасение. ***

Осталось

…6 дней…

Предрассветный час в лобби был временем гулкой тишины, когда даже стены, казалось, дремали. В эту мёртвую зону вторглась единственная точка напряжения — Гомес Аддамс. Он стоял перед стойкой администратора, его фигура, обычно такая пластичная, была неестественно скованной, будто стянутой невидимыми струнами. Его указательный палец, с механической регулярностью вдавливал маленькую золотую кнопку звонка. Короткий, пронзительный звон резал, звуча не просьбой, а настойчивым, раздражающим требованием. Из-за двери, ведущей в служебное помещение, материализовалась Лиз Тейлор. Она не вошла — она проступила из полумрака, её безупречная ночнушка и маска на глаза для сна,  были единственными чёткими силуэтами в размытом свете ночных бра. Увидев его, она замерла на долю секунды. Её взгляд совершил диагностику: неестественная жёсткость в плечах, скованность челюсти, блеск в глазах, лишённый всякой осмысленности. С ледяным, профессиональным спокойствием, она завершила свой путь и заняла позицию за стойкой. — Что происходит? — голос был низким, ровным, но в нём полностью отсутствовала интонация гостеприимства. Звучал лишь холодный, отстранённый запрос к фактам. Гомес медленно перевёл на неё взгляд. И в этом движении была странная, замедленная театральность. Когда их глаза встретились, Лиз увидела не взгляд Гомеса Аддамса. — Стоит избрать более почтительные интонации, — произнёс он. Голос его изменился. Исчезла хрипотца, сбивчивость, эмоциональная вибрация. Звук стал ровным, бархатистым, но пронизанным лёгкой, ядовитой металлической ноткой. Лиз не отступила. Её реакцией было лишь медленное, преувеличенное приподнимание одной брови. На её бледных, тонких губах застыла тень ухмылки — не испуганной, а усталой, полной глубокого, векового презрения к подобным спектаклям. — О, тысячу извинений, мистер Аддамс, — произнесла она, нарочито растягивая слова, придавая своему голосу фальшиво-сладкую, церемонную окраску. — Чем могу послужить в столь… нетрадиционный для визитов час? — И тут её собственный, всевидящий взгляд, обычно скользящий по поверхности, замер и впился в него. Она увидела. Изменение было не просто психологическим — оно было физиогномическим. Он будто вырастал на глазах, его осанка выпрямлялась, приобретая неестественную выправку. Плечи расправлялись, голова откидывалась чуть назад, меняя центр тяжести. Но главное — лицо. Мягкие, подвижные черты Гомеса как будто затягивались изнутри, становясь резче, угловатее. Мышцы вокруг рта и глаз застыли в неподвижной, холодной маске. А глаза… В них погасло всё. Не осталось ни ярости, ни боли, ни даже безумия в привычном смысле. Они стали плоскими, пустыми и при этом невероятно острыми, сканирующими, лишёнными всякой человеческой эмпатии. В них читалось древнее любопытство и абсолютная, безразличная надменность. Он превращался… нет, он уже был репликой. Живым, дышащим эхом другой сущности. Эхом Джеймса Патрика Марча. Лиз на мгновение опустила взгляд, разорвав этот мучительный контакт. Это не была капитуляция. Это был тактический манёвр, мгновенная внутренняя перезагрузка перед лицом качественно новой, куда более опасной угрозы. Он, будто не замечая её кратковременного замешательства или считая его несущественным, продолжил. Его голос теперь звучал совершенно монотонно, как заученный текст. — Мне требуется продление срока бронирования моего номера. — Его рука, движением, лишённым всякой суетливости и странно элегантным для Гомеса, скользнула во внутренний карман пиджака и извлекла платиновую карту с матовым покрытием. Он положил её на стойку точным, почти бесшумным движением, словно совершая ритуальное подношение. — Ещё на две недели. Как минимум. — Лиз нахмурилась, её лицо стало ещё суровее. Она подняла на него взгляд, уже без тени прежней игры. — А миссис Аддамс? — прямо спросила она, отбросив все условности и титулы. На его губах расползлась улыбка. Обнажение зубов в холодном, безрадостном оскале. Ни один мускул вокруг глаз не дрогнул. — Она — моя супруга, — произнёс он, каждое слово падало с чёткостью. — Само собой разумеется, она остаётся. — Он сделал паузу, достаточную, чтобы улыбка стала чуть шире, более обнажённой и оттого ещё более безжалостной. — Куда же, собственно, ей деться? — Вопрос повис в густой тишине лобби. Он не требовал ответа. Он был утверждением. Констатацией факта абсолютной, неоспоримой собственности и скрытой в ней угрозы — обещанием, что любые попытки изменить этот «факт» будут бессмысленны и жестоко пресечены. Лиз молчала, но в глубине её глаз, позади привычной печали, вспыхнула и погасла искра настоящей тревоги. Тревоги не за себя. За ту, что теперь оказалась заложницей не просто неудачного брака, а в тисках чего-то гораздо более страшного — сущности, которая говорила его голосом, смотрела его глазами, но была бесконечно далека от того человека, которого она когда-то знала, как Гомеса Аддамса.

~~~

Атмосфера в гостиной Уилла Дрейка была сгущённой, смесью дорогого табака и невысказанных намёков. Графиня Элизабет, в чёрном бархате и шелках, была подобна ангелу, наделённому дьявольской жизнью. Её костюм облегал формы с вызывающей точностью, а глубокий вырез был не просто деталью — это была пропасть, заглянув в которую, можно было потерять равновесие. Напротив неё Уилл Дрейк, в безупречном смокинге, казался воплощением светского шика, но в белизне его рубашки и идеальной линии плеч читалась та же тщательная, бдительная выверенность, что и в чертах его лица. Он возлежал на длинном диване, его поза была нарочито расслабленной, но каждый мускул был напряжен. Пальцы его левой руки лениво вращали ножку бокала, где покоилось вино. Элизабет же восседала в кресле напротив, её силуэт чётко вырисовывался на фоне стены. Между ними, на столике, стояла единственная бутылка — красноречивая причина этой встречи. Графиня не просто смотрела на Дрейка — она сканировала его, и в её непроницаемых глазах светилась  некое хищное, интеллектуальное любопытство. Взгляд был игривым лишь на поверхности: в глубине таился холодный расчёт, будто она разгадывала загадку, составленную из его жестов, интонаций, самого дыхания. Уилл отвечал ей своей фирменной, чуть асимметричной улыбкой, но его брови, приподнятые едва заметно, выдавали внутреннее напряжение. — Поделитесь со мной, — начала она, голос был потоком, медленно заполняющим тишину, — что на самом деле привело вас в эти стены? — Дрейк сделал небольшой, раздумчивый глоток и медленно покачал головой. — Причины остаются неизменными с момента нашего первого разговора, — отозвался он, в его суховатом тоне прозвучала лёгкая, но явная усталость от необходимости придерживаться заготовленного сценария. Один уголок её губ дрогнул, а тонкая бровь поползла вверх. — А если я предположу, — произнесла она, намеренно замедляя речь, вкладывая в каждое слово вес, — Что Уилл Дрейк… умирает? — Мужчина замер. Его взгляд, до этого момента игриво-сдержанный, резко заострился, стал плоским и острым. Он коротко, раздражённо цокнул языком, поставил бокал на столик с чуть более громким, чем требовалось, стуком и поднялся. Его движения были резкими, выдавшими скрытую ярость и тревогу. — Вам известно, — бросил он через плечо, подойдя к огромному окну, уставившись в бескрайние виды за стеклом, отгородившись от неё спиной. Элизабет не сдвинулась с места. — Да, — продолжил он после паузы, голос, обычно такой уверенный, приобрёл горький призвук. — Великий Уилл Дрейк смертельно болен. И в свете этого обстоятельства все разговоры СМИ о продолжении рода… теряют всякий смысл. — Тогда она поднялась. Её движение было бесшумным и плавным. Она приблизилась к нему сзади, её руки легли ему на плечи. Прикосновение было не утешительным — оно было утверждающим.  — Нет проблем, которые нельзя было бы обойти, — прошептала она, дыхание коснулось его кожи. В голосе не было сочувствия — лишь констатация факта и скрытое предложение. Он резко развернулся. Их лица оказались в опасной близости. — Сомневаюсь, — парировал он, его взгляд был прямым, честным в своём отчаянии. — Женщины… не входят в сферу моих личных интересов. Это не та слабость…где возможны компромиссы. — Улыбка, тронувшая её губы, была полна древнего, всевидящего знания. — Оставлять такого блестящего наследника, Лаклана, на произвол судьбы… весьма недальновидно, дорогой мой, — произнесла она, в словах звенел намёк, гораздо более глубокий, чем простая забота о ребёнке. Лёгким, но не допускающим возражений движением она взяла его бокал с рук и поступвила на подоконник. Её пальцы обхватили его запястье, она повела его обратно к дивану. Подведя к краю, она мягко, но решительно толкнула его, и он, потеряв равновесие, грузно опустился на поверхность. Не дав ему опомниться, Элизабет уселась ему на бёдра. Её вес был ничтожен, но поза — абсолютно доминирующей. Её пальцы поднялись и взяли его за подбородок, заставив встретиться взглядом. — Я могу предложить удовлетворение для… любого типа желаний, — выдохнула она, в тихом голосе смешалась сладость обещания и угроза разоблачения. — Даже тех, что вы тщательно скрываете от самого себя. — Уилл выпустил из лёгких тяжёлый, сдавленный вздох. В его глазах боролись отторжение, любопытство и что-то ещё, похожее на обречённое признание. — Рядом с вами, — прошептал он, голос дрогнул, — я испытываю ощущения, сходные с теми, что были при… первом поцелуе с мужчиной. — Её улыбка стала ослепительной и безжалостной. Она наклонилась, губы коснулись его. Поцелуй был не страстным, а властным, исследующим его реакцию до мельчайших деталей. Одновременно её колено безжалостно, упёрлось в пах, оказывая точное давление. Она почувствовала мгновенный, судорожный отклик мышц под тканью, непроизвольную, предательскую реакцию тела, вступавшую в противоречие с его словами. И в этот миг абсолютной тишины дверь в гостиную с силой распахнулась, ударившись о стопор. На пороге, залитый светом из коридора, застыл Тристан. Его фигура была напряжена, а взгляд, горящий дикой, собственнической яростью, метался между Элизабет и мужчиной под ней. — Эй, — голос прозвучал грубо, срываясь на хрип, — а это ещё что за? — Он шагнул в комнату. — Кто дал тебе право прикасаться к тому, что принадлежит мне? — Графиня медленно, с преувеличенным, оскорбительным спокойствием, оторвалась от губ Дрейка. Она приблизила свои губы к его уху, шёпот был горячим, влажным и беспощадно констатирующим.  — У тебя встал. Она так же плавно соскользнула с него. Подойдя к столику, она взяла бутылку и свой недопитый бокал. Не оборачиваясь, бросила через плечо, выходя из комнаты, голос прозвучал холодно и властно. — За мной, Тристан. — Прежде чем последовать за ней, тот бросил на Дрейка — того, кто всё ещё сидел на диване с лицом, отражающим смесь шока, замешательства и некоего странного, глубоко запрятанного возбуждения, — долгий, испепеляющий взгляд, полный немого обещания расправы. Он резко развернулся и вышел вслед, оставив Уилла в тишине внезапно опустевшей комнаты, наедине с гулом собственной крови в ушах и двусмысленным, не желающим утихать, физическим отзвуком только что произошедшего.

~~~

Вечер опустился на Кортез густой тяжестью, когда Графиня Элизабет, наконец, переступила порог своего пентхауса. Возвращение было уставшим — её бессмертная сущность, обычно пребывающая в состоянии вечного равновесия, сегодня ощущала тяготение, подобное тому, что испытывают смертные после слишком долгого дня. Это была усталость не тела, а духа, измотанного постоянным бдением, стратегическими манёврами и грузом незавершённых, сложных чувств. Её платье было единственным пятном, движущимся в полумраке гостиной. Воздух здесь был другим — наполненным. Не её привычной, одинокой аурой, а лёгким, едва уловимым шлейфом чужого присутствия. Её взгляд, скользнувший по знакомым очертаниям мебели, наткнулся на островок мягкого, голубоватого света в центре темноты. На большом диване, в позе, одновременно сосредоточенной и уязвимой, сидела Мортиша. Она была погружена в экран ноутбука, её профиль, освещённый холодным свечением, казался высеченным. Брови были слегка сведены, губы поджаты в тонкую линию. Она что-то читала, изучала с такой интенсивностью, что, казалось, отключилась от всего мира. Шум открывающейся двери был бесшумным, но ведьма, обладающая своей особой чуткостью, всё равно вздрогнула. Её голова резко поднялась. Карие глаза, широко распахнутые, встретились с зелеными глазами Графини. В этом мгновенном контакте вспыхнула целая буря: паника, смущение, желание немедленно раствориться, исчезнуть. Движение было инстинктивным, рефлекторным: она потянулась, чтобы захлопнуть крышку ноутбука, и начала подниматься, словно намереваясь уйти. — Сиди. Голос Графини был тихим, но в нём сконцентрировалась вся многовековая власть, сила, не терпящая ослушания. Он не был криком, но Мортиша застыла, её движение прервалось на полпути. Она медленно, будто против воли, опустилась обратно на диван. Её взгляд упал на собственные, скрещённые на коленях руки, пальцы которых судорожно переплелись. Она не смела больше смотреть вверх. Элизабет наблюдала за ней, и в глубине её холодного, аналитического ума что-то дрогнуло. Лёгкая, едва уловимая складка появилась между её идеальными бровями. Это было не просто раздражение от вторжения. Это было нечто более сложное: досада, смешанная с… чем-то вроде укола собственной вины? Она подавила это мгновенное чувство. — Ты вольна считать это пространство… продолжением собственных покоев, — произнесла она,  голос приобрёл более ровный, формальный оттенок, пытаясь навести мосты там, где она сама их разрушила. Она сделала медленный, плавный шаг, другой, обходя диван широкой дугой. Остановившись прямо за спиной ведьмы, Элизабет подняла руки и положила ладони на мягкую спинку дивана. Она не коснулась Мортиши, но её ладони оказались по обе стороны от её головы, создавая невидимую, но ощутимую клетку из своего присутствия. От неё исходила прохлада, и лёгкий, знакомый запах старых духов. — Спасибо, — сорвался с губ Мортиши едва слышный, надтреснутый шёпот. Слово было выдавлено из себя, больше как автоматическая вежливость, чем как искренняя благодарность. В этот момент взгляд Графини, вечно бдительный, невольно скользнул вниз, на экран ноутбука, который еще не успел перейти в спящий режим. На тёмном фоне светился текст открытой вкладки. Элизабет успела прочитать не просто слова, а вопрос. Отчаянный, личный, кричащий о внутреннем смятении. Это была не строчка, а открытая рана на экране. Как отличить глубокую психологическую зависимость от подлинного романтического влечения? Каковы диагностические признаки истинной влюблённости, исключающие созависимость или травматическую привязанность? И в ту же долю секунды, будто обожжённая, Мортиша резко, с глухим щелчком, захлопнула крышку ноутбука, погрузив уголок комнаты в почти полную темноту. Из груди Элизабет вырвался резкий, шипящий выдох — звук, в котором смешались неловкость и что-то ещё, гораздо более близкое к шоку. Этот вопрос, такой клинический, такой отчаянно-аналитичный и в то же время детски-наивный в своей попытке найти в интернете ответ на главную загадку человеческого сердца, пронзил её.— Если будет нужна какая-либо помощь… ты знаешь, где меня найти, — прошептала она,  голос, звучащий прямо над самым ухом ведьмы, приобрёл странную двойственность: в нём по-прежнему звучал привычный стальной приказ, но где-то в самых глубинных обертонах дрожала неуверенная, неузнаваемая нота — не предложения помощи, а чего-то вроде… протянутой руки? Возможности? Не дожидаясь ответа, не решаясь больше смотреть на этот сжавшийся в комок силуэт, она отстранилась. Её руки соскользнули с дивана. Плавно, без единого звука, она развернулась и скользнула в направлении своей спальни.  Но в тишине её собственного сознания, пока она шла, ярко горели те самые слова. Не как забавная или трогательная находка, а как зеркало, внезапно подставленное к её собственной, древней душе. Этот вопрос, заданный потерянной, запутавшейся женщиной, эхом отзывался в её собственном, веками хранимом одиночестве. Он обнажал не только смятение Мортиши. Он указывал пальцем на её собственные, никогда не разрешённые сомнения, на вековой страх перед настоящей близостью, на ту самую «глубокую психологическую зависимость» от игр и власти, которую она так и не решилась назвать своей единственной, вечной травмой.

…5 дней…

Мортиша Аддамс замерла у высокой спинки стула. Её пальцы, нервные, бежали по клавишам ноутбука, одиноко стоявшего на столе. Экран, единственный источник света в погружённой во мрак комнате, отбрасывал на её лицо призрачные тени — бледные отсветы цифрового мира, в котором она теперь отчаянно искала спасение. Она рыскала по сети с отчаянной целеустремлённостью. Поисковая строка пестрела однообразными, навязчивыми запросами, каждый из которых был беззвучным криком в пустоту: «История отеля «Кортез», скандалы, исчезновения» «Проклятие Кортез, документальные свидетельства» «Одержимость, психическое влияние места, старые здания» «Как изгнать сущность, вселившуюся в человека, реальные методы» Каждый новый клик открывал либо гладкие, бесполезные туристические статьи, либо глухие лабиринты фанатских форумов, наполненные бредом и домыслами. Ничего. Ни намёка на твёрдую, осязаемую правду о той тьме, что захватила её мужа. Чувство полного, унизительного бессилия подкатывало к горлу, горькое и удушливое. Единственной тонкой нитью, прорезавшей этот мрак, была мысль о матери. Хестер Фрамп — с её безжалостным, аналитическим умом и личными архивами запретных знаний, — возможно, знала что-то. Возможно, у неё был доступ к тем самым свидетельствам или устным преданиям, которые никогда не попадут в публичный интернет. Впервые в жизни всезнающая, осуждающая мать казалась Мортише не угрозой, а возможным — и, страшно подумать, единственным — спасительным якорем. Она тяжело выдохнула и закрыла глаза, пытаясь подавить панику. И тогда пришла другая мысль — простая и соблазнительная: «А может, просто… уехать? Собрать вещи, сесть в машину и исчезнуть. Вернуться назад, в нормальный мир. Подальше от этих давящих стен, от него, от этой проклятой Графини, от всего этого нарастающего кошмара». Инстинкт самосохранения, долго дремавший под толстыми слоями супружеского долга, привычки и смутного страха, на мгновение взревел внутри неё с первобытной силой. Это было решение. Примитивное, трусливое, но всё же выход. Оно требовало одного — средств. Денег. С новой, хрупкой решимостью она переместила курсор. Закрыла десятки вкладок и напрямую, в строке браузера, набрала адрес онлайн-банка. Страница загружалась мучительно долго. Полоска индикатора ползла мучительно долго. Затем — ослепительная белизна. Сухое, безликое сообщение: «Ошибка соединения. Пожалуйста, попробуйте позже». Приложение закрылось. Мортиша нахмурилась. Лёгкое раздражение сменилось смутной тревогой. «Сбой сети», — механически подумала она и повторила попытку. Та же медленная загрузка, та же белая пустота и то же лаконичное сообщение об ошибке. Тревога стала плотнее и острее. Она отложила ноутбук в сторону и потянулась к смартфону, лежавший рядом. Пальцы, уже чуть заметно дрожавшие, нашли иконку банковского приложения. Короткое нажатие. Загрузка. И… крах. Приложение на телефоне бесшумно схлопнулось, выбросив её обратно на главный экран. Теперь тревога переросла в холодный, липкий страх, медленно поползший от основания черепа вниз по позвоночнику. Она вручную, с предельной точностью, набрала номер горячей линии банка. В трубке зазвучали длинные, монотонные гудки, каждый из которых казался отсчётом секунд до неотвратимого финала. Наконец, щелчок соединения, и голос на другом конце — отшлифованный, профессионально-сладкий. — Добрый день, Миссис Аддамс. Чем могу помочь? — Добрый день, — голос Мортиши прозвучал удивительно ровно, хотя внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. — У меня проблема — не могу получить доступ к онлайн-банку ни с ноутбука, ни с телефона. Приложения закрываются, сайт не загружается. В чём может быть причина? — Понимаю Вас. Сейчас все проверю. Одну минуту, пожалуйста. Наступила тишина. Не полная, а наполненная фоном далёкой жизни: щелчками чужих клавиатур, приглушёнными обрывками фраз операторов — звуками нормального, упорядоченного мира, который внезапно и окончательно стал для неё недосягаем. Минута. Две. Каждая секунда отстукивала в её висках мерный ритм. Голос вернулся. И в его интонации что-то изменилось. Исчезла подготовленная, сервисная теплота. Осталась лишь осторожная нейтральность, бесцветная и неодушевлённая.— Миссис Аддамс, доступ ко всем Вашим счетам, включая совместные и индивидуальные, был дистанционно заблокирован сегодня на основании запроса… — небольшая, но красноречивая пауза, будто оператор перечитывала имя, чтобы не ошибиться в произношении, — …мистера Гомеса Аддамса. В соответствии с его правами как владельца и на основании действующей доверенности. Для снятия ограничений или получения детальных разъяснений Вам потребуется… личное обращение непосредственно к мистеру Аддамсу либо предоставление нашим юридическим службам соответствующих документов, оспаривающих данное распоряжение. — Слова повисли в молчании и внезапно обрушились на неё всей своей сокрушительной тяжестью. Мортиша не расслышала, что было сказано дальше. Её пальцы внезапно разжались, и телефон выскользнул из руки, глухо ударившись о узорчатую ткань ковра. Она, кажется, перестала дышать.  «Уехать» было уже нельзя.  Сама возможность, сама мысль об этом была у неё украдена. Он — или то, что теперь носило его облик, — отнял у неё не только мужа. Он методично отнял почву под ногами, воздух для дыхания, само право на движение. Он загнал её в угол не эмоциональным насилием, а расчётливым актом финансового удушения, жестокостью, облечённой в безупречные юридические формулировки. Клетка, в которую она попала, оказалась выкована из титановых сплавов бездушного права. И единственный ключ от неё теперь лежал в руках существа, для которого человеческие понятия больше ничего не значили.

~~~

— Ты же понимаешь, что я не способна туда забраться? — голос, сорвавшийся в визгливый вопль, пронзил пространство, не оставляя места тишине. — В её пентхаус. Я не могу даже приблизиться к порогу. Меня вышвыривает, как щенка. — Гомес стоял напротив, его преображение теперь, в полный рост, казалось не просто странным, а откровенно чуждым. Он визуально вытянулся, его силуэт приобрёл готическую, устремлённую вверх, стройность, лишённую прежней привычной массивности. Но дело было не только в росте. Его лицо, всегда выражавшее бурю чувств, теперь напоминало маску, — черты заострились, скулы проступили резче, а кожа стала неестественно гладкой, будто лишённой пор. Исчезла мягкость, живость. Даже его физическая форма претерпела перемену: крепкая, полная жизненной силы фигура словно усохла, освободившись от всего лишнего, чтобы обнажить сухую, жилистую мускулатуру, которая двигалась под одеждой с новой грацией. Всё в нём дышало силой, и он смотрел на Салли не как на сообщницу, а как на что-то неисправимое. Женщина, вечно растворяющаяся в собственных слезах, казалась теперь воплощением беспомощного хаоса перед этой отлаженной, бездушной машиной. — Что же тебя, собственно, останавливает, милая? — Голос был ровным, почти сладким, но в нём не было ни капли тепла. Он медленно двинулся с места, начав описывать вокруг неё неторопливую дугу. Каждый его шаг был бесшумен и точен. — Мне необходимы глаза в той комнате. Мне нужно знать, о чём думает, что планирует моя жена… — Он сделал паузу, замер, рассматривая её сбоку. Взгляд его был аналитическим, изучающим. — А я, к несчастью, лишён этой возможности, ибо… — Ибо твоя драгоценная жена не выходит из покоев этой шлюхи, — перебила Салли. Её голос, только что дрожащий от истерики, внезапно стал низким, чистым и пронзительно-чётким. Всё нытье испарилось, обнажив стальной стержень давней, выдержанной в темноте, злобы. — Она заперлась там крепче, чем в сейфе. И твои новые… таланты, — она ядовито растянула слово, — на этот порог не распространяются. — Она развернулась к нему всем своим телом, сделав один решительный шаг вперёд. Слёзы на её щеках ещё не высохли, но глаза горели холодным, насмешливым огнём. — Ты строил из себя царя. Сулил, что будешь играть с её нервами неделю, день за днём запугивая нашу очаровательную ведьмочку. — Её тон сменился, став тише, интимнее и оттого еще более ядовитым. — А на деле? Ты просто любуешься на себя в зеркале.  — Её взгляд, унизительно-медленный, совершил путь от его безупречно начищенных оксфордов вверх, по новой, идеально сидящей одежде, к лицу, в котором не осталось и тени знакомого Гомеса. В этом осмотре было не просто пренебрежение — в нём читалась откровенная брезгливость, как при виде чего-то отвратительно-пресмыкающегося. Гомес, застигнутый этим внезапным, безжалостным натиском, отступил. Всего на полшага. Но этот рефлекторный жест, этот инстинктивный отпор от её правды, был красноречивее любой тирады. Он выдал его с головой. Салли позволила тягостной паузе повиснуть в воздухе, наслаждаясь его молчаливым признанием поражения. А затем, выдохнула одно слово. Одно-единственное, грубое, уличное и точное.  — Пиздабол. И прежде чем в его глазах — этих глазах, ставших чужими, — успела вспыхнуть настоящая, неконтролируемая ярость, её фигура дрогнула. Контуры поплыли, цвета растворились. Она просто перестала быть. В воздухе осталось лишь лёгкое движение пылинок. 

~~~

Мортиша медленно спустилась по лестнице в полупустой бар, её шаги были неслышны в тишине, что царила в отеле. За стойкой, уткнувшись в документы, сидел Уилл Дрейк. Рядом с ним, облокотившись о столешницу, стояла Лиз Тейлор — она что-то рассказывала, жестикулируя изящной рукой.  Первой присутствие ведьмы уловила именно она. Оборвав свою фразу на полуслове и повернув голову, её пронзительный, всё замечающий взгляд скользнул по фигуре женщины, будто читая невидимые строки отчаяния, выбитые на её ссутуленных плечах и в потухших глазах. Лиз молча сжала губы, и в уголке её рта дрогнула тень чего-то похожего на жалость, немедленно спрятанная под маской хозяйственной суровости. Вслед за ней оторвался от бумаг и Уилл Дрейк. Увидев Мортишу, он отложил все в сторону, и его обычно сосредоточенное, слегка отстранённое лицо озарила спокойная, располагающая улыбка — не та, что он использовал на деловых встречах, а более простая. Мортиша, движимая автоматической вежливостью, попыталась ответить тем же, но её губы лишь дрогнули, нарисовав на лице безжизненную маску улыбки. Она опустилась на высокий барный стул рядом, её движения были лишёнными энергии. Глубоко вздохнув, она собралась с духом, чтобы произнести единственную, ясную мысль, крутившуюся в голове — заказать самый крепкий напиток, какой только найдётся в этом отеле, что-то, способное на время выжечь внутреннюю пустоту. Но её губы лишь приоткрылись. — Нет уж, дорогая, — голос Лиз прозвучал твёрдо, перекрывая тишину. Она выпрямилась во весь рост, скрестив руки на груди. — Со мной ты в запой не пустишься. Это я тебе гарантирую. — Её взгляд, внимательный и оценивающий, обшарил лицо Мортиши, будто ища следы уже начавшегося падения. — Сиди спокойно. Я лучше принесу тебе чего-нибудь поесть. Тебе это сейчас нужнее. — Не оставив пространства для возражений, она развернулась и направилась к двери, ведущей на кухню, её плавная, уверенная походка не допускала сомнений в правильности принятого решения. Уилл Дрейк тихо усмехнулся, глядя ей вслед, а затем его внимание полностью вернулось к Мортише. Вся легкомысленность исчезла с его лица, уступив место тихому, сосредоточенному участию. — Всё в порядке, миссис Аддамс? — спросил он, понизив голос до доверительного шёпота. Она с трудом повернула к нему голову, словно каждое движение давалось с усилием, и кивнула. — Всё хорошо, — голос прозвучал глухо, без интонаций, явно противореча произнесённым словам. — Спасибо. — Он нахмурился, его пальцы начали водить по краю пустого бокала, оставляя на стекле невидимые узоры. Помолчав, он наклонился немного ближе. — Знаете, давайте встретимся завтра. Днём, вне этих стен, — произнёс он так тихо, что слова едва долетали до неё. В его взгляде читалось не праздное любопытство, а странное, интуитивное понимание её состояния. — Я чувствую, когда душа тоскует в одиночестве. Не стоит прятаться от мира. — Уловив её настороженный взгляд, он мягко добавил. — Мы просто отвлечёмся. Вам даже не обязательно будет говорить. Я отличный слушатель, даже когда царит тишина. — Она смотрела на него, и в глубине её глаз, ещё недавно таких пустых, затеплилась слабая, неуверенная искорка — не доверия, а отчаянной надежды на передышку, на глоток обычной жизни. Не говоря больше ни слова, он достал из внутреннего кармана пиджака свой телефон, разблокировал его и, открыв новую запись в контактах, молча протянул устройство.— Оставьте номер. На всякий случай. — Она, почти на автомате взяла гаджет. Пальцы дрожали, пока она набирала цифры. Закончив, она вернула телефон обратно. Уилл даже не взглянул на экран. Вместо этого он сразу нажал кнопку вызова. На барной стойке тихо загудел и завибрировал её телефон, экран которого вспыхнул светом уведомления. Уилл улыбнулся. — Перепроверил.— пояснил он. И она рассмеялась. Коротко, сдержанно, но это был первый за много дней искренний, непроизвольный звук, сорвавшийся с её губ. Он казался чужим даже ей самой, но на мгновение растопил лёд в её взгляде.Именно в этот момент из сумрака холла, возникла она. Графиня. Её бледные, изящные руки в чёрных кружевных перчатках легли на плечи Уилла Дрейка с непринуждённой, но безошибочно демонстративной нежностью. — Пойдём, милый? — голос, низкий и бархатистый, прозвучал как ласковый приказ. Уилл даже не вздрогнул. Его улыбка лишь слегка сменила оттенок, став более игривой. Он повернул голову, чтобы встретиться с её взглядом. — Конечно. — Его глаза на мгновение метнулись к Мортише. Та уже не смотрела на него. Её взгляд, застывший, был прикован к безупречному лицу Элизабет. И Графиня, почувствовав тяжесть этого взгляда, медленно, с равнодушием, повернула голову в её сторону. Их взгляды скрестились. Воздух в баре, казалось, электризовался, наполнившись невысказанной историей, вдечением и безмолвным вызовом. Ни слова не было произнесено, но в этой вспышке молчаливого контакта передалось всё: знание, бездна векового одиночества и свежая, жгучая боль человеческой потери. И обе женщины, словно обожжённые одним и тем же невидимым пламенем, резко, почти синхронно, отвели глаза в разные стороны. Уилл Дрейк, замерший в центре этого немого противостояния, едва заметно приподнял бровь. Он уловил напряжение, витавшее в воздухе, но в следующее же мгновение его лицо вновь стало гладким и непроницаемо-вежливым. Он плавно поднялся со стула, взяв свои бумаги и поправив складки на пиджаке. — До встречи, миссис Аддамс, — произнёс он, кивая ей на прощание. В его тоне теперь сквозила лёгкая, едва уловимая осторожность. Мортиша лишь молча кивнула в ответ.

...4 дня…

На улице стояло жаркое лето. Солнце заливало парк. Воздух был сладковатым от запаха нагретой хвои, скошенной травы и тяжёлого аромата цветущих лип. Тишину нарушал лишь отдалённый гул города. В этом ухоженном, почти пустом парке на окраине, казалось, будто само время замедлило свой бег.  Мортиша Аддамс, выйдя из прохладного салона машины, на мгновение ослеплённо зажмурилась. Она медленно вдохнула полной грудью. Воздух обжёг лёгкие непривычной теплотой и чистотой, вытесняя воспоминание о затхлой, вечно сумеречной атмосфере отеля. Она чувствовала, как тепло мягко ложится на её плечи, заставляя мурашки пробегать по коже, и как каменная глыба, давившая на грудную клетку, наконец-то сдвигается, позволяя расправиться рёбрам. Они зашагали по главной аллее, усыпанной мелким гравием. Тишина между ними не была напряжённой: она была естественной и наполненной — пением птиц, шелестом листьев на лёгком ветру, собственными ритмичными шагами. Мортиша позволила взгляду свободно блуждать, отдыхая на бескрайней лужайке, на зеркальной глади пруда, в которой отражалось безоблачное небо. Это был не просто вид. Это было лекарство. Идиллическую тишину нарушил Уилл Дрейк. Он слегка замедлил шаг, заметив в тени нарядную белую стойку с полосатым красно-белым зонтиком. Под ним, за стеклянной витриной, переливались всеми цветами радуги горки итальянского мороженого. — Не соблазнитесь, миссис Аддамс? — спросил он, оборачиваясь к ней. В его голосе звучала лёгкая, беззаботная интонация, словно он предлагал не мороженое, а маленькое, радостное приключение. Мортиша остановилась, ошеломлённая. Её взгляд метнулся от его улыбки к стойке и обратно. На её лице, только начавшем оттаивать под солнцем, снова пробежала тень. Невинный порыв натолкнулся на суровую, унизительную преграду. — Я… боюсь, сейчас не могу себе этого позволить, — выдавила она, отвернувшись и уставившись в гравий у своих ног. Слова обжигали горло горечью стыда. — У меня в данный момент… определенные трудности с финансами. — Признаться в этом вслух, постороннему человеку было невыносимо. Уилл тихонько фыркнул. Звук был не насмешкой, а скорее лёгким, снисходительным отмахиванием от чепухи.  Она резко подняла на него глаза, и в её взгляде читался немой вопрос, смешанный с уязвлённой гордостью. — Миссис Аддамс, — мягко сказал он, с лёгким, почти извиняющимся пожатием плеч. — В такой день и в таком месте доллары и центы — последнее, о чём стоит думать. — Не дожидаясь дальнейших протестов, он изящно согнул руку в локте, предлагая ей опору. Жест был старомодным, галантным, но в его простоте была тактичность — он давал ей выбор, возможность принять или отвергнуть эту маленькую поддержку. Мортиша заколебалась. Её пальцы неуверенно вплелись в сгиб его локтя, найдя не столько физическую, сколько психологическую опору. Уловив это, Уилл позволил себе лёгкую, одобрительную улыбку, и они неторопливо направились к стойке. Продавец, сонный мужчина, лениво наблюдал за их приближением. — Что для вас, синьора? — тихо переформулировал вопрос Уилл, склоняясь к Мортише. Она инстинктивно прижалась к его руке чуть сильнее. — Шоколадное, — выдохнула она почти шёпотом. Однако её взгляд, против её воли, на миг заскользил к соседнему контейнеру, где алым самоцветом сверкала вишнёвая масса. Уилл едва заметно кивнул, уловив этот мимолётный интерес. — В рожок или в вафельный стакан? — отрывисто, без особой любезности, спросил продавец, переводя взгляд с Уилла на Мортишу. Она смущённо потупилась. Внезапно она почувствовала себя не взрослой женщиной, а маленькой девочкой, застигнутой врасплох за сокровенным и наивным желанием. — В стаканчик, пожалуйста, — прошептала она, ощущая, как жар стыда разливается по её щекам. — Два шарика в один стакан, — тут же, ровным, деловым тоном, распорядился Дрейк. — Шоколад и вишня. — Мортиша резко повернула к нему голову. Её глаза, широко раскрытые, выражали целую бурю эмоций — изумление, смущение, неловкость и глубинную, детскую благодарность. Он встретил её взгляд, и в его глазах светилась тихая, понимающая усмешка. — С научной точки зрения, сахар стимулирует выьрос дофамина, — заявил он с нарочитой серьёзностью. — А два вкуса — это двойная порция… э-э… хорошего самочувствия. — Он снова пожал плечами, на этот раз с игривой небрежностью. — В конце концов, вы уже поднимаете мне настроение одним своим присутствием. Я всего лишь отвечаю взаимностью, согласно законам социального обмена. — От этих слов, от всей абсурдной, трогательной и бесконечно доброй ситуации, из глубины её души вырвался сдавленный, хрипловатый звук. Это было нечто среднее между счастливым вздохом и сдержанным смешком. Он прозвучал неуверенно, робко, но был абсолютно искренним. И в этот миг, с прохладным картонным стаканчиком в руке, с первыми тающими на языке сладкими нотами шоколада и терпкой вишни, неподъёмная тяжесть на её сердце не исчезла, но отступила, уступив место крошечному, тёплому островку простого человеческого счастья.

~~~

Тишина в покоях Графини обладала иной плотностью — не той, что давила в остальных залах, а бархатной. Она обволакивала, создавая иллюзию изоляции от всего мира. Элизабет сейчас казалась уменьшившейся, съежившейся. Ее спина, всегда прямая, сгорбилась под невидимой тяжестью, а пальцы, обычно изящные и властные, лежали на коленях беспомощными, подрагивающими прутиками. Рядом, в пространстве этой тишины, Лиз Тейлор существовала иначе. Она не просто занимала место — она заполняла собой пустоту, излучая молчаливое, непоколебимое спокойствие. Ее присутствие было теплым якорем в этом море ледяной неуверенности. Она взяла руки Элизабет в свои — сильные, умелые руки, знавшие и тяжесть работы, и нежность прикосновения. Ее ладони, шершавые и настоящие, обхватили ледяные пальцы Графини, пытаясь не просто согреть кожу, а передать через эту точку контакта нечто большее: простую, безусловную поддержку, не требующую разговоров. — Лиз… я не знаю, что мне делать. — Голос Элизабет был скорее трещиной в ее привычной маске. Он вырвался тихо, сорвавшись с губ с усилием, будто она стыдилась самого звука собственной слабости. В нем не было и тени той сладкоц, звенящей насмешки, что обычно окрашивала каждое ее слово. Только растерянность, такая глубокая и изнуряющая, что казалось, она накапливалась веками, и вот теперь, хлынула наружу, смывая все защитные покровы. Лиз наклонилась, не нарушая тишины, а лишь уплотняя ее вокруг них. — Что случилось, милая? — шепот был похож на прикосновение. — Расскажи мне. — Элизабет подняла глаза. И Лиз, отложив все свои представления о Графине, увидела перед собой женщину. Увидела то, что, возможно, скрывалось за маской столетиями. Взгляд Элизабет, всегда отточенный до остроты, сейчас был расфокусированным, туманным, словно она смотрела не на собеседницу, а сквозь нее, в какую-то внутреннюю, пугающую пустоту. В глубине ее зрачков плескалась немыслимая, почти детская беспомощность. Она была потеряна. — Мне кажется… — начала она и резко оборвала, сжав губы в тонкую, белую нить. Словно само произнесение следующей мысли было актом капитуляции, признанием поражения в войне с самой собой. Лиз не торопила. Она не требовала. Она лишь позволила своему выражению лица стать еще мягче, а теплоте своих рук — еще более настойчивой. Осторожно высвободив одну ладонь, она положила ее на плечо Элизабет. Под тончайшим кружевом платья она ощутила не просто напряжение, а окаменелость. Мышцы были зажаты так, словно вся ее сущность превратилась в одну сплошную судорогу, готовую разорвать хрупкую оболочку из плоти. — Всё в порядке, дорогая, — повторила Лиз, в голосе зазвучала та редкая, безоговорочная твердость, что не оставляет места для сомнений. — Ты можешь доверить мне любое свое «кажется». Я никуда не уйду. — Элизабет отвела глаза, и в этом движении была не гордость, а стыд. Мучительный, жгучий стыд за свою слабость. Она медленно, с видимым внутренним сопротивлением, выскользнула из объятия рук, будто это тепло было для нее слишком обжигающим. Сгорбившись еще сильнее, она уткнула лицо в ладони. Ее пальцы впились в кожу висков, сминая безупречную укладку. Она провела руками по лицу, на бледной коже остались два смазанных, темных следа — размазанная тушь. Она боролась с признанием, как с приступом физической тошноты. Это чувство казалось ей не просто уязвимостью — оно было крахом всего ее мифа. Отрицанием ее холодной вечности, ее отъединенности от жалкой человеческой участи, ее самодостаточности. — Мне кажется… она мне нравится. Слишком, — фраза вырвалась сдавленным стоном, выдохом после долгого удушья, когда легкие наконец наполняются воздухом, и это причиняет боль. Лиз не вздрогнула. Ее лицо не исказилось от удивления. Лишь в глубине ее внимательных глаз что-то сместилось, сфокусировалось, словно она наконец увидела ядро давно зревшего конфликта. Она без слов, плавно и неотвратимо, сократила расстояние между ними, так что их колени почти соприкоснулись. Ее рука легла на спину Элизабет, и начала медленно, ритмично водить ладонью между лопаток. Движение было бесконечно терпеливым, умиротворяющим, успокаивающий не тело, а самую душу. — О ком ты? — ее вопрос прозвучал так же мягко, но теперь в нем не было вопросительной интонации в привычном смысле. Это был ключ, предложенный для того, чтобы отпереть дверь, которую она и так уже видела приоткрытой. В ее тоне читалась лишь абсолютная готовность услышать, принять и не осудить. Элизабет повернула к ней лицо. И Лиз увидела то, что, возможно, не видел никто и никогда. Слезы. Настоящие, не служащие манипуляции или эффекту. Они стояли в ее глазах, не стекая, а лишь делая взгляд непостижимо глубоким, влажным и пронзительно печальным. Ее губы, всегда поджатые в знакомую, надменную складку воли, сейчас были мягкими, слегка приоткрытыми от сдерживаемой дрожи. Эта дрожь, предательская и неуправляемая, выдавала все ее внутреннее смятение, весь ужас перед собственным чувством. — О Мортише, — прошептала Графиня. И в этом имени, вылетевшем на разбитом шепоте, прозвучала целая вселенная эмоций. Боль от невозможности. Страх быть отвергнутой. И странная, щемящая, совершенно новая для нее нежность, которая жгла изнутри сильнее любого пламени. На лице Лиз Тейлор медленно расцвела улыбка. Она была лишена даже тени изумления. В ней было лишь глубокое, бездонное понимание, будто она лишь подтверждала истину, известную ей задолго до этого признания. — Тогда тебе стоит дать этому шанс, — тихо произнесла она.  Каждое слово было отчеканено. — Рискнуть. — Элизабет фыркнула — коротким, сухим, горьким звуком, в котором не было ни капли веселья. Она резко отвернулась, снова отрицательно качая головой, словно отгоняя от себя наваждение, глупую, опасную иллюзию. — Это бессмысленно, — ее голос, пытаясь обрести твердость, лишь надломился на последнем слоге. — Она… она вся принадлежит Гомесу. Ее мысли, само биение ее сердца — всё там. Ее мир вращается вокруг него. — На последних словах голос дрогнул, сорвался в хрипоту. В порыве отчаяния она сжала руки в кулаки с такой силой, что острые ногти впились в ладони, оставляя на бледной коже красные, болезненные полумесяцы. Это был жест самонаказания, попытка физической болью заглушить душевную. Но Лиз не отступила. Она не позволила ей спрятаться. Мягко, но с непререкаемой внутренней силой, она взяла Элизабет за подбородок и повернула ее лицо к себе. Ее пальцы были теплыми и твердыми.  — Слушай меня, — сказала Тейлор, в голосе зазвучали редкие, почти материнские ноты — не сюсюкающие, а полные суровой, защищающей правды. — Это то, в чем ты убедила саму себя, чтобы не подпускать близко? — Она сделала паузу, позволяя вопросу проникнуть в самое нутро. — Или это то, что она тебе сказала — прямо, глядя в глаза?

~~~

Разговор с Уиллом Дрейком стал тихой, уютной бухтой в непрекращающемся шторме ее существования. Они погрузились в обсуждение эскизов и планов так глубоко, что реальность отеля — его скрипучие полы и тени в углах — отступила, растворилась в практичных фразах и обещаниях нормальности. Поднявшись по лестнице почти беззвучно, увлеченные беседой, они оказались на пустом этаже прямо под пентхаусом, в зоне неестественной, давящей тишины. Прощальный кивок Уилла, его удаляющиеся шаги по мягкому ковру — всё это казалось последним отсветом здравомыслия, прежде чем дверь в его апартаменты мягко закрылась, оставив Мортишу одну в прохладном полумраке коридора. Воздух здесь был спертым. Она сделала шаг к лифту, ее рука, привычная и автоматическая, потянулась к кнопке. В этот миг пространство вокруг неё взорвалось молчаливым насилием. Из тени, растворившейся у стены, вырвалась живая хватка. Железная, безжалостная рука впилась ей в плечо, пальцы вдавились в мышцы и кость с такой силой, что по телу пронзила короткая, яркая вспышка боли. Её резко, с нечеловеческой лёгкостью, развернуло и швырнуло спиной в шершавую поверхность стены. Удар о штукатурку отозвался в тишине глухим, костным стуком, выбив из легких короткий, обрывивый выдох. Перед ней материализовалось лицо. Черты Гомеса, но будто высеченные — резкие, лишенные привычной мягкой хаотичности. Его улыбка была острым лезвием, впивающимся в душу. — Ну, здравствуй, cara mia, — прозвучал голос. Он был сладким и ядовитым. Это была пародия на нежность, изуродованная чуждой, бездушной целью. Мортиша замерла, пригвожденная к стене не только его хваткой, но и ужасом от его глаз. В них не осталось ни искры того безумного, но родного огня, что всегда был в его взгляде. Там горел ровный, мертвенный, расчетливый свет чужого разума, смотрящего на нее не как на жену, а как на объект, на препятствие, на добычу. — Что… что с тобой? — вырвалось шепотом, полным не столько страха, сколько отчаянного недоумения. Ее пальцы судорожно сомкнулись вокруг его запястья, пытаясь отодрать эту тиски, но мышцы под тонкой тканью рубашки были тверды. — Со мной? — Он медленно, с наслаждением садиста, растянул слог, наклоняясь так близко, что она ощутила холод его дыхания на своей коже. — Со мной, наконец-то, всё замечательно. И у меня теперь есть цель. — Он надавил всем телом, вжимая ее в стену с такой силой, что ребра заныли, а в глазах помутнело от нехватки воздуха. — Чего ты хочешь? — прошипела она, в тонетуже плескалась бездонная, черная яма отчаяния. — Ты пойдёшь со мной… — его шепот обволок ее, губы едва не коснулись мочки уха, а следующее слово прозвучало как приговор, выжженное раскаленным железом прямо в сознание. — …женушка. — И в этот миг на него обрушилось возмездие. Не звук, не крик, а внезапная, сокрушительная тяжесть, свалившаяся на его спину и плечи. Три бледных, почти светящихся в полумраке фигурки облепили его, как цепкие, молчаливые тени. Дети. Их маленькие, но невероятно сильные руки впились в него с холодной, безэмоциональной решимостью, парализуя движение. Под совокупным весом и абсолютной неожиданностью атаки Гомес пошатнулся. Его железная хватка дрогнула, ослабла на долю, решающую долю секунды. С глухим, мягким стуком, который поглотил густой ковер, он рухнул на пол, спутавшись в конечностях маленьких захватчиков. — Проклятые выродки! — его хриплый рык был полон чистой, бессильной ненависти. Он дергался, пытаясь сбросить их, но они держались с пугающей, неестественной силой. Они не кусались, не царапались — они просто удерживали, холодно и методично, как хорошо обученный отряд. Мортиша, задыхаясь, оттолкнулась от стены. Адреналин пенился в крови, стуча в висках бешеным барабаном, но где-то в глубине сознания возникла странная ясность. Она смотрела на эту картину: ее муж, изуродованный чужеродной волей, бьющийся в тисках бледных, бесстрастных детей. И это зрелище отступило на второй план перед смыслом, который медленно прорастал в ее душе. Самый младший, обхвативший ногу Гомеса, поднял на Мортишу свой бездонный, лишенный детского блеска взгляд. Его голос прозвучал четко, холодно, как устав, заученный наизусть. — Мама сказала, — отчеканил он, — что ведьму может трогать только она. — Слова ударили в нее, но не страхом, а чем-то иным — волной такого жгучего, такого всепоглощающего трепета, от которого перехватило дыхание сильнее, чем от грубой силы Гомеса. Это не было просто вмешательством. Это был акт величайшего, безапелляционного присвоения. Элизабет не просто защитила — она установила закон. Она провела незримую, но непреложную границу собственности, и эта граница проходила прямо через Мортишу. «Может трогать только она». Фраза прожигала мозг, переворачивая все с ног на голову, превращая ужас в нечто темное, щекочущее и запретно-сладостное. — Только попробуй сделать это снова, — раздался рядом другой голос, хрипловатый и низкий для ребенка. Девочка с пепельными волосами не сводила с Гомеса своего черного взгляда, и в ее тихом тоне звучало обещание, лишенное всякой детскости, — обещание тихой, неумолимой расправы. Пронзительный, механический звонок лифта рассек напряженный воздух, вернув Мортишу в реальность физического мира. Двери разъехались с мягким шипением, предлагая убежище, побег. Она сделала шаг назад, движения были будто заученными. Бросив последний взгляд на коридор, она увидела Гомеса, его лицо, искаженное гримасой первобытной ярости, его немые крики, заглушаемые ковром, и трех маленьких стражей, держащих его с леденящим душу, абсолютным спокойствием. Их бледные лица были сосредоточенны и пусты. Она шагнула в кабину. Сталь дверей начала сходиться, медленно отсекая бурлящий в коридоре кошмар. Последнее, что она успела увидеть в сужающейся щели, — это три призрачные фигурки и взгляд того, кто носил лицо ее мужа. Взгляд, полный такой лютой, всесжигающей ненависти, что она была направлена не только на детей, но и пронизывала сталь, устремляясь прямо на нее. Но в гулкой, звенящей тишине опускающейся кабины, в такт тяжелым ударам ее сердца, стучала только одна фраза, навязчивая и всепоглощающая. Она повторялась снова и снова, обрастая жаркими, трепетными смыслами, превращая ужас в странное, темное предвкушение: «…может трогать только она». Только она. Закон был провозглашен. И Мортиша, затаив дыхание, уже не знала, что страшнее — гнев захватчика в облике мужа или абсолютная власть той, что издала этот приказ.

…3 дня…

Роскошный лимузин бесшумно отплыл от отеля. Элизабет, откинувшись на заднем сиденье, неотрывно наблюдала в тонированное стекло. Мрачный, устремлённый в небо силуэт её многовековой крепости сначала медленно съёжился, затем растворился в хаотичной панораме города, пока, наконец, не исчез из поля зрения за поворотом. И в тот миг, когда последнее окно скрылось из виду, в глубине её существа, там, где обычно царила лишь вечная, неподвижная мерзлота, что-то болезненно сжалось. Это было незнакомое, тягостное ощущение — плотный комок тревоги, неясного предчувствия, от которого веяло древним, почти забытым страхом. Она отвыкла от подобных вибраций души, разучилась давать им имена, но эта была настолько интенсивной, так физически ощутимой, что её нельзя было проигнорировать. — Это из-за неё? — мелькнула мысль, быстрая и обжигающе честная. — Нелепость. Или… всё-таки нет? — Разум пытался уцепиться за логические якоря. В отеле оставалась Лиз. Надёжная, которая одним своим проницательным взглядом видела всё и обещала быть настороже. И дети — эти странные, тихие тени, чья привязанность необъяснимым образом сместилась к ведьме и чья способность к защите оказалась пугающе эффективной. И Тристан. Ей пришлось отдать приказ, вложив в два слова всю тяжесть своей воли: «Обезопась её». Надеясь, что этот идиот уловил все нюансы её беспокойства. Но её, самой Графини, рядом с Мортишей не было. Эта пустота, это физическое отсутствие, столь ничтожное в масштабе её бессмертия, вдруг ощущалось как ампутация, как внезапная тишина после многолетнего гула. Отъезд, однако, был неизбежен. Прагматичная, вечная нужда в деньгах — кровь, текущая по венам современного мира, — напоминала о себе. Её запасы таяли, а грандиозные, затратные планы Уилла Дрейка сулили новые горизонты, требовавшие финансирования. Он сидел здесь, рядом, живой кошелёк и, по иронии судьбы, её временный супруг. Она сжала руки в кулаки так, что ногти вонзились в ладони, и испустила тяжёлый выдох, запрокинув голову, пытаясь этим жестом изгнать наваждение. — Всё хорошо, дорогая? — мягкий, бархатистый голос Уилла нарушил тишину салона. Его рука, тёплая и уверенная, легла поверх её сжатых пальцев, мягко, но настойчиво разжимая их один за другим. Элизабет заставила уголки своих губ дрогнуть в слабой, светской улыбке, поворачивая к нему лицо. — Всё прекрасно. Просто… я отвыкла от путешествий. Дорога действует на нервы. — В этот момент в кармане его идеально скроенного пиджака тихо прозвучала вибрация, а затем короткий, мелодичный сигнал уведомления. Элизабет вздрогнула — едва заметное, рефлекторное движение, которое она тут же подавила. Но её глаза, мгновенно сфокусировавшиеся, устремились к источнику звука. — Кто это? С лёгкой, добродушной усмешкой Уилл извлёк телефон, бросил беглый взгляд на экран, и его лицо озарилось искренней радостью. — Миссис Аддамс. — Он тихонько фыркнул и подмигнул. Элизабет почувствовала, как по её обычно холодным щекам разливается слабый, предательский жар. Она поспешно отвернулась к промелькнувшему за окном городу, чтобы скрыть эту внезапную слабость, но каменное напряжение в её плечах внезапно смягчилось, уступив место странной, почти головокружительной лёгкости. — Уилл… — начала она, голос, обычно такой уверенный, прозвучал нерешительно. Её пальцы под его ладонью слегка задрожали. — Ты не мог бы… поделиться со мной ее номером? — Дрейк замер, его взгляд изучал её профиль, скрывающий смущение. Лицо озарилось широкой, всепонимающей улыбкой. — Разумеется.

~~~

Мортиша двигалась по гостиной нецеленаправленными, тесными кругами. Ее маршрут периодически прерывался у низкого столика, где она, не замедляя шага, хватала тяжелый стакан с остатками виски и одним глубоким, обжигающим глотком отправляла жидкость вглубь, пытаясь потушить пожар тревоги, разгоравшийся где-то под ребрами. Графиня уехала. И пока ее не было, в отеле царила иная, более примитивная и опасная, законность. Ее муж замышлял действие. Пытался ли он? Нет, пока это не было попыткой в полном смысле. Это была разведка. Точное, хищное ощупывание границ, проверка замков на ее воле и на прочность ее страха. Она знала — он вынашивал план. Долгий, изощренный, выверенный, который точат неделями, чтобы удар был единственным и безупречным. И этот страх, это постоянное, фоновое напряжение от ожидания атаки из любой тени, из-за любого поворота, медленно, но верно выедало ее изнутри, будто кислота. Нервы зудящей сетью растекались под кожей. Она машинально, с ожесточенной силой, чесала предплечья, вцеплялась пальцами в волосы у висков, потом провела ногтями по шее. Движения были резкими, почти яростными, до боли, до той самой физической отчетливости, которая хоть ненадолго заглушала внутренний вой. На бледной коже проступили алые полосы, а в некоторых местах, под особенно неистовым нажимом, выступили крошечные капли крови. Ее прервал резкий, сухой звук уведомления. Мортиша замерла на полпути к столику, словно в нее ударили током. Все ее существо сфокусировалось на маленьком устройстве, лежащем на стеклянной поверхности. Сердце, до этого глухо и часто стучавшее где-то внутри, вдруг заколотилось с такой силой, что она ощутила его удары в горле. Она медленно, как бы преодолевая сопротивление, подошла и включила экран. Светящееся оповещение. «Пагсли». Она выдохнула — долго, сдавленно, позволяя воздуху выйти вместе с клокочущим в груди адреналином. — Отвечу позже… — прошептала она себе под нос, голос был хриплым от напряжения. Не успела она положить телефон, как устройство снова вздрогнуло и коротко завибрировало в ее ладони. Еще одно уведомление. «Уэнсдей». Мортиша приподняла одну бровь, в ее взгляде мелькнуло нечто острее обычной тревоги. Ее дочь не из тех, кто пишет просто так, чтобы поинтересоваться делами. И она почти патологически редко пользуется телефоном. Сам факт этого сообщения был тревожным сигналом. Она открыла чат. На экране горели лаконичные, безличные буквы, которые обожгли ее сознание ледяным пламенем: «Мать, я понятия не имею, что у Вас там происходит, но прячьтесь. Живо». — Сердце не заколотилось — оно сжалось. Схватилось в ледяной ком, мгновенно лишив грудь воздуха. Она стояла в полном ступоре, уставившись в экран, время вокруг нее превратилось в вязкую, тягучую субстанцию. Минуты, а может, секунды, прошли в этом оцепенении, пока ее не вырвал оттуда отчетливый, механический звук — мягкий гул и щелчок лифта, прибывающего на этаж. Паника, холодная и беззвучная, ударила в голову. Куда, черт возьми, прятаться? Взгляд, лихорадочно скользнувший по знакомой гостиной, инстинктивно метнулся вверх, по лестнице. Спальня Графини. Единственное место в этом отеле, где, возможно, еще сохранился отголосок ее власти, ее запретов. Мысль опередила страх. Она не побежала — она резко, почти бесшумно, скользнула по лестнице, ступени под ногами казались невероятно громкими. Дверь. Она ворвалась внутрь, захлопнула ее за спиной, не производя лишнего шума, и тут же, спиной к дереву, обвела взглядом комнату. Полумрак. Ее взгляд упал на высокий гардероб. Она ринулась к нему, распахнула тяжелую дверцу. В лицо ударил запах — сложный, густой, абсолютно узнаваемый. Смесь дорогого, холодного парфюма и чего-то неуловимого, сугубо личного, что было сутью Элизабет. Аромат, обычно дурманящий и сводящий с ума, сейчас был просто информацией, деталью укрытия.  Не до этого. Мортиша втиснулась в гардероб, в гущу темных, висящих платьев, которые обволокли ее. Она притянула к себе дверцу, оставив лишь тончайшую щель для воздуха и взгляда. И затаилась, превратившись в слух и в ком страха, застрявший в горле. Дыхание она сдавила в груди, замерла, слившись  темнотой и всепроникающим, властным запахом хозяйки этой комнаты. Тишина в гостиной внезапно обрела вес и резонанс, став полой, будто ожидающей звука. И он прозвучал. — Ведьмочка… — донеслось снизу, приглушенное, растянутое. Мужской голос. Вся ее внутренность сжалась. Она замерла в темноте гардероба, превратившись в одно сплошное ухо, в один огромный, бьющийся в панике зрачок. Тристан? — Не прячься, — голос стал громче, отчетливее, окрашенный насмешливым, ядовитым озорством. — Я чувствую твою суть… Гнилую, сладковатую.  — Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет через горло. Пальцы, совершенно онемевшие от страха, нащупали корпус телефона. Слепящий свет экрана в кромешной тьме на миг осветил ее, искаженное ужасом, лицо. Листала контакты, подушечки пальцев скользили, не слушаясь. Донован. Это имя всплыло из памяти. Краткий, вежливый обмен в полумраке коридора, жест, лишенный тогда всякого значения. Теперь это было единственное спасение. — Блядская ведьма! — рык прорвался уже у самой лестницы, игривость исчезла, сменившись чистым, необузданным гневом. Его шаги, тяжелые и неспешные, заскрипели по ступеням. — Ты правда думаешь, что спрячешься от вампира в его же логове? — раздалась низкая, презрительная усмешка, эхо которой заполнило все пространство этажа. Ее пальцы, дрожа, вывели на экране: «Спальня Графини. Прямо сейчас. Пожалуйста, быстрее.» Отправила. Она не знала почему именно ему. Возможно, потому что за его сдержанностью угадывалась сила, несравнимо более древняя и глубокая, чем у этого юного хама. Сейчас она была пуста. Воля, решимость — все это было смыто приливом паники. Она не справилась бы. Физически, морально — никак. Оглушительный, сухой удар, больше похожий на взрыв, потряс дверь спальни. — Я знаю, что ты в шкафу, сука, — прошипел голос уже внутри. Тихий, насыщенный такой уверенной ненавистью, что от нее похолодела спина. Шаги — быстрые, целенаправленные — приблизились. Тень, высокая и искаженная, перекрыла тонкую полоску света под дверцей. Рука впилась в край двери. Скрип, резкий рывок — и створка распахнулась, впустив в ее укрытие свет и холод. Она вжалась в глубь, в колышущуюся ткань, пытаясь раствориться, исчезнуть. Его рука, движущаяся с быстротой, схватила ее за запястье. Пальцы сомкнулись стальным обручем, вдавливаясь в кости с такой силой, что она вскрикнула от внезапной, острой боли. — Что тебе от меня надо? — вырвалось из ее горла хриплым, надтреснутым звуком, в котором было больше ужаса, чем гнева. Она дернулась, пытаясь выбраться, но его хватка лишь усилилась, заставляя кости скрипеть. Ее свободная рука беспомощно била по его руке, по плечу — удары, которые он даже не заметил. — А зачем прячешься, если не знаешь? — он усмехнулся, его лицо, красивое и порочное, приблизилось. В глазах горел холодный, голодный огонь. Без всякого усилия, одним движением, он швырнул ее через всю комнату на массивную кровать. Она ударилась о шелковое покрывало, и под ней жалобно взвыли пружины. Он стоял у края, глядя на нее сверху вниз. Его пальцы неторопливо расстегнули пряжку ремня. — Мне нашептали, что ты мастерски раздвигаешь ноги, — произнес он с деланной задумчивостью. — Решил удостовериться лично. По просьбе… заинтересованных сторон. — Она отползла к резному изголовью, сердце бешено колотилось где-то в горле. Собрав последние капли силы, поднялась, встала на дрожащие ноги, спиной прижавшись к стене. Ее тело было одним сплошным напряженным мускулом, готовым к бегству, которого не существовало. — Какого черта… — голос был хриплым шепотом, но в нем впервые прорвалось что-то кроме страха — чистое, неразбавленное отвращение. — Вам всем обязательно нужно тыкнуть в меня своим членом? —  Он рассмеялся. Звук был низким, неприятным. — Ох, сладкая, перестань скромничать, — протянул он, медленно, с хищной грацией начиная обходить кровать, отрезая ей путь к двери. Его глаза, темные и блестящие, не отрывались от нее, словно гипнотизируя. — Не притворяйся невинной овечкой. Все здесь прекрасно знают, что ты за тварь. И чего на самом деле жаждешь. — Мортиша рванулась к свободе. Ее тело, собрав последние капли адреналина, сделало скачок к двери. Но его реакция была нечеловечески быстрой. Железная рука обхватила ее талию, резко прервав импульс бегства и вдавив ее обратно в шелковую мягкость кровати. Воздух с хрипом вырвался из ее легких, когда спина ударилась о матрас, а сверху навалился его вес. Отчаяние придало ее сопротивлению яростную, хаотичную силу. Она билась под ним, удары ее кулаков и локтей приходились впустую о каменную твердость его мускулов. Он лишь усмехнулся, без труда сковывая ее запястья в одной своей ладони. Боль, острая и унизительная, пронзила ее руки. — Тем более… — прошипел он, его лицо так близко, что она видела каждый крошечный изъян на его бледной коже, сияние в его глазах. — Ты только посмотри на себя. Выглядишь… чертовски соблазнительно. — Он приник холодным носом к ее шее, к тому месту, где под тонкой кожей бешено стучала жила. — Твоя кровь. Такая громкая, такая живая пульсация… — Его губы оттянулись, обнажив длинные, отточенные клыки, блеснувшие в полумраке влажным, опасным блеском. — Я бы вонзил их. Прямо здесь. И пил, пока не останется ни капли. — Он полностью пригвоздил ее к постели. Его шепот, липкий и интимный, просочился ей в ухо, словно яд. — Но меня, к сожалению, попросили о другом. — Кончик его языка, шершавый, медленно провел по ее шее от ключицы к челюсти. От этого прикосновения по коже побежали мурашки глубочайшего омерзения. — Хотя, — добавил он задумчиво, будто размышляя вслух, — быть может, это и к счастью. — И тогда на ее губах появилась улыбка. какая-то отстраненная, почти легкомысленная. Эта внезапная, необъяснимая реакция заставила его на миг замереть. Он приподнял бровь, слегка отстранился, пытаясь прочесть в ее глазах новый, неучтенный ход. Она плюнула ему прямо в лицо. Теплая, влажная капля ударила в щеку и медленно поползла вниз. — Да у тебя там ничего и нет, — выпалила она четко и ясно, глядя прямо в его растерянные глаза. — Поэтому Графиня и просила ускорить процесс. Молилась на мое имя, хоть бы что-нибудь почувствовать с тобой. — Слова сработали точнее любого удара. Они пронзили броню его высокомерия и ткнулись прямо в уязвимую сердцевину самомнения. На его лице отразилась полная, абсолютная ошеломленность. Такого оскорбления, такой насмешки над самой его сутью, он, очевидно, не ожидал. Используя этот миг парализующего шока, она рванула колено вверх. Вложив в движение всю ярость, весь накопленный ужас и презрение. Удар, точный и сокрушительный, пришелся в пах. Воздух вырвался из его легких с резким, свистящим звуком. Хватка на ее запястьях ослабла, его лицо исказила гримаса немой агонии. Он съехал с нее и рухнул на пол, согнувшись пополам, беззвучно хватая ртом воздух. В этот миг в комнату ворвался Донован. Его движения были резче, угловатее обычного, в темных глазах плавала неестественная, химическая поволока. Но даже сквозь наркотический туман в его взгляде мгновенно проступила ясная, хладнокровная оценка ситуации. Он окинул взглядом Мортишу — растрепанную, бледную, сидящую на кровати, — затем перевел его на корчащегося на полу Тристана. И в этих глазах, помутневших от веществ, вспыхнуло нечто чистое и первобытное — глубочайшее, брезгливое презрение. — Ущербное создание, — прошипел Донован, в голосе не было злобы, лишь констатация жалкого факта. Промелькнула пара секунд мертвой тишины. И затем он набросился. Не с изящной жестокостью вампира, а с грубой, тяжелой яростью разъяренного зверя. Его кулаки опускались на Тристана с методичной, безжалостной силой. Мортиша, оглушенная собственным выбросом адреналина, несколько мгновений наблюдала за избиением, прежде чем сознание наконец пронзила мысль об опасности. Она вскочила и бросилась к Доновану, вцепившись ему в плечо, пытаясь оттащить. — Донован. Остановись. — ее голос прозвучал сдавленно, но настойчиво. — Не делай этого. Не стоит. — Он замер, его занесенный для удара кулак завис в воздухе. Он повернул к ней лицо. В его взгляде, помутневшем, все еще бушевала слепая ярость, готовая обрушиться на любое препятствие. — Почему? — выдохнул он, и в его хриплом голосе звучал вызов. Не отпуская его плеча, Мортиша медленно опустилась на корточки рядом с Тристаном. На ее лице не было ни страха, ни гнева. Лишь странная отрешенность. Она смотрела на избитого вампира, а потом подняла глаза на Донована. — Это — игрушка Графини, — тихо произнесла она, но так, чтобы слова прозвучали четко в наступившей тишине. — Ее творение. Ее собственность. Право решать его судьбу принадлежит только ей. — Тристан, сквозь кровь и боль, уставился на них. В его взгляде не было страха, только скепсис, горький и полный ненависти. — Она… никогда тебе не поверит, — прохрипел он, в голосе сквозила не надежда, а злорадная уверенность. — Она знает меня. Доверяет мне. — Мортиша тихо рассмеялась. Звук был легким, почти воздушным. — Доверие? — переспросила она, наклоняясь к нему чуть ближе. — Ты путаешь доверие с привычкой к красивой, послушной вещице. Но вещи имеют свойство ломаться. И пачкаться. — Она выпрямилась, ее взгляд скользнул с Тристана на Донована. — А хозяева не любят, когда их игрушки портят другие. Особенно без спроса.

~~~

Мортиша лежала на широкой, холодной кровати Графини, уткнувшись лицом в шелковую складку пеньюара Элизабет. Глаза были закрыты, но сознание, перегретое от пережитого, никак не могло угнаться за усталостью тела. Каждый вдох приносил с собой сложный аромат — холодный парфюм с ноткой металла, смешанный с неуловимым, но узнаваемым запахом самой вампирши, запахом ее кожи, ее волос, ее покоев. Этот букет, опьяняющий и властный, пробирался под кожу, вызывая мелкую, непроизвольную дрожь от чего-то иного, глубоко запрятанного. Где-то вдали, за толщей стен и дверей, Донован решал проблему с Тристаном — увел того в один из бесчисленных пустых номеров, чтобы обездвижить до возвращения хозяйки. Под подушкой, рядом с ее виском, коротко и сухо завибрировал телефон. Звук в этой тишине прозвучал оглушительно. Мортиша вздрогнула, медленно, с усилием заставив себя пошевелиться. Она засунула руку под прохладный шелк, нащупала гладкий корпус устройства и вытащила его. Экран осветил ее бледное, усталое лицо в темноте. Неизвестный номер. Ни имени, ни фотографии. Она провела пальцем, открыв чат. «Здравствуй, ведьмочка. Как ты?» Сообщение висело на экране. Мортиша нахмурилась, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Манера обращения, эта слащавая, ядовитая фамильярность — она была до боли знакома. Но профиль пуст и слабо узнаваемый.  Она заставила пальцы двигаться, набирая ответ. Движения были вялыми, будто через сопротивление. «Добрый вечер. Мы знакомы?» Отправила. И почти сразу под сообщением вспыхнули две синие, безликие галочки «прочитано». Вверху экрана, в строке с пустым аватаром, появилось призрачное уведомление: «печатает…». Три точки пульсировали, растягивая время. Она не дышала, уставившись в этот мигающий курсор, в эту пытку ожидания. Новое уведомление наконец пришло, оттолкнув предыдущее вверх. Инстинктивно, чтобы прочесть, она смахнула чат пальцем. И замерла. Сердце не заколотилось — оно совершило несколько громких, болезненных кульбитов где-то в самой глубине груди, а затем застучало с такой бешеной частотой, что в ушах поднялся шум. Горячая волна крови ударила в лицо, щеки вспыхнули, словно от пощечины. Взгляд метнулся по экрану, не в силах сфокусироваться, выхватывая лишь отдельные буквы, которые уже сложились в одно-единственное, неопровержимое слово. Пальцы, сжимающие телефон, задрожали так, что устройство едва не выскользнуло из рук. Она смотрела на сообщение, застывшая, выбитая из колеи. Пространство комнаты, запах пеньюара, память о только что пережитом кошмаре — все это разом исчезло, сжалось до размеров светящегося прямоугольника в ее ладони. Разум, еще секунду назад затуманенный усталостью и шоком, теперь был абсолютно пуст и ясен, парализован этим единственным словом. Внутри бушевала буря — паника, неловкость, дикий, необъяснимый всплеск чего-то, что даже не смела назвать, — но на поверхности царил ступор. Она не знала, что ответить. Не могла придумать ни единого слова, ни одной уклончивой или дерзкой фразы. Все возможные реакции рассыпались в прах перед лаконичной, сокрушительной точностью присланного ей обращения. На экране, четко и без лишних слов, горело: «Вампиренок.»

…2 дня…

Мортиша очнулась в мягких объятиях чужой постели, и первое, что ощутило ее сознание, скованное остатками сна, — это холодный, твердый прямоугольник в расслабленной ладони. Телефон. Память нахлынула мгновенно: полумрак комнаты, светящийся экран, бесконечная лента сообщений, которая тянулась сквозь глубокую ночь. Они переписывались — часами, безостановочно, пока тяжесть век не стала невыносимой и сон, тихий и внезапный, не сковал ее на середине фразы. Она уснула с устройством в руке, как подросток, зачарованный первой влюбленностью. Мысль эта, едкая и неловкая, пронзила полудрему. Мортиша внутренне поморщилась и отбросила ее прочь, как ненужный хлам. Она потянулась, чувствуя, как ноют мышцы спины от непривычной позы, и первым делом взглянула на телефон. Экран был черным, неживым зеркалом, отражавшим лишь смутные очертания ее лица. Она нажала кнопку включения. Ничего. Только темная, безмолвная поверхность. Палец снова зажал кнопку, дольше, отчаяннее. Тишина. Батарея разрядилась в ноль. — Черт возьми, — прошептала она, в голосе прозвучала не столько злость, сколько смутная, но настойчивая тревога. Она спустила ноги с кровати, ступни коснулись прохладного пола. Взгляд, лихорадочно скользнув по полумраку комнаты, выхватил знакомый белый шнур, валявшийся у тумбочки. Она наклонилась, схватила его и, вернувшись на постель, с нервной поспешностью вставила разъем в основание телефона. Обратно устроившись среди смятых шелков, она снова вцепилась в кнопку питания, зажимая ее с настойчивостью, граничащей с одержимостью. — Давай же… Включайся, — ее шепот, обращенный к бездушному устройству, был полон нетерпеливого ожидания, почти мольбы. Каждая промедлившая секунда казалась личной обидой, злым умыслом. Ей нужно было — нет, она жаждала увидеть чат, перечитать последние строчки, послать ответ, восстановить эту хрупкую, только что оборвавшуюся нить. Это желание горело в груди тлеющим углем, и неподвижность телефона лишь раздувала пламя. И вдруг — под подушечкой ее пальца, в глубине черного экрана, зародилась и расцвела белая форма. Яблоко. Значок, который она видела тысячи раз, но никогда — с таким замиранием сердца. — Неужели..— она выдохнула, затаив дыхание. Загрузка была мучительно долгой. Наконец, знакомые иконки. Ее пальцы, будто обладающие собственной волей, устремились к значку мессенджера. Она вошла в чат, и глаза забегали по строчкам, впитывая обрывки вчерашнего диалога. Там была легкая, почти воздушная болтовня о пустяках, колкие шутки, которые теперь читались как замаскированные нежности, обмен впечатлениями, окрашенный скрытым смыслом, легкий флирт в сарказме. А потом… потом ее реплики оборвались. И ниже, с горькими промежутками во времени, висели сообщения, оставленные уже одной Элизабет: «Мортиша?» — отправлено через двадцать минут молчания. «Надеюсь, ты просто уснула.» — еще пятнадцать минут ожидания. И последнее, заставшее уже предрассветные часы.  «Спи сладко. Но не слишком… без меня.» Мортиша фыркнула, но в глубине карих глаз мелькнула тень чего-то беззащитного и теплого. «Дурочка…» — промелькнула у нее в голове мысль, лишенная всякой насмешки, полная непонятной, щемящей нежности. Пальцы уже выстукивали ответ.  «Доброе утро. Вини мой внезапный сон. Спала, к слову, очень сладко. Без твоего бдительного надзора.» Она отправила сообщение и сама тихо усмехнулась собственному дерзкому тону. Реакция последовала мгновенно: две серые галочки сменились синими. И почти без задержки пришел ответ, будто Элизабет лишь и ждала этого момента, уставившись в экран: «Доброе утро, стерва. В жизни ты куда податливее. Сегодня возвращаюсь. Увидим, как заработает твой дерзкий язык, когда я окажусь в двух шагах.» По телу Мортиши пробежала волна — смесь вызова и жгучего предвкушения. Она прикусила нижнюю губу, чувствуя, как кровь быстрее заструилась в жилах. Пальцы вновь запорхали над клавиатурой, выводя слова с подчеркнутой, театральной надменностью: «Ожидаю с величайшим интересом, дабы лицезреть, как в твоих высокомерных глазах потерпит сокрушительное поражение твоя самонадеянность перед мощью моего авторитета и недосягаемой высотой моего положения.» Отправив эту тираду, она на миг представила себе едкую ухмылку, которая, должно быть, тронула губы Элизабет при чтении, и едва сдержала довольную улыбку. Затем, с чувством сомнительной, но сладкой победы, нажала на боковую кнопку. Экран погас, погрузив ее обратно в тишину спальни, которая теперь, однако, была наполнена немым, но отчетливым эхом только что произнесенных — и еще не произнесенных — слов.

~~~

Мортиша переступила порог лифта. Она жаждала спуститься в бар, к гулу приглушенных голосов, к темноте, где, возможно, за стойкой застыла невозмутимая фигура Лиз или в углу тлел сигаретой задумчивый Донован. Ей отчаянно требовалась хоть тень привычного мира, островок здравомыслия посреди этого нарастающего кошмара. Дрожащий палец ткнул в холодную кнопку второго этажа. Двери с глухим, окончательным стуком сомкнулись, отрезав ее от зловещей тишины коридора пентхауса. Кабина начала плавное, почти бесшумное погружение вниз. Она проехала два, три этажа, уставившись в собственное бледное, искаженное усталостью отражение в отполированных до зеркального блеска стенках. Мысли путались, ускользали. И вдруг — резкий, механический рывок, от которого вздрогнуло все ее тело. Лифт замер. Тишина, воцарившаяся после отключения привычного гула, была оглушительной. Над дверьми застыла цифра «6», светившаяся холодным светом. «Твою же мать…» — мысль, острая и бессвязная, пронзила сознание еще до того, как двери, со скрипучим, неестественно медленным шипением, начали расходиться. В проеме, залитом ярким, безжалостным светом пустынного коридора, стоял Гомес. Он не просто улыбался — его лицо было искажено широкой, застывшей маской удовольствия, в которой не читалось ни капли радости, только ледяное, хищное удовлетворение. И он был не один. Слегка позади, вполоборота, застыла Салли. Ее присутствие ощущалось физически — как ядовитый холодок, выползающий из щели. Они вошли без единого слова, без предупреждения. Их молчание было громче любого крика. Мортиша инстинктивно метнулась к уже начинающим сходиться створкам, но движение было безнадежно запоздалым. Рука Гомеса обвила ее талию не как объятие, а как удавка, и с грубой силой вдавила ее спиной в холодный металлический борт кабины. Он прижался всем телом, встав сбоку, став живой, дышащей преградой. С другой стороны, вплотную, заполнив оставшееся пространство, встала Салли. Они образовали вокруг нее тесное, невыносимое кольцо. Их взгляды, не моргающие, упирались прямо в нее.  Воздух в кабине внезапно стал густым, спертым, пропитанным чуждыми запахами — древесным одеколоном Гомеса, смешанным с холодной, сладковатой пылью, что всегда вилась вокруг Салли. Мортиша опустила глаза, уставившись в геометричный узор на полу, чувствуя, как сердце колотится где-то в основании горла, угрожая вырваться наружу. — Что вам… нужно? — ее голос прозвучал приглушенно, сдавленно.  Гомес медленно, с театральной небрежностью, протянул руку. Его пальцы впились ей в подбородок, грубо задирая лицо вверх, заставляя встретиться с его пустым взглядом. Кожа под его прикосновением онемела, потом загорелась жжением. — Ты почти не покидаешь покоев этой выжившей из ума кровососки, — прошептал он,  шепот был липким, но от этого лишь более отвратительным. Пальцы сжали ее челюсть с такой силой, что послышался скрип зубов. — Я успел соскучиться, дорогая. — Она посмотрела ему в глаза, в эти знакомые и до ужаса чужие глубины. Там не было и искры того безумного, но живого огня, что всегда плясал в его взоре. Там горел ровный, мертвенный, расчетливый свет чужого разума. Это был не ее муж. Это была оболочка, захваченная чем-то иным. Мысль, холодная и беспощадная, как удар ножом в солнечное сплетение: возможно, уже слишком поздно. Даже если ее магия и сможет изгнать чужака, что останется внутри? Пустота? Искалеченная душа? — Тебе… напомнить, как ты себя ведешь? — выдохнула она, в голосе прозвучала не только боль, но и отчаянная, тщетная попытка достучаться до того, что, возможно, уже навсегда погребено. Ее слова были грубо, цинично разрезаны хриплым, неприятным смешком Салли. — А ты, выскочка, как себя ведешь? — проскрипела та, наклоняясь так близко, что Мортиша почувствовала ледяное дуновение ее дыхания на своей коже. Руки Салли, тонкие, невероятно цепкие, обвили ее талию, скользнули по бедрам, впились в ткань платья и тело под ним. — Признайся же, что спряталась потому что… — ее пальцы вдавились глубже, вызывая мурашки отвращения. Мортиша инстинктивно вцепилась в ее запястья, пытаясь оторвать их, но они не двигались с места. — …боялась высунуть нос и встретить своего законного супруга, — закончила Салли, в голосе звенело злорадное, сладострастное удовольствие. Боль от сжимающей челюсть руки Гомеса и рук Салли на бедрах, стала нестерпимой. Мортиша зажмурилась, на глазах выступили предательские слезы. Она молчала, стиснув зубы до хруста, сжимая в себе крик, который рвался наружу. Гомес надавил еще сильнее. Его пальцы вдавливались в ее щеки, искажая черты, заставляя губы сложиться в немую гримасу боли. — Отвечай, дрянь, — прошипел он, в этом шипении не было ничего человеческого — только холодная, отточенная жестокость. И в этот самый миг лифт, наконец, с едва ощутимым толчком, завершил свое движение. Двери, будто нехотя, разъехались в стороны. На пороге стояла Лиз Тейлор. Она застыла, ее всегда спокойное, всепонимающее лицо сейчас отражало лишь полное, глубокое недоумение, быстро сменяющееся нарастающей, грозовой волной возмущения. Салли, словно дым, рассеялась в воздухе — просто исчезла, не оставив и следа, будто ее призрачная фигура и была лишь игрой света и тени. — Я бы настоятельно попросила… — начала Лиз,  голос, низкий, бархатный, но теперь налитый твердостью, ясно прозвучал в тесной кабине. Она сделала шаг внутрь, не удостоив Гомеса взглядом, и решительно, без тени сомнения, схватила его за руку, все еще сжимавшую лицо Мортиши. — Отпустите ее. Немедленно. — Гомес медленно, с преувеличенной, почти театральной неспешностью, перевел взгляд с Мортиши на Лиз. В его пустых глазах что-то шевельнулось — быстрый, холодный расчет, вспышка злобы, мгновенная оценка обстановки. Затем, с видом человека, которому надоела неприятная, но незначительная помеха, он резко, почти с брезгливостью, разжал пальцы. Мортиша, освободившись, сдавленно, почти беззвучно ахнула, прижимая ладони к онемевшим, пылающим от боли щекам. Гомес, не проронив больше ни слова, с невозмутимым достоинством, которое казалось здесь верхом кощунства, шагнул из лифта. Его шаги затихли в коридоре, но тяжелый, невидимый шлейф угрозы повис в воздухе. 

~~~

Графиня окончательно распрощалась с Уиллом Дрейком и Лакланом глубоко за полночь. Ее возвращение в пентхаус было безмолвным. Лиз, встретившая ее у лифта, молча помогла внести несколько изящных дорожных сумок, после чего растворилась в полумраке, оставив хозяйку наедине с тишиной ее владений. Не снимая пальто, Элизабет направилась прямо в спальню. В сознании уже складывалась привычная картина: Тристан, скорее всего, развалился на ее кровати, чтобы пожаловаться на скуку в ее отсутствие. Но дверь распахнулась, открыв пространство, наполненное лишь тьмой и… другим запахом. Воздух был пропитан не привычной смесью ее духов. И даже не тонким, дерзким шлейфом молодого вампира. Здесь витало нечто иное — тепловатое, чего-то неуловимого, чисто женского. Запах ведьмы. Запах Мортиши. Элизабет замерла на пороге, изящно приподняв одну ю бровь. Немой вопрос повис в воздухе. Она шагнула внутрь, ее острый взгляд скользнул по пустой кровати, по безупречно заправленному, но чуждому сейчас покрывалу. Затем она бесшумно проследовала в ванную комнату. И там было пусто. Легкая складка озабоченности легла между ее бровей. «Неужели она… спала здесь?» Мысль пронеслась быстрой, колючей искрой. Она вернулась к кровати, медленно опустилась на край, позволяя ладони провести по шелку простыни. Затем взяла в руки одну из подушек, притянула ее к лицу и глубоко, медленно вдохнула. Да. Неоспоримо. Шлейф ее собственных духов был оттеснен, перекрыт этим навязчивым, живым ароматом, что исходил от Мортиши. Запах въелся в ткань, заявив о присутствии так же ясно, как если бы сама ведьма все еще лежала здесь. Элизабет резко встала, отбросив подушку. Ее движения, всегда плавные, теперь были отточены. Она вышла из спальни и направилась обратно в гостиную. Подойдя к низкому дивану, она достала из своей винтажной сумки телефон. Холодный экран осветил ее лицо. Пальцы сами нашли нужный контакт — «Тристан». Она нажала на вызов. В тишине пентхауса отчетливо слышались длинные, монотонные гудки. Один, два, три… Ни ответа, ни переадресации, лишь пустота на другом конце провода. Звонок оборвался сам. Челюсть Графини слегка напряглась. Она сжала телефон в ладони и с внезапным, небрежным движением, отбросила его в сторону. Устройство мягко шлепнулось о бархат дивана. Она резко, не раздумывая, направилась в одну из комнат, что располагались в другом крыле апартаментов. Ее шаги были абсолютно беззвучны. Подойдя к двери, она прислушалась на секунду — лишь тишина — и без стука, едва повернув ручку, приоткрыла ее. В полосе света из коридора угадывалась фигура на кровати. Мортиша. Спала. Ее дыхание было неглубоким, прерывистым — сон тревожный, не крепкий. Темные волосы рассыпались по подушке, лицо в полумраке казалось бледным и утомленным. Элизабет не стала заходить. Не стала будить. Она просто стояла в проеме, ее пронзительный взгляд скользил по силуэту спящей ведьмы, впитывая детали. Потом, так же бесшумно, как и появилась, она отступила, мягко прикрыв дверь, не давая щеколде щелкнуть. В темноте коридора ее лицо было непроницаемой маской. Внутри же бушевало холодное кипение: где Тристан? Почему его нет? Что произошло за время ее отсутствия, что оставило в ее собственной спальне след другой женщины, а ее создание — без вести пропавшим? «Завтра, — пронеслось в ее сознании с ледяной, не терпящей возражений, ясностью. — Завтра я во всем разберусь.» И она повернулась, чтобы раствориться в глубинах своего пентхауса, оставив за закрытой дверью спящую причину назревающего шторма.

1 день. 

Мортиша проснулась не от света или звука, а от тяжелого чувства в самой глубине грудной клетки. Это была не просто тревога — это было предчувствие, тупое и настойчивое. Что-то должно было случиться. Сегодня. И вишенкой на этом торте из страха был завтрашний приезд матери, грозивший добавить в и без того взрывоопасную смесь новую, непредсказуемую переменную. Слишком много странностей накопилось за эту неделю. Слишком много шепотов, слишком много взглядов, впивающихся ей в спину. И она была уверена. Гомес не просто угрожал. Он выжидал. Он точил клинок, выбирая момент для единственного, безупречного удара. А, возможно, весь этот недельный кошмар — эти внезапные появления, эти пограничные ситуации — и был его изощренным планом. Неделя непрерывного, выматывающего давления, чтобы сломать ее бдительность, истощить нервы, лишить ее способности спать, есть, просто дышать без оглядки в этом проклятом отеле. Она резко сорвалась с кровати. Темный шелковый пеньюар, взметнулся и опал за ее плечами, как тень. Собиралась она машинально, движения резкие, отрывистые. Мысли путались, но тело, движимое инстинктом, знало маршрут. Она направилась в ванную.  Тихо, на цыпочках, поднявшись по короткой лестнице, она замерла на пороге спальни Графини. И застыла, забыв о дыхании. Элизабет лежала на широкой кровати, повернувшись на бок. Ее фигура, обычно такая прямая и царственная, сейчас была расслаблена, уязвима. И она обнимала подушку. Не просто одну из многочисленных шелковых подушек, а ту самую, на которой прошлой ночью покоилась голова Мортиши. Ее лицо было прижато к ткани, а пальцы, вцепились с неожиданной силой в шелковый наволочку.  Сердце Мортиши не заколотилось — оно словно растаяло, превратившись в теплую, болезненно-сладкую тяжесть где-то под ребрами. Эта картина — могущественная, вселяющая страх вампирша, спящая в обнимку с подушкой, пропитанной ее запахом, — была невыносимо интимной и разбивающей все ее защитные барьеры. Сама Элизабет была воплощением красоты, от которой действительно было невозможно оторвать глаз. Красоты холодной, отточенной, опасной. И сейчас, в этом беззащитном сне, она была еще прекраснее, еще невыносимее. Сделав над собой титаническое усилие, Мортиша оторвала взгляд. Глотнув воздуха, которого казалось недостаточно от этого зрелища, она бесшумно прошла мимо кровати, стараясь не нарушить хрупкое заклинание сна, и скользнула в дверь ванной комнаты, оставляя Графиню наедине с призраком ее присутствия.

—————————

Графиня очнулась ровно через час после того, как Мортиша покинула ее покои. Сон, вопреки всем ожиданиям, был невероятно глубоким и спокойным — что-то несвойственное, почти забытое за долгие столетия чуткого, тревожного полубодрствования. Она лежала неподвижно, еще не открывая глаз, позволяя сознанию медленно всплывать из непривычной пустоты, где не было ни кошмаров, ни навязчивых планов. Первой мыслью, пробившейся сквозь остатки этой странной безмятежности, был Тристан. Она потянулась к телефону, лежавшему на прикроватной тумбе, ожидая увидеть на экране пропущенные вызовы или дерзкие оправдания. Но экран был чист. Ни новых сообщений, ни уведомлений. Брови сошлись в легкой, но отчетливой складке растущего подозрения. Куда мог деться ее не в меру самостоятельный отпрыск? И в этот момент устройство в ее руке тихо вздрогнуло и коротко пропищало. На экране всплыло имя. Тиша. Сердце, веками привыкшее биться с ровной, холодной стабильностью, внезапно совершило два быстрых, глухих кульбита, отозвавшись странной, почти физической болью. Палец сам потянулся к экрану. Сообщение было кратким, без лишних слов: «Доброе утро. Нам нужно поговорить сегодня вечером, пожалуйста.» Элизабет замерла, а затем ее взгляд, беспокойный, забегал по комнате, будто ища в знакомой обстановке ответы на не заданные вопросы. Он скользнул по смятой с ее стороны кровати, подушке, которую она все еще инстинктивно прижимала к себе, по самоу интерьеру. Потом глаза снова вернулись к телефону, к строчкам короткого сообщения. Время. Почти обед. Она проспала дольше, чем планировала. Нужно было вставать, приводить себя в порядок, возвращаться к управлению, к бесконечным вопросам. Но вместо этого ее охватило другое чувство — нарастающее, холодное раздражение. Она наконец позволила себе окинуть спальню пристальным, оценивающим взглядом хозяина, вернувшегося в разграбленное жилище. Да. Здесь творился какой-то бардак. Не физический — вещи лежали на своих местах, пыль не скопилась. Но в самой атмосфере, в энергетике комнаты висело ощущение нарушения порядка, постороннего, неучтенного вмешательства. Запах ведьмы, хотя и слабый, все еще витал в воздухе, смешиваясь с ее собственным. Отсутствие Тристана, обычно такого навязчивого, было подозрительной пустотой. И это сообщение… «Нам нужно поговорить». Что, черт возьми, произошло здесь за время ее короткого отсутствия? Что-то сломалось, сдвинулось с привычной оси. И Элизабет, окончательно проснувшись, чувствовала это каждой клеткой своего древнего существа. Досада сменилась ледяной, сфокусированной яростью. Вечерняя беседа, судя по всему, обещала быть чрезвычайно интересной. Но сначала предстояло навести порядок в своем собственном доме. Она резко сбросила одеяло и встала с кровати, ее движения вновь обрели привычную, безжалостную грацию.

~~~

В барной зоне отеля царила атмосфера интимной тишины. Глубокие кресла из потертой кожи поглощали звуки, а единственным источником света были матовые лампы на стенах, отбрасывающие теплые, узкие круги на полированные столешницы. Уилл Дрейк и Мортиша Аддамс сидели в одном из таких островков полумрака, разделенные столиком, на котором стояли два почти пустых бокала. Мортиша, укрывшись в тени высокой спинки кресла, нервно водила подушечкой пальца по краю хрусталя, оставляя невидимые следы на холодной поверхности. Вопрос, что вертелся у нее в голове, казался чудовищно личным и неуместным, грозящим разрушить хрупкое взаимопонимание, возникшее между ними. Но молчание, давящее грузом невысказанного, становилось невыносимее риска. Собравшись с духом, она подняла глаза, но не на собеседника, а куда-то в пространство за его плечом, где темнота казалась особенно густой. — Скажи, пожалуйста… —  голос был тише шепота, чуть сдавленным, словно она боялась, что сам воздух в баре ее осудит. — Ты когда-нибудь… испытывал что-то… к мужчинам? — Она сделала мучительную паузу, чувствуя, как горит лицо. — То есть… к представителям своего пола. — Слова повисли в воздухе неловким грузом. Она тут же пожалела о них, опустив взгляд в остатки жидкости на дне своего бокала, будто надеясь там найти спасение от внезапно нахлынувшей стыдливой паники. Уилл не ответил мгновенно. На его обычно открытом, энергичном лице появилось выражение глубокого, почти отеческого понимания, окрашенное легкой, давно привычной горечью. Он не спеша протянул руку через стол. Его ладонь надежно накрыла ее холодные пальцы, заключая их в тихий, безмолвный узел поддержки. — Мортиша, — произнес он мягко,  голос прозвучал в тишине с удивительной ясностью. — Да. Я гей. — Она резко подняла на него голову. Ее взгляд, полный сомнений, страха и какой-то отчаянной надежды, забегал по его чертам, выискивая следы насмешки, неискренности, всего, что могло бы обесценить эту простую, сокрушительную откровенность. В глубине ее темных, выразительных глаз вспыхнула крошечная, дрожащая искра — не отторжения, а скорее облегчения, будто она наконец-то нашла на карте чужой страны знакомый ориентир. — Правда?.. — вырвалось у нее почти беззвучно, в этом слове было столько накопившегося одиночества и жажды понять, что оно прозвучало как признание само по себе. Он просто кивнул, не отпуская ее руки. Его прикосновение было не просто утешением — оно было мостом, перекинутым через пропасть молчания, которое разделяло их миры. В этом жесте была вся его сила и вся его уязвимость. — А вы… с Графиней? — спросила она еще тише, почти крадучись, сжимая его пальцы.  Легкая, почти незаметная тень скользнула по его лицу. Он пожал плечами, и в этом небрежном движении скрывалась целая вселенная вынужденных компромиссов. — Наш союз — договор, Мортиша, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, не позволяя себе ни капли самооправдания. — Чистый, ясный расчет. Она предоставляет мне статус женатого мужчины, ширму, за которой мой сын может расти в безопасности от сплетен и осуждения. — Он понизил голос до интимного шепота. — А я, в свою очередь, обеспечиваю ее финансовыми ресурсами и связями в мире. Никаких чувств. Только взаимовыгодные условия и платоническая любовь.  — Мортиша сжала его руку сильнее, а затем резко разжала пальцы, откинувшись на спинку кресла, будто отшатнувшись от собственной реакции. Ее взгляд, потерянный и задумчивый, устремился вдаль, в тьму за пределами их столика. Внутри нее происходила тихая, но мощная работа: пазлы представлений о мире сдвигались, образуя новую, пугающую и в то же время освобождающую картину. — Почему ты спросила? Об этом? — его вопрос прозвучал так же тихо, но теперь в нем слышалось не только любопытство. Это был осторожный жест, протянутый в воды ее души, готовый принять любую глубину. Она медленно перевела на него взгляд. Губы дрогнули, сложившись для беззвучного слога, но слова, тяжелые и незнакомые, застряли где-то в горле, блокированные вековым страхом быть непонятой, быть отвергнутой, быть другой. Произнести это вслух значило обнажить самую уязвимую, самую тайную часть себя. — Не бойся, — прошептал Уилл, в глазах светилась такая чистая, безусловная эмпатия, что она невольно ответила ему слабой, трепетной улыбкой, уголки губ дрогнули, выдавая благодарность. — Это… это долгая история, — наконец выдавила она, голос звучал хрупко. — Невероятно долгая и запутанная. — Ее взгляд, будто ища опоры или бегства, невольно скользнул за широкое плечо Уилла, к стойке бара. Там, в своем вечном, невозмутимом великолепии, стояла Лиз Тейлор. Она совершала неторопливые, почти ритуальные движения, полируя бокал до безупречного блеска, но уголки ее чувственных губ были смягчены едва замеьной, понимающей улыбкой. Ее взгляд, казалось, был рассеянно устремлен куда-то в пространство, демонстрируя безупречную профессиональную отстраненность, которая, однако, ни на секунду не теряла нить происходящего в зале. Поймав взгляд Мортиши, Лиз устремила на нее всевидящие глаза. В них не было ни тени любопытства или осуждения — лишь глубокая, безмолвная мудрость и спокойная готовность служить, создавая безопасное пространство для любых признаний. — Освежить напитки, мои дорогие? — бархатный, низкий голос прозвучал мягко.  Мортиша, все еще ощущая легкое головокружение от сделанного шага в неизвестность, сделав глубокий вдох, коротко кивнула. — Да, Лиз. Пожалуйста, еще одну бутылку. Для нас.

~~~

Глубокая ночь окутала отель плотным бархатным покрывалом. Мортиша, с головой, гудевшей от вина и смутных мыслей, возвращалась в пентхаус. Воздух в лифте казался ей тягучим, и она, резко передумав, свернула к лестничной клетке, надеясь, что холод металлических перил и усилие подъема протрезвят сознание и успокоят нервную дрожь в коленях. Ее шаги, вначале неуверенные, отдавались глухим эхом в бетонной шахте. На площадке шестого этажа она замерла, как вкопанная. Фигуры в полумраке, слившиеся в один извивающийся, жадный силуэт. Гомес. И Салли. Они не просто целовались — это был акт почти животного обладания, грубый, влажный, полный откровенного желания. Звук их дыхания, прерывистого и хриплого, резал тишину острее крика. Что-то хрустнуло глубоко внутри, в самой сердцевине ее существа. Не боль, а окончательное разрушение. Последняя, едва теплящаяся надежда, которой она, сама того не сознавая, цеплялась, — надежда, что под личиной чужака все еще тлеет искра того Гомеса, который был её, — рассыпалась в прах. Он был желанен. Желанен другой. И он отвечал на это желание всей полнотой своей искаженной сущности. Но вслед за ледяным ожогом предательства пришла другая волна — не горечи, а странного, щемящего освобождения. Груз, который она тащила за собой все эти дни — груз верности, благодарности, долга перед призраком прошлого, — вдруг потерял всякий смысл. Цепь лопнула. Гомес, словно почувствовав ее взгляд, медленно, не прекращая поцелуя, повернул к ней голову. Его глаза, тусклые и чужие, встретились с ее широко раскрытыми. На его губах расплылась ухмылка. Он подмигнул. Нагло, цинично, торжествующе. Его рука грубо впилась в бедро Салли, сильнее притягивая ее к себе, и он снова углубился в поцелуй, демонстративно отворачиваясь, стирая Мортишу из реальности, как досадную помеху. Она медленно сглотнула ком, стоявший в горле — ком из боли, отвращения и… облегчения. И на ее собственных губах, к ее собственному удивлению, дрогнула улыбка. Не радостная, а горькая и в то же время — решительная. Она больше не была связана. Она продолжила подъем, но теперь ее шаги обрели твердость, отчаяние сменилось ясной целеустремленностью. Она шла не просто в пентхаус. Она шла к Графине. Добравшись до знакомой двери, она с неожиданной силой вонзила ключ в замок, резко повернула и распахнула створку. Ее грудь тяжело вздымалась, но уже не от паники, а от адреналина нового решения. Холл пентхауса был погружен в напряженную тишину. Не останавливаясь, она прошла его насквозь и, не стуча, резко распахнула дверь в гостиную. Картина, открывшаяся перед ней, была выстроена как сцена из жестокого кино. В центре комнаты, в кресле, похожем на трон, сидела Элизабет. Но это была не та уставшая или задумчивая женщина, что виделась ей раньше. Это была Графиня во всей своей леденящей, абсолютной мощи. Ее поза была прямой, каждый мускул напряжен, будто собран в пружину, готовую со звоном распрямиться. Ее лицо было бледной, прекрасной маской ярости, сведенной в тонкие, жесткие линии. В темных глазах бушевала буря, но буря контролируемая, направленная. Перед ней, на коленях, стоял Тристан. Его обычно надменная осанка была сломлена, голова опущена, но в руках, сжатых кулаках и напряженной спине читалось беспокойство. Сбоку, прислонившись к креслу, стоял Донован. Он не улыбался сейчас своей обычной, слегка отстраненной улыбкой. Его выражение было серьезным, внимательным, а в глазах — холодное, оценивающее наблюдение. Он был здесь как страж, как свидетель, как часть незримого суда. Элизабет медленно, очень медленно подняла взгляд от Тристана к Мортише, стоявшей в дверях. На ее губах дрогнула улыбка — острая, полная опасной, сосредоточенной нежности. — Милая… — протянула она, голос был низким, вязким, насыщенный скрытой угрозой. — Скажи мне. Только правду. — Она сделала маленькую, театральную паузу, позволяя каждому слову достичь своей цели. — Он… правда осмелился причинить тебе вред? Правда… касался тебя? — Она не спросила, хотел ли он. Она спросила, осмелился ли. Вопрос висел в воздухе. Все тело Элизабет, вся ее аура излучали готовность к мгновенному, сокрушительному удару. Она ждала ответа не как информацию, а как приговор. И взгляд ее, прикованный к Мортише, требовал этого приговора сейчас же. — Она соврет. Клянусь, она нагло солжет! — вопль Тристана, полный отчаянной злобы, разорвал напряженную тишину. Его тело, скованное наручниками, судорожно дергалось на месте. — Она втопчет меня в грязь, лишь бы понравиться тебе. У нее на языке только ложь.  — Донован. — Имя, произнесенное Графиней, не прозвучало приказом. Оно было констатацией. Тень у кресла ожила. Движение Донована не было взмахом — это был точный, выверенный до миллиметра удар. Не было замаха, лишь короткое, резкое выбрасывание кулака вперед. Звук удара о плоть и кость был приглушенным, но от этого не менее кошмарным — глухой, влажный хруст. Голова Тристана откинулась, из разбитых, исказившихся в гримасе губ выплеснулась струя густой крови. Она брызнула на ковер, оставив на нем пятна. — Мортиша? — голос Элизабет снова окликнул ее. Но теперь в этом тихом, почти ласковом зове не было вопроса. Это было требование. Окончательное. В ее интонации, сквозь гладь контроля, проступила стальная, неумолимая жила. Она ждала не ответа, а вердикта. Слова, которое станет печатью на судьбе. Но Мортиша уже почти не воспринимала слова. Ее сознание захлестнула волна, поднявшаяся из самых потаенных, первобытных глубин ее существа. Ярость, исходившая от Элизабет, была не эмоцией — это была стихия. Древняя, бездонная. Это не было простым гневом — это было проявлением абсолютной власти, права сильного карать и миловать, инстинкта хищницы, наконец-то выпущенной на волю и увидевшей кровь. Холодная, расчетливая жестокость, лишенная всяких сантиментов, эта демонстрация силы, способной в мгновение оборвать жизнь… Это было чудовищно. Невыразимо ужасно. И от этого — дико, до головокружения, до спазмов в низу живота, горячо. Волна возбуждения, острая, парализующая, поднялась из самого нутра, сожгла все на своем пути — страх, сомнения, моральные устои, оставив лишь первобытный трепет перед мощью и жгучую, темную ответную тягу. — Да… — слово сорвалось с ее губ. Оно прозвучало не как подтверждение, а как стон, рожденный где-то между болью и наслаждением. Голос был хриплым, чужим. — Это… правда. — Что-то щелкнуло в воздухе, будто разорвалась последняя нить контроля. Лицо Элизабет преобразилось. Черты не потеряли своего совершенства, но в них проступила такая концентрация холодной, безличной ярости, что стало страшно. Ее глаза поглотили весь свет в комнате, став абсолютно черными, пустыми,ь. В них не было ни злобы, ни ненависти — лишь пустота решения. Из-под приподнятой губы, обнажившейся в оскале, выступили длинные, отточенные клыки. Они блеснули влажным, смертоносным блеском. Ее правая рука, до этого лежавшая на бархате кресла расслабленно, теперь привлекла к себе все внимание. Она была облачена в перчатку — не обычную, а шедевр ювелирного и оружейного искусства. Тончайшее серебро облегало пальцы, а от костяшек отходил длинный, изогнутый клинок, больше похожий на коготь. Он был тонким, и, без сомнения, острым. Она взметнула рукой. Не было замаха, не было лишнего движения. Лишь сокрушительно быстрая вспышка серебра в воздухе — короткая, жестокая и невероятно точная дуга. Звук, который последовал, был ужасен. Не крик, не хрип. Это был влажный, хлюпающий разрыв, звук рвущейся плоти, рассекаемых мышц и хрящей, словно режут спелый, сочный плод мяса. Горло Тристана распахнулось. Пульсирующая темная бездна, из которой немедленно, под давлением, хлынул поток. Настоящий водопад густой, почти черно,  в полумраке, крови. Она обрушилась на пол с тихим, страшным шлепком, мгновенно образуя большое, растекающееся, липкое озеро, впитывающееся в светлый ворс ковра. Тело, лишенное воли и опоры, рухнуло вбок, ударившись лицом о пол с глухим стуком. Оно еще дергалось, сотрясаясь немыми, агонизирующими конвульсиями. Из зияющей раны доносились булькающие, хлюпающие звуки — последние попытки легких захватить воздух, которого уже не было. Эти звуки медленно затихали, растворяясь в тяжелой тишине. Элизабет не обратила на это ни малейшего внимания. Она небрежно, с видом знатока, оценивающего качество, осмотрела свой серебряный коготь. Темная кровь густо стекала по полированному металлу, собираясь тяжелой каплей на самом острие. С гипнотической медлительностью, она перевела взгляд с клинка на Мортишу. Движение было плавным, неотвратимым. Мортиша стояла, завороженная, парализованная. Дыхание застряло где-то в горле, превратившись в ком. Она не видела больше ни ковра, залитого кровью, ни дергающегося тела. Ее все существо, каждый нерв, была сфокусирована на фигуре, восседающей в кресле. Она впивалась в нее взглядом, жадным, почти болезненным, поглощала каждую деталь: ярость, застывшую в идеальных чертах, капли крови на безупречном подбородке, холодный блеск оружия. Это зрелище прожигало ее насквозь, оставляя в душе клеймо одновременно ужаса и невыразимого, запретного влечения. Элизабет плавно поднесла окровавленное острие к своим губам. Ее рот, алый, словно накрашенный самой кровью, медленно приоткрылся. Язык — розовый, влажный, невероятно живой на фоне холодного металла и темной субстанции, — скользнул вперед. Она провела им по лезвию, медленно, с чувственным, почти сладострастным вниманием, слизав струйку крови своего же отпрыска. И все это время ее взгляд, тяжелый, всевидящий, неотрывно держал в плену глаза ведьмы. Это был жест одновременно очищения, усвоения и демонстрации — демонстрации абсолютного владения ситуацией, телом и душой присутствующей. Мортиша наконец выдохнула. Выдох был резким, сдавленным, больше похожим на рыдание или стон. Ее собственный взгляд, не выдержав этого пожирающей интенсивности, дрогнул и упал вниз. Она отвела глаза, уставившись в узор на своем платье. Пальцы, холодные и не слушающиеся, потянулись к ткани, начали судорожно, бесцельно расправлять несуществующие складки, ища в этом механическом движении точку опоры в мире, который только что перевернулся с ног на голову. Не проронив ни звука, не кивнув, она резко, почти грубо развернулась на каблуках. И, не оборачиваясь, не глядя на результат произошедшего, твердыми, отчеканенными шагами направилась к двери, ведущей в ее временную комнату. Элизабет бросила короткий, ничего не выражающий взгляд на Донована, все еще стоявшего в тени. Тот едва заметно кивнул, его лицо оставалось маской безразличного профессионализма. Он шагнул из тени, его фигура на мгновение заслонила собой кровавое месиво на полу, а затем так же бесшумно растворился в глубине апартаментов, унося с собой необходимость утилизации и восстанавливая нарушенный, но теперь уже иной порядок. И вот в огромной, роскошной гостиной, пропитанной сладковато-медным запахом свежей крови, воцарилась абсолютная тишина. Остались только двое. Графиня, все еще восседающая на своем кресле. И призрачное, но осязаемое присутствие второй женщины — ведьмы, только что скрывшейся за дверью. Ее смятение, ее шок, ее темное, пробудившееся возбуждение витали в воздухе, смешиваясь с запахом смерти, создавая густой, дурманящий коктейль, который теперь будет висеть между ними. А разделяло их широкое, темнеющее с каждым мгновением море крови — немой свидетель и конечная цена того, чтобы осмелиться посягнуть на то, что Графиня Элизабет безоговорочно и навсегда причислила к своей собственности.