Клятва крови.

Выбираясь за продуктами, они не планировали забрести в какую-то старую школу и сидеть здесь, пока этажом ниже слышны шорохи, чавканье и безрассудное мычание. Они сидят в углу тихо, закрывая друг другу рот. Первое правило апокалипсиса и юбого дешевого ужастика - не разделяться. А они, группа из пяти неандертальцев, лучше не придумали, как разделиться на одной из неразведанных зон. И сейчас они вдвоем сидят здесь, не имея возможности даже пошевелиться толком, не то что связаться со своими друзьями. Мало ли те, что сейчас снизу, их услышат. Алфёдов руку свою расслабляет, а сам судорожно выдыхает в Джастову ладонь. Он разбит. По нему это особенно видно, когда глаза блестят от слёз, бегущих по щеке. Алфёдов слабым не был никогда, но в ситуации, когда тебя зажимают и оставляют место только панике, он бессилен. Даже Джаст, на котором он сидит, не в силах управиться со своей тревогой, только вот ему мыслить, как будто, легче. Алфёдов руку убирает, когда ему кажется, что опоры недостаточно. Он осторожно опирается руками на чужую грудь, ловя взглядом искры из глаз напротив. Алфёдову кричать хочется, хочется биться в истерике, и, взяв острый предмет, перебить всех тварей, столпившихся внизу. Но нельзя. Он не может оставить здесь Джаста, не может на его глазах творить беспредел. Не сможет он потом на его лицо покойное смотреть, если сделает подобное. Просто не сможет. Джаст свою руку тоже расслабляет, но пока не убирает. Вторую с плеча осторожно перемещает на чужое лицо, ласково, совсем-совсем нежно проводит по чужой щеке, цепляя локон белых волос пальцем. Он улыбается Алфёдову, пытается шептать беззвучно, а Алфёдов глазами его по губам читает. От этого слёз будто больше становится. Джаст солёные дорожки вытирает осторожно, а потом как давится чем-то. Ему бы прокашляться сейчас, да нельзя. Алфёдов ему грудь руками своими сдавил, а внизу орда могильных тварей. Джаст губу себе закусывает и, не сдерживаясь, шипит, когда Алфёдов коленом его бок задевает. Ещё с минут пять слышится неразборчивое мычание, но уже тише, по ощущением . Джаст понимать начинает, что, вероятнее всего, нежить отступать понемногу начала. Он осторожно переместиться пытается, да вот боль где-то в районе рёбер его останавливает. —... Не вставай... — голос Алфёдова от долгого молчания совсем осел, но Джаст не только ушами ловит, но и взглядом читает. Слабо кивает, когда ему друг помогает сесть. Уж кто как, а Джаст не планировал в свои двадцать с хвостиком лет засчёт кого-то, банально, положение менять. А Алфёдову, кажется, в радость только ему помочь сейчас. —... Зачем ты полез туда?.. — Алфёдов рукой по животу сначала проводит, а затем трогает место, где болело. Только сейчас Джаст цепляется взглядом за его руки. Красные. Кровавые. Становится тошно. Он не из робких, по правде говоря, да вот только осознавать, что эта кровь принадлежит ему – неприятно. —... Альцест же говорил, чтобы мы тихо прошли. Нет же, тебе нужно было... Алфёров себе щёку кровавой рукой вытирает. На белом лице остается красный след. Джасту это кажется милым, в какой-то степени. Он даже улыбнулся на этот вид, капля жестокости на лице нежности. —... Я же тебя защитить хотел... — он хрипит. Говорить ему трудно, и Алфёдов это понимает. Помогает Джасту на пол спиной лечь, а сам ему бок зажимает всё той же тряпкой, что до этого ему шарфом служила. — Ты бы лучше себя от своей выпендрёжности защитил... — Алфёдов не знает, что делать. Врач из него никакущий, зря он Альцеста не слушал. И оставлять Джаста при смерти не хочет. —... Глаза у тебя превосходные, Алфёдов... — шепчет Джаст, пока его друг судорожно старается что-то придумать. Ловит взглядом, как он вздрагивает, и сам лыбу давит. — Знаешь, как у куклы. У моей мамы такие, в своё время, в комнате стояли. У них глаза тоже чёрные, бусинки, — продолжает, — но твои живые, что-ли... У них глаза безжизненные, холодные, тоскливые. Меня они всегда пугали. Словно они в одну ночь просто возьмут и... задушат. А у тебя они другие, теплые. Смотря в них, я смерти уже не так сильно боюсь... Джаст улыбается, пока у Алфёдова руки дрожат от грядущей истерики и паники. Руки Джаста только добивают, ломая всю выработанную стойкость. — Они уже ушли. — могильщиков не слышно больше. Или притаились, или ушли. Учитывая происходящее, их уход казался наиболее реалистичным. — Иди лучше, найди ребят, а потом возвращайся. Альцест точно поможет. И Джаст прав. Алфёдов сам это понимает остатками разума, но боится, что по возвращению увидит бледное, мёртвое лицо, если вообще хоть что-то увидит. Джаст его рукой по щеке хлопает, размазывая кровь, а Алфёдов поднимается, зашуршав чем-то. Они пересекаются глазами. Стоит ли прощаться? — Джаст... — Алфёдов слезы глотает, стараясь ясность ума себе вернуть. — Кровью клянусь, что вернусь за тобой. — шепчет он. Джаст ему руку протягивает и он её нежно в свою берёт, пальцы осторожно целуя. Их прощание немногословно. Алфёдов покидает комнату и к выходу направляется. Только вот Джаст оказался неправ. Могильщики притаились и с двух сторон окружили. Шаги расслышали, медленно к цели своей шли. Рычали, как звери дикие. Алфёдов уже было с жизнью прощался, у друзей и Джаста прощенье просил, но внезапно со второго этажа послышался звук битого стекла. Могильщики все разом обернулись да рванули в сторону лестницы на второй этаж. «К Джасту.» — горестно додумался Алфёдов, когда уже от школы отбежал на несколько метров.