О сложностях признания, понимания и принятия

      Чонхо знал — будет сложно. Но не думал, что настолько. И он уже не уверен в том, что у него получится пережить эти три-четыре — а если вспоминать Минги, то и все пять-шесть — дней течки. Его начинает лихорадить под вечер первого дня. Голова становится тяжёлой, в ушах шумит, тело напрягается и горит. Даже веки кажутся ему горячими. Чонхо чувствует, как ему тяжело дышать, как запахи сгущаются над ним, придавливая к влажной от пота постели. Он не может встать, с трудом сидит, отказываясь есть. Только пьёт и спит, прижавшись к кому-то из стаи. В нём просыпается то самое древнее и инстинктивное, которое заставляет чувствовать себя уязвимым. Чонхо ещё пытается бороться с возникшим чувством, ведь столько лет просто-напросто не умел по-другому. Может от того ему сейчас так плохо.       — Не пытайся бороться с собой, — нашёптывает ему голос Минги через сон. Чонхо болезненно стонет, чувствуя, как внутри всё сворачивается и сжимается. — Тебе нужно это принять, медвежонок. Это часть тебя. Это ты и есть.       Но он не может. Его учили быть бетой, он вырос бетой. И за один день этого не исправить.       В итоге весь второй день Чонхо проводит во снах и в поисках своей маленькой омеги внутри, чтобы договориться с ней, пообещать, что стая не сделает им больно. Чонхо ищет себя внутри, пытаясь понять, насколько правдивы его ощущение и не может ли это всё быть лишь пустой уловкой уставшей головы. Но раз за разом он просыпается и обнаруживает себя в руках то Сана, то в руках Минги или же в объятьях Сонхва. Они укачивают, не делают больно, их голоса мягкие, как и губы, которыми прикасается к коже. Все кажутся реальными, из крови и плоти, а потому Чонхо не могло показаться. У него хорошая фантазия, но не настолько.       Чонхо себя отпускает. Шаг за шагом, позволяя приятному жару расплываться внутри, касаться его лёгких, сердца, костей. Возбуждение бьёт по голове, беспокойные сны становятся влажными, открывают тайные желания. И в конечном итоге Чонхо просыпается на третий день после мучительной горячки со стоном и желанием быть наполненным.       От Сана, который спит рядом, пахнет восхитительно сладко. Он в очередной раз думает, что альфы не могут пахнуть клубникой. Но прямое доказательство здесь, перед ним, спокойно спит в гнезде. Чонхо урчит грудным звуком от мысли, что альфа спит именно в его гнезде. С другой стороны пахнет цветами и Чонхо сразу узнает Минги. Его объятья тёплые и нужные. В его груди нет ревности к омеге. Скорее наоборот — ему Минги нужен больше, чем кто-либо. Чонхо вспоминает о метках, которые носит стая. И может быть сейчас… сейчас он сможет её получить? Теперь он достоин её?       Неприятная тупая боль сжимает лёгкие. Чонхо нехотя, но думает о том, что они все носятся с ним, потому что чувствуют обычную ответственность за него. Он всё ещё часть группы и им не нужны проблемы с течной омегой, которая вдруг оказалось таковой в двадцать пять. Он кусает губу, жмурится и пытается отвлечься. Но уже сам чувствует, как чистый, приятный до этого запах становится горьким, будто переборщили с порошком для стирки. Чувствуют это и Сан с Минги.       Сан резко поднимает голову, просыпаясь. Его глаза чуть щурятся, а нос забавно дёргается, когда пытается понять, что здесь не так. Хватка Минги на талии становится крепче и он жмётся к Чонхо, будто пытается то ли спрятаться, то ли спрятать. Чонхо хочется в момент исчезнуть и не быть причиной чужих проблем. Он с кряхтением приподнимается, пытается выбраться из гнезда, чтобы закрыться в ванной. Но на талию ложится ещё рука Сана и уже две крупных ладони тянут его обратно, вынуждая упасть обратно на подушки и одеяла.       — Медвежонок? Ты в порядке? — Сан смотрит обеспокоенно, гладит пальцами линию челюсти. — Что-то хочешь?       — Я думал уйти, — вдруг признается Чонхо. И ловит на себе удивлённые взгляды. — Вы спали, а я… мой запах мешает.       — Глупый, — улыбается ему мягко Минги. Длинные пальцы нежно растирают низ живота, снимая неприятный спазм. — А мне кажется, ты думал о другом. Что в этой умной голове друг такое глупое, а? Думал о том, что не достоин быть здесь, да? О том, что мы тут только из-за чувства долга?       Чонхо охает, смотря на Минги широко открытыми глазами. Он прочитал его будто открытую книгу.       — Как ты понял?       — Я сам таким был. Мне тоже долго было страшно. Особенно из-за моей доминантности и непохожести на других омег. Но знаешь, кто мне помог? Он прямо сейчас лежит за тобой, — и смеётся, поглядывая на Сана. Тот будто большой кот, урчит и жмётся к Чонхо, нежно целуя в шею. Чонхо прикрывает глаза, потому что они слезятся. — А ещё те, кого здесь нет. Наша стая мне помогла. Потому что я понял, что они со мной потому что любят. И потому что я их люблю. Ты вот любишь нас?       — Больше жизни, — глухо признается Чонхо. Его пальцы сжимаю ладони Сана и Минги, будто боясь потерять их. — Я бы без вас не смог вовсе…       — А мы не смогли бы без тебя, Чонхо. Ты с нами не из-за своего голоса, каких-то надуманных причин, а только потому что мы любим тебя. Всегда любили. С самого начала. Без тебя мы пустые. Всегда в гнезде не хватало только тебя.       Чонхо всхлипывает, сжимает ладони крепче, а после и вовсе тянется их обнять. Минги умудрился парой фраз расковырять душу, залезть туда, куда он сам боялся заглядывать. А оказывается, всё было так просто. Им всем нужна была любовь, и у них просто не хватало духу признаться в этом. До сегодняшнего дня.       — Я люблю вас, — шепчет Чонхо и ловит губами сначала поцелуй от Сана, а потом от Минги. Жар окутывает сильнее, сжимает в тиски, заставляет выгнуться.       — Мы тоже любим тебя, медвежонок, — отвечает ему Сан. В его глазах лишь искренность. — Поэтому позволь нам помочь. Не закрывайся от нас. Ты наша семья и мы здесь чтобы тебе стало легче.       Чонхо выдыхает и судорожно кивает, наблюдая из-под ресниц, как Минги аккуратными движениями опускается ниже. Его мягкие губы нежничают с ним, целуют бережно, пока пальцы ловко действуют, оставляя без влажной из-за пота футболки. Прохладный воздух комнаты хлестко касается горячей кожи, и Чонхо втягивает воздух через зубы. И через мгновение открывает рот с удивлённым вздохом, когда обнаженного торса и груди касаются четыре руки. Он впервые за долгое время делит с кем-то подобный интимный момент. Голова работает слишком громко и быстро, пытаясь понять, как ему себя вести и что ему нужно делать. Всё читается в его глазах.       — Расслабься. Вот здесь, — пальцы Сана касаются виска и ведут ниже, к груди. — Вот здесь. Не забывай дышать. И не втягивай живот, тебе же неприятно.       — Я не в лучшей форме.       — Кто тебе сказал такую глупость? — урчит Сан и поднимается выше, буквально нависая над Чонхо. — Ты в своей лучшей форме. Такой мягкий, нежный, аппетитный. Ты не представляешь, как сильно я сдерживаюсь, чтобы не сожрать тебя. Но когда-нибудь я сделаю это. Вся твоя кожа будет в моих метках, и никто мне не помешает.       — Он ныл из-за тебя каждый свой гон, — тихо смеётся Минги и опускается ниже, к животу, целуя бережно каждый сантиметр. — Требовал тебя, и мы с Уёном еле справлялись.       Из груди вырывается урчащий звук и Чонхо тянется выше сам, ловя поцелуй Сана. Тот не так нежен, как несколько минут назад. Целует жадно, требовательно, с лёгким напором, будто пытаясь забрать всё то, что ему не давали долгие годы. А теперь, когда дорвался, никто не остановит. Чонхо представлял поцелуи с альфой, но реальность оказывается в разы приятнее. Сан мягкий, его ловкие пальцы поглаживают шею и челюсть, не давая напрягаться.       Отрываются они только в тот момент, когда им двоим нужен новый вздох. И когда Минги стягивает с Чонхо пижамные штаны вместе с бельём. Смазки уже достаточно, она хлюпает, марает постель, а потом щёк Чонхо касается лёгкий стыд. Он знал, что омеги текут, однако ощущается это… странно. Будто переборщил с лубрикантом. Оттого невольно вспоминает про свои игрушки в коробке. Интересно, стая знает о них? Они ведь могли осмотреть его комнату, пока его самого волновал только сон. Но даже если и знают, то вида не подают.       — Как же ты очаровательно пахнешь, — шепчет Минги и располагается между разведенных бёдер, целуя мягкую часть. Его нос касается кожи и Чонхо вздрагивает, пытается сжать коленки, но ему не позволяют это сделать. — Снова стесняешься?       — Я просто не знаю, как себя вести, — выдыхает Чонхо и возводит глаза к потолку. Дыхание сбивается, стоит горячему языку Минги коснуться возбужденного члена. Кажется, что он готов окончить прямо сейчас.       — Чего тебе хочется больше всего? — спрашивает Сан. Его пальцы бережно растирают грудь, ласкают вставшие соски.       — Кончить. П-простите, я слишком возбужден. Не могу больше ни о чём думать.       — А ты и не должен, медвежонок. Сейчас твоё удовольствие в приоритете. Мы здесь, чтобы показать — ты имеешь право принимать ласку и быть искренен в своих желаниях. Не стесняйся, хорошо? И говори, если что-то будет не так.       Чонхо кивает и Минги принимает это как сигнал к действию. Он не церемонится больше, потому что сам нуждается. Ему хорошо и собственное возбуждение становится более явным, когда он думает о том, что является первым, кто за несколько лет так касается Чонхо. Его губы сцеловывают смазку с головки и захватывают её полностью. Чонхо с лёгким восторгом наблюдает за тем, как Минги без особых усилий опускает голову ниже и касается лобка носом. Выдыхает он шумно и сглатывает, заставляя глотку сжаться. И Чонхо перекручивает от новых эмоций.       Сан рядом только добавляет масло в огонь. Лижет у желез, скручивая пальцами соски поочерёдно, заставляя Чонхо дрожать чаще. И ловит губами стоны, целует раз за разом. Чонхо в крепких объятьях чувствует себя ещё более влажным, нуждающимся и жадным. Потому что он толкается навстречу чужому рту, раскидывает ноги шире, когда ладонь Сана с лёгким похлопыванием сминает бедро, выгибается навстречу языку, что ласкают соски. А когда внутри оказывается сначала один палец, а затем второй, Чонхо почти кричит от накатывающего удовольствия.       Ему не верится, что происходящее с ним — не сон. Оттого до последнего пытается оттянуть момент оргазма. Лёгкая паника трогает его мысли, ему чудится, что после разрядки все исчезнет. Но руки, губы и нежность оказываются реальны.       — Не сдерживался, медвежонок, — напоминает ему Сан. Его чёрные глаза как омуты. — Мы тебя поймаем.       И Чонхо падает с головой в удовольствие, кончая в чужой рот и сжимая в себе три длинных пальца. Омега его хнычет внутри, скребется и требует принять метку. Он не проживёт больше ни дня, если не будет частью стаи полностью.       — Мне нужна твоя метка, — хнычет Чонхо, когда оттягивает Минги за волосы. Тот облизывается и смотрит вдруг так внимательно.       — Ты уверен? Она может быть болезненной, мы омеги, а у тебя первая течка.       — Да, пожалуйста… Я мечтаю о ней слишком долго.       — Хорошо, — Минги перетаскивает Чонхо к себе на колени, гладит бережно по лицу. — Помни, что боль нужно перетерпеть.       Чонхо снова кивает болванчиком, жмурится, но тут же распахивает глаза, когда Минги ставит метку. Она ощущается удушливо. Чонхо кажется, что он теряет возможность дышать: ловит губами воздух, но лёгкие им не насыщаются. Боль пронизывает место укуса и расползается по телу тонкими нитями, практически парализуя. Но в тот же момент Чонхо чувствует, как натягиваются другие нити. Нити связи. Будто теперь он может почувствовать, как бьются сердца в его стае, что они ощущают и чего хотят. Омега внутри вдруг становится не одинокой и теперь в той самой комнате появляются ещё семь дверей, каждую из которых Чонхо может открыть и прикоснуться к кому-то конкретному, пусть и через связь.       И в первую очередь он тянется к Хонджуну. Его дверь открывается с тяжёлым скрипом. Но всё открывается, а значит к нему тянутся в ответ. Чонхо слышит в своей голове, как громко и быстро бьётся сердце капитана. Как на пути к нему мучительно жарко. Чонхо не станет вторгаться в пространство без разрешения, но направляет всю свою возможную нежность Хонджуну, лишь бы успокоить чужое сердце.       Когда Чонхо открывает глаза в следующий раз, то за окном глубокая ночь. Гнездо выглядит иначе, под ним свежие простыни, а на вымытое тело накинут лишь плед. Обнаженность не ощущается пошло, Чонхо понимает, что это вынужденная мера, и они испачкают слишком много вещей, если каждый раз будут одевать в чистое. Да и вопрос удобства тоже решается сам по себе.       — М-м, ты проснулся, — мурлычет рядом Сан и прижимается ближе. Он тоже обнажен и Чонхо чувствует это через плед.       — Ты же спал.       — Я почувствовал, что ты проснулся. В связи есть свои плюсы.       — Как это… ощущается?       — Правильно, — выдыхает в шею Сан и трётся о место укуса носом. Метка ещё немного ноет. Но она закрыта пластырем, поэтому ощущения чуть притуплены. — Теперь, наконец, все двери открываются. И я могу почувствовать тебя не только физически.       — То есть мы… мы можем…       — Показать тебе?       И глаза Сана загораются, когда Чонхо кивает. Они снова целуются, лениво и влажно, сталкиваясь языками. И вдруг Чонхо падает в пространство, наблюдая за своей омегой и альфой Сана, который вдруг прижимает того к двери, жадно сминая в своих руках, не давая сделать лишнего вздоха. Так странно наблюдать за собственным поцелуем и ощущать его на губах. Связь натягивается и крепчает, заставляя Чонхо со стоном вырваться, чтобы снова ощутить на себе приятную прохладу реальности.       — Вау…       — Ощущается сумасшедше, скажи же, — шепчет Сан и целует бережно в висок. — Как-то Уён уболтал нас всю его течку провести так, через связь. Мы еле выбрались оттуда.       — Разве телу этого будет достаточно?       — Конечно же нет. Связь эфемерна, её недостаточно. И поэтому я здесь, чтобы помочь.       — А где Минги? — Чонхо крутит головой, понимая, что они в спальне одни.       — Пошёл проверить Хонджуна. И посмотреть, как все переживают твою метку. Мне позвать его? Я после метки неделю не мог его от себя отпустить.       — Не нужно… сейчас я нуждаюсь не в нём.       Сан расплывается в улыбке как довольный кот. Его губы касаются влажной от лёгкой испарины кожи, двигаются бережно. Он очерчивает плечи и ключицы, быстро вздымающуюся грудь, мягкий живот и округлые бёдра. А потом Чонхо охает, когда Сан разворачивается его и ставит на колени, широко разведя ноги. Звонкие шлепки по ягодицам сопровождаются стонами, движениями навстречу. Пальцы бьют пусть и хлестко, но не делают больно, хоть следы и останутся надолго.       — Вылижу тебя, — урчит довольно Сан, целуя проявившиеся красные пятна на коже. Два пальцы свободно проникают вовнутрь. — А потом ты обязательно сядешь мне на лицо.       — Я тяжелый, — скулит в подушку Чонхо.       — Твой вес даже не мой рабочий, медвежонок. Прекрати нести чушь. Ты сядешь и обещаю, что ты не захочешь слезать.       Чонхо глухо стонет в подушку, жмурясь, когда пальцы заменяет язык. Смазки становится больше, она смешивается со слюной и теперь все становится влажным: постель, бедра, чужое лицо. Сан буквально вгрызается в него, то толкая язык глубоко, то играясь с мышцами, заставляя Чонхо судорожно сжиматься. И он, как и обещал, не упускает ни капли. Его подбородок мокрый, но он продолжает лизать, собирать смазку и оставлять на омеге свой запах. Ему нравится, как смешивают их феромоны и сам звереет, удивляясь, как гон ещё не развился на фоне происходящего в их стае.       Значит ещё не время. А то тогда щенки точно остались бы в Чонхо.       Когда дрожь в бёдрах становится заметной и неприятно болезненной, Сан проталкивает руку между кроватью и телом, сжимая пальцы у головки члена. Чонхо выгибается, откидывает голову и громко стонет. В кулаках с треском натягивается ткань простыни. Он сжимается вокруг языка, и Сан довольно мычит, доводя Чонхо до очередного оргазма. Губы уже болят, как щёки, но он продолжает двигаться, пока Чонхо не обмякает на постели, тяжело дыша. Только в этот момент он опускает омегу, утирает рот и целует в губы. Чонхо кончает ещё раз от ощущения собственного вкуса на языке.       Течка разгорается окончательно и связь с реальностью окончательно теряется.       Теперь все происходит на инстинктах. Чонхо постоянно возбужден и ему тяжело контролировать себя. Он трётся то о постель, то о бедро Сана, пытаясь унять зуд внизу живота. Ему тяжело дышать, становится то слишком жарко, то бьёт озноб. Он плаксиво требует всех явится сюда, в его гнездо, а потом так же плаксиво просит не реагировать на него. Ему хочется целоваться и он подолгу не опускает приходящих к нему членов стаи. Каждый получает от него сладкий поцелуй. За исключением Хонджуна, а потому Чонхо просит передать поцелуй от него.       В конечном итоге Чонхо требует в себе член и открыто говорит, что хочет быть заполненным. Уён, сменивший Минги, предлагает ему игрушки. Но Чонхо отвергает эту идею и лишь дрожащими руками тянется к поясу чужих брюк. Через десять минут Чонхо оказывается опрокинут на спину, а внутри него оказывается Уён. Секс с омегой оказывается тягучим, жарким, приятно удушливым. Чонхо даже в абсолютной прострации не забывает о том, что другие должны получать удовольствие. Уён кончает с его пальцами в себе, наполняя Чонхо собственным семенем.       Но этого оказывается недостаточно. Как и пришедших к нему на время Сонхва и Юнхо. А потому после тяжелого, напряжённого сна Чонхо забирается к Сану на колени и требует в себе узел.       — Малыш, я не могу его тебе дать, — выдыхает Сан, оглаживая мокрое от спермы, пота и смазки тело. Чонхо разочарованно всхлипывает.       — Н-но альфа…       — У меня не гон, — пальцы бережно проникают в Чонхо, проверяя растяжку. Юнхо ушёл полчаса назад, в Чонхо ещё горячо и мокро. — Но как только он наступит, я обещаю тебе, ты будешь с моим узлом все время. Я наполню тебя щенками. Тебе же это нужно сейчас, да?       Чонхо кивает и с облегченным вздохом опускается на толстый член Сана. Альфа внутри ощущается правильно и сейчас кажется, что он готов провести так всю свою жизнь. Ему не хочется думать о том, что будет завтра, какие новые проблемы им подкинет жизнь. Ему просто хочется быть с членом Сана в себе и чувствовать себя нужным и любимым.       Движения у него получаются хаотичные. Темп то сначала слишком быстрый, то слишком медленный. Бёдра подрагивают и в какой-то момент коленки разъезжаются так, что член двигается глубже, заставляя захныкать. Сан тут же переворачивает Чонхо, укладывает обратно в гнездо и, подхватывает под коленями, двигается сам. Резко, быстро, хлестко, как нужно им двоим сейчас. Чонхо скулит, царапает шею Сана, тянет на себя и ему плевать, что его складывают почти пополам. Ему кажется, что умрёт, если не получит поцелуй. Он так и кончает — снова слишком быстро — с поцелуем на губах и с пульсирующим членом в себе. Сжимает Сана даже когда тот кончает, не желая отпускать. Сан так и укладывает омегу на себя, целует в висок и просит поспать.       Когда Чонхо просыпается, то самая сильная волна течки сходит на нет. Застывшая на теле влага ощущается неприятно и Чонхо выбирается из гнезда, чтобы помыться. Вода снимает зажатость в мышцах. Слабость всё ещё ощущается в теле и Чонхо еле добирается до комнаты, где переодевается в чистое только благодаря Сану. На кухне пахнет вкусным перекусом и Чонхо понимает, что не ел почти два дня. Уён просит его не торопиться и всё подкладывает тосты в тарелку.       — Как насчёт того, чтобы подняться в общее гнездо? — предлагает Сан. И тянется с полотенцем к лицу, утирая крошки.       Удивление застывает на лице Чонхо. И он тихо спрашивает:       — А мне можно?       — Конечно можно, глупышка, — улыбается Уён. — У Хонджуна течка почти закончилась. И он весь изнылся без тебя. Поэтому предлагаю провести ещё один день вместе.       Чонхо молчит, но ему и не нужно ничего говорить. Стая и без того всё чувствует. Сан кутает его в плед, поднимает на руки и несёт наверх, в общее гнездо. Чонхо краснеет, когда вспоминает, что видел здесь в последний раз. Он обязательно расскажет о своём секрете, но чуть позже, когда связь между ними станет стабильной.       В общем гнезде темно, горят только ночники и работает тихо телевизор. Все сразу же поворачиваются в сторону двери, приподнимаются, когда Чонхо аккуратно заходит в комнату. Сонхва и Минги мягко улыбаются ему, поддерживая через связь. Уён и Ёсан взбивают подушки на свободном месте, расстилают пледы и укладывают игрушки рядом. Чонхо кивает им, касается через связь. Но все мысли о Хонджуне, что сейчас зажат и из-под одеяла выглядывает только его нос. Чонхо забирается на широкий диван, подбирается ниже и целует мягко в щеку. И тут же оказывается опрокинут на спину. Хонджун целует его уже по-настоящему, мягко и чуть плаксиво. Все в комнате выдыхают, чувствуя, как связь снова вибрируют. Все чувствуют этот поцелуй на себе.       — Как ты? — спрашивает Чонхо, когда укладывается в объятья Хонджуна.       — В этот раз… волнительно. Я переживал за тебя. Прости, что ни разу так и не спустился к тебе.       — Я чувствовал тебя. Мне было этого достаточно.       — Я никогда от тебя не закроюсь, — обещает Хонджун, утыкаясь носом в темные волосы. — Прости, что нагрубил тогда…       — Давно простил, Джун-и. Всё хорошо.       Хонджун выдыхает и всем становится легче. Даже воздух не давит так, как было до этого. Все начинают шевелиться, укладываясь удобнее. Уён не врал насчёт того, что им тут ещё сутки валяться, пока течки не оставят их стаю окончательно. У них неплохой запас еды, их запахи окончательно сплетаются и все вроде налаживается.       Чонхо понимает, что готов провести в небольшой комнатушке всю свою жизнь. Лишь бы его стая — его семья — была рядом с ним.