Ей или она

Не оглядываться, хоть это и опасно — чтобы не растерять остатки собственного достоинства. Она не уходит победительницей, не уходит побежденной — но определенно ощущает себя раздавленной. Сегодня никто не победил — и вчера, и завтра, и, возможно, никогда. Альбине не чужды эти горькие слезы отчаяния, ими щедро политы щеки и ссадины на шее. Она спешит по темной улице, прижимаясь к стенам домов и заборам, но не оглядывается. Боится увидеть что-то, что непременно бросит ей в лицо ее материализовавшиеся мысли. — Что и кому ты хочешь доказать? Ты подумала о нас? Если тебе плевать, что у тёти больное сердце, то подумай о себе! Альбина и думает, она только о себе и думает. Трепетно поворачивает на свет в разные стороны кусок в руках — то ли иссохший мозг, то ли крупный камень-осколок. Пытается его нащупать в постели рядом с собой — пусто, приснился, выдумала. Эпизоды из сна встают как живые снова и снова, счёт идёт на сотни идентичных раз, сколько это в часах дневного-ночного сна? А сколько в секундах? Много, так много, что сравнить можно только с общим временем сна за всю жизнь, а то — только со временем внутри собственного сознания. Оно внутри нее, а внутри него — она сама. Так кто внутрее? Лента мыслей крутится, наматывается на спицу, скручивается все теснее, чем глубже — тем наружнее, ширится, ширится сознание, сколько ни старайся создать червоточину. Предела не существует. Материи тоже. Значит ли это, что выхода нет? Альбина думает, что нет не выхода, нет потребности в нем. Так откуда всё-таки спертость воздуха, и отчаянные рывки, и тяжесть в груди, и безрассудные решения? Рука скользит по кирпичной кладке и тут же взлетает над ней — не в страхе, в тупом оцепенении. В белом, режущем глаз свете низко висящего фонаря даже на кирпиче видно темный след. Альбина смаргивает то ли пот, то ли слезы напряжения, вглядывается в рассеченный ноготь так, будто он — главная ее потеря этим вечером. — Заходи. — ее впускают домой, даже не присовокупив ничего про тётю. Альбина думает, что заслуживает сегодня не слышать от родственниц привычную уже порцию упрёков. Они не знают, что с ней делать, а она не знает, что делать с этой жизнью, и не собирается принимать никакие обвинения. — Я хочу, чтобы ты помогала мне молча или ушла. — выдавливает она из себя, когда Лена усаживает ее на стул в кухне. — Не бойся, хвалить не планировала. Лена швыряет на стол пакет с ватой и зеркало в пластмассовой окантовке, оно противно скрипит о дерево столешницы. — А меня не за что хвалить. Это было бы ещё хуже, чем ваше ежедневное нытье. — Что такое? Вас, мучениц, не встретили с караваем у входа, и в ваших кругах в таких случаях полагается сеанс самобичевания? — В моих кругах не знают, чего ждать, ничего не планируют и никаких указаний не раздают. — Так вы армия без генерала. Вернее, обезумевшая толпа. — Именно. Лена замолкает. Альбина рассматривает свой разбитый лоб в зеркале, держа его за ободок разбитой рукой, и задаётся — как всегда бессмысленным — вопросом: что бы сказала она? Отругала? Осудила? Будто Альбине мало Лены. Но она — не одна из суетливых родственниц. Промолчала? Но она совсем не похожа на Альбину, зубами сдерживающую рвущиеся наружу слова. И потом, Альбина знала, ей доверили. Теперь — даже если решится — её доверию грош цена, если уходит оно в никуда, в пустое, безвоздушное пространство. Она — как резкий глоток холода на улице. Она отрезана молчанием на проводах — вот уже четыре месяца ни мобильного, ни спутникового интернета не существует. Да и существует ли она? Физическая реальность опустилась на Альбину тяжёлым, колючим одеялом. Вторая реальность схлопнулась — и столько в ней работало на чистой умственной тяге, что этот двигатель надёжным больше не кажется. Изъяли без анестетика, оттяпали — а откуда? Где-то болит, а где — не отыскать. Фантомные боли, преследовавшие Альбину задолго до этого, укрепились — во снах, на периферии зрения неясными тенями, которые расходятся тупой головной болью от висков к затылку. И всякие ли раны хочется залечить? Если бы Лена знала, что в который раз привело Альбину в толпу на площади, наверное, засмеяла бы. Впрочем, в этой толпе, как оказалось, не бóльшие энтузиасты. Быть может, у кого-то тоже кровит чужая рана. Интересно, кровь всегда такая? Ведь слезы, говорят, в своей сути, в составе, различны — слезы счастья, слезы горя, злые слезы. Полученные и нанесенные раны — направление, эмоция, удар, касание. Ей или она. — Ты мне не скажешь, это ведь от безысходности, да? От неё. Только почва у этих цветов совсем не та, что представляется переживающей Лене. Альбину душит, припирает к воображаемой стенке уже даже не страх за свое будущее — и точно не общее будущее, не так всеобъемлюще чувство, что питает она к миру. Ей, утратившей связь с собственным сердцем, как только оборвались провода, терять нечего. Вот только и приобрести тоже. И все же она снова думает только о себе.