are you ready, yet?

Питер пристально смотрел в лицо пятилетней Морган Старк. Это была, официально, его первая продолжительная встреча с ребенком младше десяти лет — он чувствовал, что должен это задокументировать. В научных целях. Она сияла, глядя на него широкой, белозубой улыбкой — у нее уже отсутствовало множество молочных зубов, и на их месте еще не выросли постоянные. Это было на удивление… мило. «Как тебя зовут?» — спросила она, подпрыгивая на цыпочках, и Питер моргнул, глядя на нее. Он прекрасно понимал, что Старк наблюдает за ним, и инстинктивно хотел защитить себя, ведя себя отстраненно, но… он не хотел расстраивать девочку. Истерика никому из них не облегчит жизнь. «Питер Паркер», — наконец произнес он, пытаясь смягчить тон. Он не был до конца уверен, удалось ли ему это, но, по крайней мере, это не звучало резко. Девочка еще шире улыбнулась ему, и он быстро заморгал, не зная, что делать. Улыбнуться в ответ? Он давно не улыбался … наверное, с тех пор, как в последний раз фотографировался в школе. Фьюри, конечно, этого от него и не ожидала, да и его специализация — скрытность и телохранительство — никогда не требовала улыбок. Он, скорее всего, напугал бы ее, чем успокоил. К счастью, она, похоже, не стала ждать ответа, потому что заговорила прежде, чем он успел принять решение. «Пити!» — воскликнула Морган, явно довольная собой, и у Питера слегка дёрнулся глаз. Краем глаза он увидел, как Старк пытается сдержать смех. «Да, э-э», — он откашлялся. — «Всё в порядке». Годы, потраченные на создание чувства собственного достоинства, и всё, в одно мгновение его ранил пятилетний ребёнок. Морган кивнула со всем энтузиазмом, на который был способен маленький ребенок. «Пити», — повторила она, словно проверяя произношение прозвища. — «Я достаю свои игрушки, чтобы мы могли поиграть». Затем она стремительно убежала, прежде чем он успел даже выразить протест, оставив его и Старка наедине друг с другом. «Итак, Пити», — протянул Старк, и Питер бросил на него испепеляющий взгляд, ведь теперь рядом не было пятилетнего ребенка, которому можно было бы уделить внимание. «Советую вам не договаривать эту фразу, иначе ваши кишки познакомятся с атмосферой через пищевод». Его тон был ледяным, и Старк поднял руки в знак притворной капитуляции. «Стоило попробовать». Он пожал плечами и взглянул в сторону, куда убежала Морган. «Ты ей нравишься». «Ей пять», — ответил Питер, не зная, что еще сказать. Старк фыркнул. «Поверь, это никогда не мешало ей высказывать своё мнение. Ты бы видел, какую обиду она затаила на свою воспитательницу в детском саду». Она перерастёт это. Питер хотел сказать это, потому что это было правдой. Если бы она росла рядом с ним, Морган — и все остальные — поняли бы, кто он на самом деле. Но его не будет рядом, чтобы это увидеть. Он здесь как телохранитель, и ничего больше. Входи, выходи, будь начеку, не привязывайся. К счастью — или к несчастью, еще предстояло решить — Морган выскочила из-за угла, держа в руках кучу игрушек. Она беспорядочно бросила их к его ногам с гордостью кошки, принесшей домой мертвую птицу. Затем она сорвала одну игрушку с вершины кучи и показала ему, сияя улыбкой, все еще неподвижно застывшей на лице. Питер всерьез задумался, застыло ли ее лицо навсегда в таком виде, или у нее есть и другие выражения. Тем не менее, у него не было другого выбора, кроме как взять его, сохраняя осторожность пальцами, чтобы его возросшая сила не сломала его пополам. Это была, блин, фигурка Железного Человека. Питер изо всех сил старался не показать недовольство на лице, когда маленькая девочка торжествующе заявила: «Это папа!» «Ага», — согласился Питер, явно не думая о стоявшем неподалеку Старке. «Это… это Железный Человек, да». «Нет, это папа», — подчеркнула Морган, тыкая крошечным указательным пальчиком в фигурку, словно это имело решающее значение. Питер согласно кивнул, надеясь, что это отпугнет девочку от повторения. Морган нахмурилась, словно не понимал его слов, и Питеру захотелось, чтобы огненный шар врезался в окно и поразил именно его. Никого больше вокруг. (Ладно, может быть, и Старка.) «Это папа». На этот раз слова прозвучали жалобно, и Питер с ужасом понял, что она делает то странное, что свойственно детям — они хотят, чтобы ты повторил им их слова. Нет. Нет. Он не собирался потакать пятилетней девочке, подыгрывать ей и подтверждать её слова, повторяя «это папа» перед самим мужчиной. У него, чёрт возьми, есть чувство собственного достоинства , и он уже переступал его, позволяя называть себя «Пити», чего уж там. Морган подняла на него взгляд, губы дрожали, в глазах навернулись слезы. Что ж, похоже, это ответило на его предыдущий вопрос о том, на какие выражения лица она способна. Питер глубоко вздохнул про себя. Старк никогда не позволит ему забыть об этом. «Да, это папа», — проворчал он себе под нос, и в этот момент лицо Морган снова озарилось, словно его переключили. Согласие Питера — по какой-то причине — казалось, было для нее важно, и она величественно кивнула. «Папа!» — практически взвизгнула она, прежде чем окончательно бросить фигурку и броситься к настоящей. (Отлично. Значит, он опозорился зря.) « Эй, Моргана», — Старк легко поймал её, развернул и, тихонько кряхтя, посадил себе на бедро, улыбаясь ей сверху вниз. Моргана издала радостный трель и сияла, глядя на отца. Питер обнаружил, что не может отвести взгляд, хотя его желудок резко скрутило от вида того, чего у него не было и чего он не мог вспомнить. Он тщательно сдерживал эмоции. «Как тебе наш новый гость?» — спросил Старк свою дочь, и она выпрямилась у него на руках. «Он мне нравится!» — воскликнула она. «У него пушистые волосы». Питер моргнул. Дети...такие странные. Старк бросил на него насмешливый взгляд, который сменился задумчивостью, когда он увидел, как Питер стоит там, все еще небрежно держа в руках эту дурацкую фигурку, потому что не хотел привлекать к себе лишнего внимания, поставив ее на пол. Кроме того, он не знал, не устроит ли Морган истерику, если подумает, что он отвергает ее подарок. Боже, он совершенно не в своей стихии — это не телохранительство и не скрытность. Он собирался убить Фьюри ради этого задания. «Да?» — спросил Старк дочь, не отрывая взгляда от Питера, и понял, что они не отвели глаз друг от друга. «Знаешь, он мне тоже нравится», — заявил он. Питер заставил себя сохранять абсолютно неподвижное выражение лица. Какую бы игру этот человек ни вел, он на нее не повелся. Даже если эта игра заключалась в том, чтобы «подыгрывать пятилетней девочке по поводу телохранителя, который тебе на самом деле не нравится». Морган же, к своему счастью, не обращала внимания на молчаливый разговор. Она восторженно помахала Питеру рукой, затем повернулась к отцу и настойчиво похлопала его по плечу. «Папа, папа, он же может с нами поиграть, правда? Он тоже любит игрушки!» Питер быстро поднял руку. «О, я не…» Но Старк прервал его ухмылкой, которая была слишком широкой и слишком восхитительно лукавой, чтобы украсить лицо любого уважающего себя мужчины средних лет. (Хотя, с другой стороны, «уважающий себя» — это обобщающее понятие, под которое Тони Старк никогда не попадал — и, судя по всему, никогда не попадет.) «О, думаю, ему бы очень понравилось ». Он поднял бровь, глядя на Питера, его выражение лица словно бросало вызов. «Верно, парень?» У Питера дернулся глаз при упоминании этого прозвища, но он крепко сжал губы, обдумывая варианты. Он не хотел расстраивать Морган, а выражение лица Старка было почти… вызывающим. Ну ладно. Если уж они собираются так поступать. Нет смысла наживать врагов в лице пятилетней девчонки в первый же день. Питер мало что знал о детях, но был почти уверен, что это верный способ сделать все его пребывание здесь еще более неприятным, чем оно должно быть. Он коротко и обреченно кивнул. «Конечно. Я отлично разбираюсь в… игрушках», — неуклюже солгал он. Морган радостно закричала, практически выпрыгивая из объятий Старка. Он едва слышно крякнул, поправляя хватку, когда одно из ее колен уперлось ему в ребра. Питер почувствовал себя немного более оправданным. «Да! Хорошо, пойдем играть, папа! Питер, иди сюда!» О, радость! Похоже, она имела в виду, что хочет поиграть и с ним, и со Старком. Прямо сейчас. Она извивалась, пока отец не поставил её на землю, после чего бросилась обратно к небольшой куче игрушек возле дивана. Питер последовал за ней с некоторой неохотой, чувствуя себя скорее заключенным, идущим на виселицу, чем кем-либо ещё. Он был почти уверен, что в течении следующих тридцати минут от его достоинства не останется и следа. Как только он добрался до игрушек, Морган сунулаему в руки маленький пластиковый космический корабль. «Это Квинджет», — заявила она ему с уверенностью, на которую способна только пятилетняя девочка, и посмотрела на него с ожидающей улыбкой. Питер торжественно кивнул, держа космический корабль с надеждой, что его слова будут выглядеть скорее как энтузиазм, чем как беспокойство (в конце концов, он не хотел случайно раздавить его своей сверхсилой, если ему придет в голову что-нибудь особенно неприятное). «Хороший выбор. Квинджет определенно… кхм, классика?» Питер уловил смешок, который Старк неумело приглушил рукой, и в ответ бросил на него ледяной взгляд поверх головы Морган. Миллиардер лишь усмехнулся в ответ, выглядя совершенно не раскаявшимся. Глаза Морган заблестели, когда она протянула отцу еще одну игрушку — очень зеленую и подозрительно похожую на Халка фигурку. «Папа, ты — Халк. Он большой и сильный, совсем как ты». Старк взял игрушку — всё ещё ухмыляясь, заметьте — и с преувеличенной демонстрацией мускулов. «Большой и сильный, да? Ну, если вы так говорите, маленькая мисс». Он повернулся к Питеру, держа Халка с притворно серьёзным видом и размахивая им в воздухе. «Похоже, сегодня я главный. Хочешь признать поражение, Паркер?» Питер с трудом сдержал желание закатить глаза. «Да ни за что», — пробормотал он, поправляя хватку на своей игрушке. Черт возьми, он же не собирался проиграть Старку, из всех людей! Морган сжала руки, переводя взгляд с одного на другого, явно пытаясь придумать какой-нибудь сценарий. «Квинджет…» — она указала маленьким пальцем в сторону Питера, — «должен отправиться за Халком», — в свою очередь, она жестом указала на отца. Как ни странно, Питеру вспомнился очень маленький, очень властный миниатюрный кинорежиссер. Сделав глубокий вдох, Питер пожертвовал последними остатками своего достоинства и, издав низкий свистящий звук, направил квинджет в воздух, к фигуре Халка, стоящей рядом со Старком. К большому удивлению Питера, Старк подыграл ему, отодвинув Халка чуть выше своего досягаемости и издав преувеличенное рычание, от которого Морган так сильно захихикала, что чуть не упала. «Халка не остановить», — прорычал Старк, немного понизив голос, — что, по мнению Питера, было ужасной пародией на этого здоровяка, судя по тому, что он видел по телевизору. По крайней мере, это, похоже, возымело желаемый эффект, заставив Морган смеяться ещё громче. Питер должен был признать, как бы нелепо это ни звучало, что его захватила эта энергия. Он заставил Квинджет вернуться, едва «ускользнув» из хватки Халка, пока Морган подбадривала его. На мгновение он забыл, где находится, и почти расслабился. Он даже не заметил, как слегка улыбнулся, уголки рта приподнялись, а брови расслабились, пока Старк не бросил на него косой взгляд, совершенно непривычный для его выражения лица. «Неплохо, малыш». Старк всё ещё держал фигуру Халка в руках, хотя в его голосе исчезла та резкость, которую Питер изначально услышал. Наверняка, это было лишь из-за присутствия дочери. Питер пожал плечами и отвел взгляд, чувствуя себя необычайно неловко под взглядом Старка. «Часть работы», — тихо проворчал он, откашливаясь в тщетной попытке выглядеть непринужденно. Старк еще немного посмотрел на него, в его выражении лица читалась какая-то задумчивость, от которой у Питера скрутило живот, прежде чем он наконец опустил Халка на землю и повернулся к Моргану. «Хорошо, Морган. У агента Паркера много важных дел, так что давай дадим ему отдохнуть, ладно?» Питер понятия не имел, что это за «важные вещи», но всё равно был в какой-то степени благодарен за прерывание.К тому же, это был первый раз, когда мужчина обратился к нему по имени, почти с уважением. На самом деле, если бы он не знал, он бы подумал, что это из-за того, как тот подыгрывал Морган — но это не имело смысла, ведь игры должны были бы дать Старку ещё меньше поводов уважать его и ещё больше поводов для прозвища «ребёнок». Морган надула губы, но не стала возражать. Она повернулась к Питеру, широко раскрыв глаза. «Ты же вернешься и поиграешь еще, правда?» Питер заколебался, застигнутый врасплох ее серьезностью. Старк фыркнул. «Нужно дать ему стимул, мисс. Помнишь, чему я тебя учил насчет взяток?» Морган мудро кивнула, а затем резко повернула голову к Питеру. «Я угощу тебя газировкой, если ты ещё раз поиграешь», — предложила она. Питер едва сдержал фырканье. Неужели Тони Старк всерьёз подстрекал свою дочь подкупить его? Прямо в лицо? «Э-э… ​​конечно», — выдавил он через мгновение, одарив её своей лучшей улыбкой. «Я буду рядом». Это было чистой правдой; так почему же ему казалось, что, не отказав ей, он раскрывается и проявляет некоторую уязвимость? Наверняка любой другой агент тоже должен был бы пойти навстречу пятилетней девочке. Питер был почти уверен, что это часть какого-то общественного свода правил — «не расстраивай детей». Возможно, его так сбивало с толку само присутствие Старка; у этого человека были пугающе проницательные глаза, и, несмотря на свою неприязнь к нему, Питер не питал иллюзий относительно его интеллекта или остроумия. «Надо было договориться о двух ценах, парень. Упустил лучшее время для переговоров. Теперь твоя сделка заключена». Он покачал головой, изображая разочарование, и жестом указал в сторону Питера на Моргана. «Видишь, что я тебе говорил? Забытое искусство подкупа» «Один вариант вполне подойдет», — ответил он, за неимением лучшего ответа. Старк пожал плечами. «Как хочешь». Он махнул рукой в ​​сторону Моргана. «А теперь прочь, мисс, или я начну продавать твои игрушки». Морган, казалось, совершенно не обратила внимания на эту угрозу, заставив его поверить, что она пустая. Вместо ответа она сияла и быстро, с энтузиазмом обняла Питера за колени — объятия были настолько крепкими, что он чуть не отлетел назад. Он неловко погладил ее по голове, совершенно не понимая, в чем дело, прежде чем осторожно отстраниться, откашляться и выпрямиться. «Я собираюсь осмотреть периметр, оценить обстановку и убедиться, что всё чисто». Действительно, такая задача входила в его должностные обязанности; хотя у Старка и был искусственный интеллект для защиты, Питеру тоже было поручено хорошо знать периметр и ознакомиться с территорией. И всё же это больше походило на побег, чем на что-либо ещё — хотя сам Старк не выразил никакого протеста, лишь коротко кивнул в знак согласия. Он чувствовал на себе взгляд Старка всю дорогу до выхода. — Миссис Поттс, по крайней мере, была гораздо менее невыносимой, чем её муж. Ничто в её характере не указывало на то, что её следует жалеть, но Питер не мог не почувствовать укол сочувствия при мысли о жизни с таким, как Тони Старк. (Хотя, возможно, если бы он был так же мягок с ней , как с Морганом, то, может быть, он был бы не таким невыносимым, как казалось.) Питер вернулся в дом после патрулирования периметра — он затянул его настолько, насколько это было возможно, но ему пришлось вернуться через некоторое время, чтобы не вызывать подозрений. Когда он вернулся, FRIDAY сообщила ему, что Старк наверху укладывает Морган спать. Обычно, когда во время миссии у Питера не оставалось времени, чтобы чем-то себя занять, он разбирал и чистил своё оружие. Особенно если ему поручали кого-то охранять, он получал двойную выгоду: помимо чистого оружия, выглядел устрашающе для наблюдателя. Однако он не был уверен, как правильно поступить в данном случае — разложить всё своё оружие на столе, на виду у разбросанных игрушек Морган, оставляло неприятный осадок. Даже если пятилетняя девочка была наверху, предположительно, на полпути ко сну, это казалось почти осквернением уюта этого места — как будто он принёс сюда свои собственные травмы и проблемы, чтобы запятнать её невинность. Поэтому он неуклюже уселся на один из стульев, оглядывая комнату и размышляя, не удастся ли ему разобрать и собрать одну из игрушек Морган — хотя бы для того, чтобы чем-нибудь себя занять. Он думал, что Старк уже давно вернулся вниз; неужели уложить ребенка спать так долго? Сосредоточившись, он позволил своим чувствам блуждать. Он прислушивался к шелесту деревьев за окном, к капанию крана в ванной на втором этаже и к низкому гулу электричества, проходящему по стенам дома. Он не привык к такому малому фоновому шуму — ни звука машин, ни постоянного говора людей, ни их шагов, когда они проходили по каждому этажу здания. Обычно ему приходилось так сильно напрягаться, чтобы заглушить звук сердцебиения окружающих, что их полное отсутствие внезапно оставляло в ушах странный шум. Или, может быть, это был ветер за окном. Трудно сказать. Наклонив голову, он попытался прислушатьсяк двум сердцебиением, которые, как он знал, должны были быть здесь — оба находились в спальне наверху. Сердце Морган — сильное и ритмичное, его обычный быстрый темп (побочный эффект ее молодости) словно замедлился после сна. А сердце Старка — медленнее, отрывистое, неровное, но не менее сильное, несмотря на постоянное напряжение, которому оно, казалось, подвергалось. Прямо как сам мужчина. На самом деле, Питер часто обнаруживал, что частота сердечных сокращений людей удивительно точно соответствует их личности — в каком-то врожденном смысле, который он не мог объяснить тому, кто не мог слышать это сам. Сердцебиение и ритм каждого человека были уникальны, как отпечаток пальца, и так же легко узнаваемы для Питера, как и его внешний вид. (В некоторых случаях даже больше — ведь внешний вид мог кардинально меняться, но не звук сердца. Что могло бы быть поэтичным, если бы Питер придерживался подобных идей.) Звук двигателя вырвал его из размышлений — почти невыносимо громкий, учитывая, насколько обострены были его чувства в тот момент, хотя он и понимал, что машина, от которой доносился звук, находится еще в нескольких милях отсюда. Он оживился, открыл глаза и повернул голову к двери, мгновенно насторожившись. Он сомневался, что это реальная угроза — в конце концов, убийцы редко подъезжают к дому по подъездной дорожке, — но даже посетитель, по крайней мере, даст ему повод заняться чем-то другим, кроме как просто сидеть здесь. Он не осознавал, насколько пристально смотрит на дверь, пока позади него на лестнице не послышались шаги и не раздался голос. «Не знал, что Фьюри назначил бойцовую собаку вместо телохранителя», — раздался насмешливый голос. Питер обернулся и увидел Старка, прислонившегося к дверному косяку, с расслабленной осанкой и помятой одеждой. «Ты выглядишь так, будто собираешься наброситься на того, кто войдет в эту дверь», — продолжил он, кивая головой в сторону того места, на которое смотрел Питер. «В этом-то и вся суть», — проворчал Питер. И всё же он заставил себя расслабиться. «Но я слышал двигатель. Ты кого-то ждёшь?» Старк тихо фыркнул. «Это Пеппер, малыш». Питер прищурился в ответ, но немного расслабился, услышав подтверждение. «Хотя, к слову, почтальон не кусается». «Вам приходит почта?» «Листовки. Рекламная почта. То, что я полностью перешел на цифровые технологии, не означает, что остальная часть страны догнала меня». Мужчина фыркнул. «У ТСЖ какая-то странная одержимость общественными информационными бюллетенями и сезонными объявлениями. Как будто нам всем нужно бумажное напоминание о графике стрижки газонов», — добавил он с ворчанием. Вопреки своей воле, Питер фыркнул с насмешкой. Это было странное чувство — почти обезоруживающее — слышать из уст миллиардера те же жалобы, которые он слышал от Бена или Мэй целую вечность назад. Это, безусловно, было частью обыденности — нормой — которую он никогда не думал ассоциировать с Тони Старком. С другой стороны, он никогда не предполагал, что этот парень — любитель загородного дома на берегу озера, и уж тем более не тот, кто добровольно заведёт ребёнка и будет доволен жизнью женатого мужчины. И всё же вот они. В наступившей тишине Старк бросил на него косой взгляд, словно обдумывая следующие слова (еще одна редкость, которую Питер никак не ожидал от него услышать). «Знаешь, здесь не всегда нужно быть начеку. Это одно из самых безопасных мест на планете — с этим согласилась даже Пеппер». Он махнул рукой в ​​сторону потолка. «А если что-то пойдет не так, у FRIDAY есть целый арсенал, готовый к применению. Можешь позволить себе сидеть без проверки периметра, обещаю». Питер откашлялся и еще раз взглянул в сторону дверного проема, пытаясь выиграть время. Он взвесил варианты — какой-нибудь формальный ответ вроде «это моя работа» был бы вполне приемлем и положил бы конец странной атмосфере, витавшей в воздухе. Но он произнес не эти слова. «Старые привычки, видимо, трудно искоренить», — заметил он, зная, что это звучит правдивее всего, что он мог бы сказать в ответ. Последовала еще одна пауза — своего рода напряжение, которое подсказало Питеру, что Старк понял правдивость его слов, — прежде чем другой мужчина снова заговорил. «Малыш, ты выглядишь так, будто никогда в жизни не заводил новых привычек», — тон Старка был сухим и насмешливым. Питер снова фыркнул — и в этот момент странное напряжение рассеялось. «Но ты можешь расслабиться, это не поле боя». Прежде чем Питер успел отреагировать на это заявление, миллиардер оттолкнулся от дверного косяка. «И вообще…» — звук захлопнувшейся дверцы машины прервал его речь, и Питер моргнул, снова резко повернув голову к двери. «…похоже, Пеп здесь. Если хочешь продолжать вести себя как агрессивный пёс, пожалуйста, но предупреждаю: эта женщина может запугать кого угодно. Одно из её многочисленных очарований. Я бы даже не стал пытаться». Питер наблюдал, как Старк направлялся к двери, ожидая возвращения жены, и рассеянно отмечал его походку и движения. Если бы он прислушался, Питер мог бы услышать стук каблуков на крыльце, сопровождаемый приветствием от FRIDAY, как раз в тот момент, когда дверь распахнулась. «Тони?» — раздался женский голос — твердый, но с какой-то нежной интонацией, которая сбила Питера с толку. Он был до боли похож на то, как Мэй называла его по имени, когда возвращалась домой после смены: немного усталый, но все равно теплый. «Пеп!» — поприветствовал Старк. «Как прошла поездка?» — спросил он. Его тон тоже был мягким. Это было странно — не тот мягкий голос, которым он говорил с Морганом, а совершенно другой. Он был совершенно непохож на то, как он всегда говорил по телевизору или как говорил с Фьюри — не было никаких сомнений, что ему действительно было важно услышать ответ Пеппер и узнать о её самочувствии. Это был тот же тон, которым Бен говорил с Мэй, и Питер никогда бы не поверил, что миллиардер способен на такое, если бы не услышал это своими ушами. Он знал, что Старк женат — об этом уже давно писали в новостях. Пеппер Поттс совсем не казалась ему охотницей за деньгами или человеком, который терпел бы любое неподобающее поведение, приписываемое плейбою. И всё же, трудно было поверить, что их брак мог хоть как-то сравниться с любовью, которую Питер видел между Беном и Мэй. В конце концов, можно иметь приличный брак, не имея прекрасного; Питер всегда предполагал, что у Старков всё скорее так и есть. Но даже из этого предварительного общения стало ясно, что его предположение совершенно не соответствует действительности. И Питер… обнаружил, что понятия не имеет, что делать с этой информацией. Прежде чем он успел углубиться в этот вопрос, Старк отступил назад, и Пеппер Поттс попала ему в поле зрения, пройдя за порог двери. Он тут же выпрямился в кресле, инстинктивно оценив выражение её лица и позу. Она была точно такой, какой он видел её во всех таблоидах — собранной, опрятной, с какой-то авторитетностью, которой даже Старк позволял себе подчиняться. (Или, возможно, «подчиняться» — не совсем подходящее слово; «признавать» было бы уместнее. Этот человек почти никогда не признавал авторитет ни в каком отношении, поэтому, когда он это делал, это было примечательным событием — самым близким к подчинению, на которое он когда-либо был способен.) «Всё в порядке», — ответила она, хотя теперь её взгляд был прикован не к Старку, а к Питеру, и она пристально подняла брови. «И… вы, должно быть, телохранитель?» Питер выпрямился еще сильнее, расправив плечи настолько, насколько это было возможно. Он вежливо кивнул ей, сохраняя бесстрастное выражение лица. «Да, мэм. Питер Паркер». Он протянул руку, чтобы пожать ей руку, крепко, но не слишком сильно сжимая её. Его целью было не запугать, а просто произвести впечатление, если это было возможно. По крайней мере, произвести хорошее впечатление — в конце концов, её мнение для него было важнее, чем мнение Старка. Пеппер взяла его за руку, не отрывая взгляда от него. Питер стоял на месте, чувствуя, как она, казалось, оценивает его одним взглядом — так же, как он оценивал ее всего несколько секунд назад. Через мгновение ее взгляд снова переместился на Старка, нахмурив брови. «Тони, — сказала она, и в ее голосе внезапно прозвучало что-то вроде упрека, — он такой молодой. О чем ты думал, нанимая ребенка?» Старк поднял руки в знак притворной капитуляции, хотя, судя по всему, ее неодобрение его совершенно не беспокоило — вероятно, потому что для него это было обычным делом. «Ого, подожди секунду, Пеп. Я его не нанимал; его послал Фьюри». Он усмехнулся и немного наклонился к ней, понизив голос до притворного шепота. «Кроме того, я бы не советовал говорить ему в лицо „мальчик“. Это его раздражает». Питер бросил на него гневный взгляд — прекрасно понимая, что тот хотел, чтобы он подслушал, даже если и не знал об обостренном слухе Питера. Пеппер укоризненно посмотрела на Старка, и по какой-то причине ее упрек от имени Питера разозлил его больше, чем само замечание. Он заставил себя сохранять нейтральное выражение лица; он слышал подобные замечания много раз с тех пор, как присоединился к ЩИТУ, и до сих пор не был уверен, что раздражает его больше — предположение, что он не справляется со своей работой из-за возраста, или то, как это, казалось, забавляло окружающих. В любом случае, он привык к осуждению, и, кроме Фьюри, он не привык к тому, чтобы кто-то его защищал — что делало молчаливый упрек Пеппер каким-то образом более неловким, чем само замечание. Он мог защитить себя сам, спасибо большое. «ЩИТ поручил мне обеспечить вашу безопасность и безопасность вашей семьи», — сказал Питер, стараясь говорить спокойно и профессионально. «Директор Фьюри не относится к заданиям легкомысленно. При всем уважении, мэм, уверяю вас, что я прошел подготовку к подобным ситуациям и хорошо подготовлен к отражению любых угроз». Он заставил себя не вдаваться в подробности — Фьюри во время тренировок настаивал, что его привычка многословно объяснять заставляет его звучать на свой возраст и казаться менее опытным, чем он был на самом деле. Чем меньше он говорил, тем более устрашающим он казался, — поэтому он заставил себя прикусить язык и замолчать. Пеппер внимательно рассматривала его, оглядывая его сжатую фигуру, — пока голос не прервал их невольное противостояние. «Так почему же к ней обращаются как к „мэм“, а ко мне — не как к „сэру“?» — спросил Старк, больше похожий на капризного малыша, чем на мужчину его возраста. Питер и Пеппер одновременно бросили на него неодобрительные взгляды, и он в ответ защитно поднял руки. «Как только ты начнешь вести себя как „сэр“, я уверена, он с радостью тебе поможет», — ответила Пеппер сладким тоном, который не скрывал резкости ее улыбки. Питер сомневался, что когда-либо поступил бы так, но спорить с Пеппер Поттс ему не хотелось, поэтому он лишь пожал плечами в знак согласия. Старк фыркнул, но это звучало скорее как показное недовольство. Интересно. «В любом случае, прежде чем это превратится в целую историю …» — он неопределенно указал на Питера. — «Парень более чем способен. Фьюри поручился за него — конечно, для меня это ничего не значит, но для тебя, вероятно, что-то значит. К тому же, он прошел проверку моего самого сурового критика». «Твой самый строгий критик?» — повторил Питер; слова вырвались прежде, чем он успел себя остановить. Он был слишком ошеломлен тем, что Старк защищает его — даже после замечания «сэр» — чтобы промолчать. Старк ухмыльнулся и выглядел весьма довольным собой. «Ага. Та, что наверху, с самодельными косичками и впечатляющей коллекцией розовых штучек». «Ты снова позволил ей заплести косички?» — вмешалась Пеппер, недоверчиво глядя на мужа. «Без них она бы не легла спать», — пожал плечами Старк. «В этот раз я разрешил только семнадцать резинок для волос. Расслабься». (Пеппер выглядела совсем не расслабленной. Скорее, она была крайне раздражена. Что-то подсказывало Питеру, что это довольно частое явление.) «Поэтому ты так долго поднимался наверх?» — выпалил Питер, не успев сдержаться, и почти сразу же пожалел, что это прозвучало слишком навязчиво — хотя бы потому, что создавалось впечатление, будто он действительно интересуется деятельностью этого человека, выходящей за рамки его должностных обязанностей. (Чего на самом деле не было.) К его удивлению, Старк, похоже, не возражал. «В прошлый раз, когда она попыталась, она настояла на шестидесяти разных резинках для волос», — объяснила Старк. «Видимо, без них прическа была недостаточно „яркой“». «А потом она задремала, не снимая их, и на распутывание ушло несколько часов», — сухо добавила Пеппер, бросив сумочку на прикроватный столик и снимая туфли на шпильках. Старк снова пожал плечами и шагнул вперед, положив руки ей на плечи и поглаживая круговыми движениями основание шеи, словно делая мини-массаж. «Она сказала, что ни о чем не жалеет. Очевидно, это было предзнаменованием новой попытки». «И ты это допустил», — неодобрительно заметила Пеппер, хотя эффект несколько нивелировался явным облегчением в ее голосе, когда Старк продолжал работать над ее напряженными плечами. Питер с восхищением наблюдал за этим неприкрытым проявлением непринужденной, обычной привязанности. «Эй, на этот раз я пошёл на компромисс в семнадцать штук. Это, что ли, снижение на 70%?» «71%», — инстинктивно поправил Питер, а затем замер, когда Старк и Пеппер повернулись и уставились на него. По всей видимости, они почти забыли о его присутствии. Он немного пожалел, что напомнил им, и сдержал желание поерзать под их внезапным вниманием. «ПЯТНИЦА?» — спросил Старк, запрокинув голову к потолку, но его взгляд по-прежнему был прикован к Питеру. «С 60 до 17 — это действительно снижение на 71,67%, босс», — спокойно подтвердил искусственный интеллект. Питер прекрасно понимал, что человек с интеллектом Старка с такой же легкостью мог бы произвести все расчеты в уме. Тот факт, что он отложил все для П.Я.Т.Н.И.Ц.Ы, скорее всего, был сделан в интересах Пеппер — или, возможно, просто для драматического эффекта. «Хм». Старк с пристальным интересом посмотрел на Питера. «Ница, напомни мне позже взломать файл Паркера. Я хочу посмотреть результаты его теста на IQ». «Тони», — прошипела Пеппер, искоса бросив на него взгляд. Питер моргнул — ничуть не удивлённый самой просьбой, но удивлённый тем, что Старк позволил ему узнать о ней. Было общеизвестно, что Тони Старк может получить любую информацию в любое время и не оставить никаких следов. Все в ЩИТЕ работали, исходя из предположения, что всё, что содержится в их досье, может быть — и было — известно Старку (к постоянному беспокойству Фьюри). Тот факт, что мужчина открыто заявил Питеру о своих намерениях, показался ему странно… уважительным, в некотором смысле даже двусмысленным. Для Старка это было самым близким к тому, чтобы попросить разрешения. Питер невольно почувствовал себя слегка тронутым — несмотря на то, что в обычных общественных нормах подобное замечание считалось бы довольно грубым. Похоже, это одна из многих особенностей Тони Старка. Прежде чем кто-либо успел что-либо ответить на это замечание, Питер услышал безошибочно узнаваемое урчание в животе. На мгновение, в ужасе, он подумал, что это его собственный живот, — прежде чем понял, что это живот Пеппер. Легкий румянец коснулся ее скул, когда она поняла то же самое, и она улыбнулась Питеру, и эта улыбка могла бы показаться смущенной, если бы это был кто-то другой. «Простите», — извинилась она (хотя почему, он понятия не имел — в конце концов, это он был у них дома), — «у меня не было возможности пообедать из-за всех этих встреч сегодня. Похоже, это дает о себе знать». Старк шагнул вперед и легонько поцеловал ее в щеку, еще раз проявив легкую, непринужденную нежность, отчего Питер отвел взгляд от них и посмотрел на лестницу. Это даже не было публичным проявлением чувств — на самом деле, Питеру, вероятно, было бы комфортнее, если бы это было так. Его раздражало то, что каждое движение напоминало ему о Бене и Мэй, об их поведении по отношению друг к другу — ничего чрезмерно нежного, но определенная степень близости, которая возникает только с годами заботы друг о друге. «Иди переоденься и отдохни, Пеп, я начну готовить ужин. Малышка тоже проголодается, когда проснется». «Мм, только не омлет», — ответила Пеппер, и что-то в её тоне подсказало Питеру, что он не в курсе какой-то давней шутки, известной только им двоим. «Нет, я думаю о пасте», — Старк махнул рукой в ​​сторону Питера. «Это быстро, и мы сможем приготовить более чем достаточно, чтобы накормить малышку и Паркера вон там». Брови Питера нахмурились. «Я?» — повторил он. Мужчина бросил на него недоуменный взгляд. — «Что, ты думал, мы тебя не накормим? — фыркнул он. — «Да ладно, малыш, даже я не собираюсь заставлять тебя просто стоять и смотреть, как мы все ужинаем. Особенно после того комментария от Фьюри — ты что, бездонная яма?» Губы Питера недовольно скривились, вспомнив, почему он боялся, что это всего лишь урчание в животе несколько мгновений назад. Он ненавидел это прежде всего потому, что это была одна из немногих телесных функций, которые он не мог остановить или контролировать, независимо от того, насколько хорошо он контролировал все остальные аспекты. Он мог управлять своим телом, выражая эмоции, мочевым пузырем, зеванием — почти всем, кроме урчания в животе. И это само по себе было слабостью. «Мои улучшения влияют на мой метаболизм», — объяснил он немного скованно. «И нет, я этого не делал — моя работа — быть охранником, и это не зависит от того, будете ли вы меня кормить». В конце концов, на большинстве других работ, которые ему поручали, — особенно когда он охранял чопорных политиков, — никто даже не думал о том, чтобы его накормить. Они видели в нем некоего безымянного, безликого персонажа на заднем плане; человека без потребностей и мнений. В их защиту можно сказать, что именно такой образ он и пытался создать, — но они даже не задумывались о том, понадобится ли ему перерыв на обед, не говоря уже о том, чтобы предложить купить или приготовить ему еду. Эта идея была довольно чуждой. Голос Пеппер прорвал тишину, мягкий и ненавязчиво нежный. «Возможно, это и не входит в наши обязанности, но ты можешь спокойно пообедать с нами, Питер». Ее тон был твердым и настойчивым, не оставляя места для возражений. Питер всё равно открыл рот, чтобы возразить — ему не место было сидеть за столом с семьёй Старков и ужинать с ними, словно в какой-то до тошноты домашней обстановке, частью которой он больше не был. Части которой он не был с тех пор, как умерли его родители и Бен. Ему становилось не по себе от мысли, что если кто-то заглянет в окно, то увидит лишь фасад классической американской семьи: мать, отец, мальчик и девочка. Питер не был частью этого, и даже самая крошечная его часть не могла позволить себе надеяться на это, потому что это была неправда. У него был шанс с семьёй. Его родители, возможно, погибли случайно, но Бен умер по его собственной вине, и он оставил Мэй по собственной воле. Даже если только для того, чтобы защитить её, в конце концов, всё было равно. Но одного взгляда на лицо Пеппер было достаточно, чтобы понять, что спорить тут не о чем, поэтому он замолчал и молча кивнул. (Что-то подсказывало ему, что она будет довольно часто вызывать у него такую ​​реакцию.) «К тому же, я думаю, Морган закатила бы истерику, если бы ей не разрешили сесть рядом с тобой и показать свою любимую миску и ложку», — легкомысленно заметил Старк. После этих слов напряжение снова спало, и Пеппер тихонько фыркнула, целуя мужчину в щеку, прежде чем направиться к лестнице. «Я переоденусь, а потом проведаю её, чтобы она не подожгла дом, пока меня не будет. Мне не нужен еще и кошмар со страховкой вдобавок ко всей этой юридической волоките». Старк усмехнулся. «О, пожалуйста, отдай мне должное. Если бы я когда-нибудь решился на страховое мошенничество, оно было бы гораздо более изобретательным». "Как же это обнадеживает", — иронично подумал про себя Питер. По иронии судьбы, он был почти уверен, что этот человек говорит правду. «Я никогда не говорила ничего о мошенничестве, дорогой», — ответила Пеппер приторно-сладким тоном. «Я имела в виду общую некомпетентность. У тебя есть склонность превращать простые задачи в многомиллионные проекты по устранению последствий». Питеру очень понравилось, как у Старка от удивления отвисла челюсть, и впоследствии он решил, что Пеппер Поттс стала одной из его новых любимых персон. Когда Пеппер скрылась наверху по лестнице, не дожидаясь ответа, Питер переминался с ноги на ногу, не совсем понимая, куда ему деваться. Отчасти потому, что он еще не решил, хочет ли он максимально разозлить Старка или держаться от него подальше, а отчасти потому, что он просто не привык к таким обстоятельствам. Мужчина принялся рыться в кухне, с удивительной непринужденностью доставая кастрюли и коробку с макаронами. Он не попросил Питера о помощи — вероятно, это и к лучшему, поскольку он даже не знал, где что находится, а готовить — не совсем его конек (что неудивительно, учитывая поведение Мэй на кухне). «Ты действительно умеешь готовить?» — спросил Питер, и любопытство вырвалось наружу прежде, чем он успел его остановить, хотя тон его слов прозвучал скорее обвинительно, чем что-либо ещё. Старк поднял бровь, но продолжил работу, высыпая макароны в кипящую кастрюлю с водой. «Ты говоришь это так, будто это преступление. Я вполне способен приготовить макароны и другие блюда, для которых не нужны отвертка или чертеж». В его голосе звучало скорее веселье, чем обида, и Питер не знал, раздражаться ему или радоваться этому факту. Он решил колебаться между этими двумя чувствами. «Хотя, полагаю, твой скептицизм не беспочвенен; я сам не умел этого делать большую часть своей жизни. Пытался приготовить Пеп омлет, и мне потребовалось два часа, чтобы получить что-то более-менее съедобное». Он сделал паузу и, задумчиво прищурив глаза, достал деревянную ложку из ящика рядом с собой. «Хотя она так и не съела это. Ну, наверное, это к лучшему». Питер не знал, что на это ответить, поэтому переступил с ноги на ногу, ботинки заскрипели по деревянному полу. Он задумался, не будет ли слишком очевидным побегом снова проверять периметр — он подозревал, что да, но и стоять здесь и пялиться на Старка, пока тот варит макароны, ему тоже не очень-то хотелось. Мужчина, о котором шла речь, оглянулся, его взгляд скользнул по фигуре. Питер решил, что, скорее всего, его отправят в гостиную или на крыльцо подождать — в конце концов, он сомневался, что Старк хотел, чтобы Питер смотрел на него так же сильно, как Питер хотел, чтобы на него смотрели. «Посуда в шкафу слева, столовые приборы в нижнем ящике. Ну, если тебе вдруг захочется чем-нибудь помочь», — сказал Старк, наклонив голову вниз и указывая подбородком на каждый шкаф. Питер моргнул, прежде чем медленно двинуться к упомянутым ящикам, выжидая подходящего момента. По тому, как это было сказано, он понял, что это не настоящий приказ. Скорее, это было одновременно предложение и подношение — что-то, связанное с его руками, задача, которую нужно было выполнить, чтобы не чувствовать себя не на своем месте. Это было замаскировано под приказ лишь для того, чтобы они оба могли поддерживать видимость благополучия, даже когда ситуация все больше уходила в туманную, незнакомую плоскость. На самом деле, Питер начал замечать, что Старк довольно хорошо умеет подмечать, когда чувствует себя не на своем месте, и говорить то, что нужно в данный момент — проницательность, о которой Питер никогда и не мечтал . Не обязательно потому, что он не был на это способен — ведь люди с высоким IQ часто способны замечать такие вещи — а скорее потому, что ему было все равно, насколько это важно, чтобы действовать; уж точно не в интересах совершенно незнакомого человека. И уж точно не тогда, когда этим совершенно незнакомым человеком был сам Питер. Питер аккуратно достал посуду и столовые приборы из шкафов и расставил их на столе на отведенных для них местах. Это было похоже на какую-то жуткую, призрачную реальность; на альтернативную вселенную — он никогда не ел за столом, накрытым на четверых, если только у Бена и Мэй не было гостей. Хотя, он полагал, что это тот же сценарий, только наоборот, только он сам был гостем в доме другой семьи. И все же он участвовал в обстановке, которая обычно предназначалась для самих членов семьи. В общем, это вызывало у него сильный когнитивный диссонанс. Он медленно расставлял столовые приборы на столе, не желая заканчивать свою работу и остаться без новых, — искоса наблюдая за процессом приготовления пасты, чтобы синхронизировать свои движения. «Так, парень, ты больше любишь красный или белый соус?» — спросил Старк, сливая воду из кастрюли с макаронами. Питер вывел себя из задумчивости, на мгновение удивившись, что к нему вообще обратились, но тут же пришел в себя и слегка пожал плечами. «Никаких предпочтений», — ответил он по привычке. Даже мелочи, крошечные вещи, которые ему нравились, было опасно раскрывать. Раскрыв слишком много, можно было использовать это для построения более масштабной картины — чтобы предсказать его действия, понять, кто он как личность, что он ценит, что можно использовать, чтобы сломить его. Старк в ответ фыркнул. «Парень, ты прямо как Романофф. Мне потребовалось целая вечность, чтобы узнать, что она любит бутерброды с арахисовым маслом и джемом», — пробормотал он. «Я бы подумал, что это какая-то государственная тайна». Питер ничего не стал комментировать, потому что правда заключалась в том, что хранить личные предпочтения было так же важно, как и национальную тайну. Особенно для человека, которому приходилось скрывать или маскировать свою личность на каждом шагу, или перевоплощаться в другого по приказу — сохранение частичек себя было столь же важным. На самом деле, это многое говорило ему о характере Старка , о том, что ему доверили такую ​​информацию. «Романофф?» — повторил он. Конечно, он знал, о ком идет речь — о Наташе Романофф, Черной Вдове. Он знал истории о ней, читал ее досье и знал, что у нее и Старка были какие-то связи — еще до Мстителей. Но слова самого Старка рассказали бы ему о характере их отношений гораздо больше, чем досье или информация из вторых рук. Не говоря уже о том, что лучший способ получить такую ​​информацию — задать расплывчатый вопрос в форме подсказки, а затем молчать и позволить собеседнику говорить самому. «Да, Наташа Романофф. Чёрная Вдова. Тётя Нат для той маленькой мисс наверху», — он жестом указал вверх по лестнице к комнате Морган. «Знаешь, она тоже меня сначала ненавидела. Хотя, надо сказать, у неё были на то веские причины. И, к её сожалению, ей приходилось притворяться, что я ей нравлюсь». Он фыркнул, помешивая пасту и бросив на Питера косой взгляд. «Но, кажется, я ей понравился. Мы с ней не раз спасали друг другу задницы, так что это всегда помогает». Он сделал паузу и направил ложку на Питера. «Только не говори Пеп, что я выругался при тебе, она меня отчитает». Питер никак не отреагировал на это словами; вместо этого он сжал губы и невнятно промычал. Под потоком в основном бессмысленной болтовни он услышал главное — Романофф доверяла ему, как на службе, так и вне её. Она доверяла ему так же, как доверяла ему свой любимый сэндвич. Сама мысль о такой близости с кем-либо на работе — да и вообще с кем угодно — была чем-то, что Питер где-то утратил. Люди, которые были ему дороже всего, либо были отняты у него, либо он оттолкнул их, а все остальные… ну, они были временными. Так и должно было быть. Питер вспомнил Морган и игру, в которую она втянула его и Старка, — и то, как тот задумчиво смотрел на него потом. То, как он защищал Питера, когда Пеппер сомневалась в его способностях, несмотря на первоначальные сомнения, возникшие, когда Фьюри их представил. Как он пригласил Питера на семейный ужин и дал ему задание, чтобы тот не стоял неловко. Как, казалось, Наташа Романофф — печально известная опасная Черная Вдова и опытная супершпионка — доверилась ему настолько, что знала о своих пищевых предпочтениях; и как Старк, в свою очередь, спросил Питера о его предпочтениях. Питер полагал, что, рассказав об этом, он не слишком много о себе выдаст и, возможно, завоюет доверие Старка, что, безусловно, пригодится в будущих начинаниях. Даже если этот человек ему не особенно нравился, он недвусмысленно знал, с кем не стоит враждовать — и это был один из них. «Красный», — сказал он после долгой паузы. Старк поднял на него взгляд, приподняв брови. «Мне нравится красный соус», — уточнил он. Старк довольно ухмыльнулся, почти что ликовал. «А, видите? Вам повезло, эта девушка разделяет ваше мнение, так что вам не придётся с ней драться». Он высыпал процеженную пасту обратно в кастрюлю и с размахом, словно только что разгадал какой-то секрет, добавил красный соус. Питер на мгновение пожалел о сказанных словах, но подавил это чувство. Это была всего лишь мелочь. Один безобидный факт. Признание своих предпочтений в соусе для пасты вряд ли раскроет его самые сокровенные тайны. Остальное он мог контролировать. ~ ~ ~ Сегодня утром на надгробиях лежали свежие цветы. Мэй закрыла глаза и медленно выдохнула — одним долгим выдохом через нос. Несомненно, цветы были от Питера. Она не была уверена, знал ли он, что она следит за ним таким образом — каждый раз, когда он возвращался в город после одной из своих миссий, он заезжал на могилы своих родителей и Бена, и она знала, что он вернулся живым. Возможно, цветы были его тихим способом сказать ей об этом, или, может быть, он вообще не знал об этом ритуале. Она предположила, что первое — она никогда не сомневалась в осведомленности или гениальности Питера и верила, что, даже если он не делится с ней своими секретами так открыто, как раньше, он все равно понимает, как сильно она хочет знать, что он в безопасности. Но знать, по-настоящему знать Питера — это нормально? Она уже не могла назвать себя в этом уверенной — больше нет. Она оказалась не в своей стихии с тех пор, как несколько лет назад Ник Фьюри появился у нее на пороге и сообщил, что ее племянник ввязался в дела гораздо более серьезные, чем он сам, предложив Питеру работу. (Хотя ей было совершенно ясно, что если он откажется , последуют другие последствия. Честно говоря, она всегда будет затаивать обиду на директора за подобные угрозы в адрес племянника, даже если это никогда не осуществится). Мэй не до конца понимала масштабы ситуации — ни Фьюри, ни Питер не стали вдаваться в подробности того, что именно произошло, — но то, как Питер замер, словно переживая неприятное, преследующее его воспоминание, было достаточным доказательством того, что что-то пошло ужасно не так. Возможно, она и не понимала, но всё равно боролась бы за своего племянника любыми способами. На самом деле, она была полностью готова к этому — мысленно подсчитывая, сколько из своей зарплаты она сможет потратить на адвоката (и не дешёвого), — но именно Питер сам возражал против этого, ещё до того, как Фьюри успел что-либо сказать. Она наблюдала, как он стоял там, внезапно такой уверенный и решительный — выражение его лица и линия бровей были так похожи на Бена, что она чуть не сломалась от осознания. Боль от его потери всё ещё была свежа, даже сейчас. Часть Мэй часто задавалась вопросом — и довольно часто, на самом деле — не ужасная ли она опекунша, раз позволила своему ребенку устроиться на такую ​​работу только потому, что он попросил; даже умолял. В конце концов, дети в этом возрасте редко знают, какой вариант правильный, и обязанность родителей — оберегать своих детей, защищать их от всех опасностей, которые таит в себе мир. И всё же… Мэй знала своего Питера до глубины души. Она знала, что он глубоко несчастен, что что-то гложет его с тех пор, как умер Бен — что-то, о чём она не знала, несмотря на все свои попытки заставить его открыться. Это было очевидно по его движениям, сутулости, пустоте, которую он, казалось, оставлял после себя, когда отключался от реальности. Но она увидела что-то — искорку интереса, едва заметный проблеск надежды, — когда Фьюри упомянул эту работу. Способ помочь людям, дать Питеру цель в жизни — пусть даже и нетрадиционную. Это была искра, которую она не видела с той ночи, когда умер Бен, и которую она была совершенно бессильна вновь зажечь. И правда заключалась в том, что, несмотря на ту сильную маску, которую она надевала, Мэй была в ужасе. Она была в ужасе и отчаянии, наблюдая, как Питер медленно ускользает от самого себя, от нее, от своих друзей — от всего, что раньше его поддерживало, — и она была бессильна что-либо сделать против этого. Итак, она дала свое благословение. Позволила Питеру — своему Питеру, ребенку, которого она любила всем сердцем, — уйти, в надежде, что Фьюри сможет предложить ему то, чего она сама ему дать не смогла. И всё же в самые мрачные, самые уязвимые моменты она желала вернуться назад. В то время, когда она не знала парализующего страха потерять его, до того, как поняла, что значит постоянно балансировать на этой тонкой грани. Дав своё благословение, она спасла его — она это знала. Но она также отпустила часть его, ту часть, которая больше никогда не будет принадлежать ей. Конечно, были и условия. Она настаивала, чтобы Фьюри держал её в курсе состояния Питера, и Питер должен был получить аттестат об общем среднем образовании, если он решит не возвращаться в школу. Это были мелочи — ничтожные гарантии в масштабе всего того, с чем она позволяла ему столкнуться в одиночку, — но это было всё, что она могла сделать. Это было так далеко от будущего, о котором она, Бен и его родители когда-то мечтали для него. И всё же она знала, что Питеру это нужно, и что если она будет держаться слишком крепко — если она будет держать его рядом, как подсказывал каждый её инстинкт, — он только ещё больше отдалится. Он станет ещё дальше, и она потеряет его совсем. Это была такая любовь, которая требовала ослабления её хватки — урок, которого она никогда не ожидала усвоить, и уж точно не с Питером. Но, как она полагала, именно это и было нужно Питеру: то, чего она никогда не могла дать сама, разве что отпустить его, чтобы он мог найти кого-то, кто сможет ... Она нежно провела рукой по надгробию Бена, затем по надгробию родителей Питера, ее пальцы касались прохладного, выгравированного мрамора, словно это прикосновение могло принести ей такое же утешение, как и прикосновение к ним при жизни. «Надеюсь, я сделала правильный выбор», — пробормотала она вслух. Это был не первый её подобный разговор, и не последний; она давно уже перестала чувствовать себя неловко, разговаривая с людьми, которые больше не могут отвечать. Её рука снова потянулась к камню Бена, проводя пальцем по выемкам, из которых было выгравировано его имя. «Ты бы знал, что делать», — тихо сказала она. «Ты всегда знал». Но даже произнося эти слова, она не была уверена, что они полностью правдивы. Попытался бы Бен удержать Питера, настаивая на более безопасной и простой жизни? Или он увидел бы в Питере ту же искру, ту же решимость, которая так болезненно напоминала ей о человеке, которого она любила? Действия Питера лишь напоминали ей о поступках покойного мужа — хотя она понимала, что это совсем другое дело, оказаться в такой ситуации самой, в отличие от того, чтобы позволить своему ребенку оказаться в подобной ситуации. Она резко выдохнула, смахнув слезы. Не было смысла думать о том, что бы сделал Бен; в конце концов, она была единственной, кто остался здесь, единственной, кто имел право голоса. Родители Питера и Бен могли бы выбрать иначе, а могли и нет. Она не могла позволить себе прислушаться к голосам мертвых, если хотела избежать того, чтобы Питер пополнил их ряды. Однако цветы означали, что Питер всё ещё жив, всё ещё здесь — и вернулся в Нью-Йорк. Об этом Фьюри ещё не соизволил ей сообщить. И одно было ясно: Мэй не ценила людей с корыстными целями — включая Ника Фьюри. ~ ~ ~ «Фьюри». Голос на другом конце линии был настолько знакомым, насколько и безошибочно узнаваемым — мало кто осмеливался говорить с ним таким тоном. Ему даже не нужно было смотреть на определитель номера, чтобы понять, кто это; он понял это еще до того, как произнес первый слог. Мэй Паркер. Фьюри откинулся на спинку стула, тяжело вздохнул и отложил файл, который сканировал. Мэй, как обычно, не стала ждать, пока он придет в себя, прежде чем продолжить. «Я знаю, что мой племянник вернулся в город. Мы договорились, что меня проинформируют о его возвращении». «Паркер сейчас занят». Он пощипал переносицу большим и указательным пальцами, словно пытаясь предотвратить надвигающуюся головную боль. Бесполезная затея, правда. Как и все аргументы против Мэй Паркер. «Он сразу перешёл от одного задания к другому, времени сообщить вам не было». «Чушь собачья». Челюсть Фьюри напряглась. Ему совсем не хотелось втягиваться в этот разговор, но у этой женщины была привычка перекладывать ответственность на него, нравилось ему это или нет. Несмотря на то, что Мэй Паркер доставляла ему немало хлопот (черта характера, которая, судя по его собственным словам, была присуща только членам семьи Паркер), Фьюри испытывал к ней некое уважение, пусть и с натяжкой. Редко ему доводилось встречать человека, который был бы настолько бесстрашен и с самого начала не впечатлен им. Гражданская, обладающая большей смелостью, чем половина его подчиненных — что, честно говоря, оставляло желать лучшего в процессе найма. Однако в данный момент его раздражение намного перевешивало любые благие намерения, которые он к ней испытывал. Ему так и не удалось понять, как ей удалось так быстро получить информацию о возвращении Паркера в город — в конце концов, его местоположение ведь не передавалось по радио. На самом деле, единственным человеком, который, как мог подумать Фьюри, мог бы так быстро передать ей эту информацию, был сам Паркер. Но это не сработало по той простой причине, что если бы Паркер был на связи со своей тетей, ей не пришлось бы звонить и дразнить Фьюри. (Однажды Хилл спросила его, почему его это так волнует, и он резко ответил, что руководит секретным разведывательным агентством, и если даже гражданский человек, из всех людей, может отслеживать передвижения одного из его лучших агентов, то у него проблема с безопасностью. На самом деле, дело было скорее в том, что ему это было неизвестно, а он ненавидел незнание. Хилл лишь усмехнулась в ответ на его вспышку, и он знал, что она тоже это понимает.) Он взглянул на часы, затем снова на телефон в руке. Это был третий звонок за последнюю неделю. И третий раз она застала его врасплох; факт, который одновременно впечатлял и раздражал его. В основном потому, что он не мог уклониться от ответа уклончивыми фразами, а решения Паркера — какими бы запутанными и сложными они ни были — Фьюри не мог внятно объяснить. Да и, честно говоря, у него не было никакого желания. Он же не мальчик на побегушках, черт возьми. «Послушайте, мисс Паркер, — начал он, стараясь говорить размеренным тоном, — я не знаю, что вы хотите, чтобы я вам сказал. У парня свои планы, и я не собираюсь вмешиваться в его личную жизнь». — «Но ведь вы управляете его профессиональной жизнью, — парировала Мэй, ничуть не колебаясь. Фьюри с трудом сдержал вздох. — «Едва-едва,» — проворчал про себя. «Он справляется сам», — сказал он вместо этого, наклонившись вперед и оперевшись локтями на стол. «Он хорош в своем деле. Один из лучших, кто у меня есть». — Я не об этом прошу, — её голос звучал резко и дребезжаще. — Мы с тобой оба знаем, что единственная причина, по которой я вообще отпустила его с ЩИТОМ, заключалась в том, что я думала, это ему поможет. У меня не осталось вариантов, и я знала, что ему нужно что-то другое, и этим кем-то была ты. Но самое главное, о чём я просила, — это просто знать, когда он вернётся в город живым. Я не делаю вид, что могу до него достучаться — не так, как раньше, — но я всё ещё достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать, что он сам себя отгораживает. И ты это тоже знаешь. Фьюри медленно выдохнул и, подумал: «Она не ошибалась. Паркер отгораживался от неё, от друзей, от тех сторон своей жизни, которые не были напрямую связаны с его работой. Он делал это постепенно, годами. Но что мог сказать Фьюри? Что парень изматывает себя, пытаясь убежать от собственной вины? Что он последние несколько лет привязывал себя к ЩИТУ, потому что думал, что это единственный способ искупить то, что он не мог исправить? Что Фьюри позволил этому случиться — даже поощрял это — потому что парень был чертовски хорошим агентом, с потенциалом, сравнимым с Романофф?» Он видел это как на ладони: чем дольше Паркер бежал, тем ближе тот приближался к выгоранию. В конце концов, Фьюри не был слепым, несмотря на отсутствие второго функционирующего глаза. Более хладнокровный руководитель, возможно, принял бы такой расчет: использовать его до тех пор, пока он не выгорит — ведь с такой силой воли, как у подростка, это могло занять годы. Но Фьюри — вопреки здравому смыслу — смутно привязался к этому парню. (Черт бы его побрал и эту надоедливую слабость.) Паркер был исключением, в этом не было никаких сомнений. Но Фьюри видел слишком много подобных ему, которые слишком сильно и слишком быстро давили на себя и разваливались, достигнув предела своих возможностей. Немногие возвращались с этого края. Романофф была редким исключением — сломленная, но восстановленная и еще сильнее. Фьюри иногда думал, что Паркер может быть сделан из того же непреклонного материала, но это был риск, на который он не горел желанием идти. «У него есть свои причины», — наконец сказал он, хотя слова прозвучали так же пусто, как и были произнесены. Наступила долгая пауза — настолько долгая, что он почти поверил, что она повесила трубку, — прежде чем на другом конце провода раздался легкий шорох, и она снова заговорила. «Знаете, когда он только начал отдаляться, я думала, что это просто временное явление или горе. Что он придет в себя, когда будет готов. Я поняла это слишком поздно, когда стало совсем ясно, что он…» Слова, казалось, подвели ее. «Он потерян уже давно, и я все надеюсь, что кто-нибудь поможет ему найти дорогу обратно». Фьюри крепче сжал телефон, и вена на виске запульсировала. (К этому моменту она уже почти реагировала на голос Мэй. «Паркер» стал для него сигналом тревоги.) Ему не нравилось быть объектом искренних надежд людей — особенно когда дело касалось Паркера. Парень, конечно, был чертовски хорошим агентом, но он не был обязанностью Фьюри в том смысле, в каком, казалось, думала Мэй. Он больше ни для кого не был обязан. Он чертовски позаботился об этом. «Мисс Паркер, — начал он твердым голосом, — я могу спасти ему жизнь. Я могу убедиться, что он будет цел и невредим, когда вернется. Но разобраться с тем, что творится у него в голове? Это не в моей компетенции». Черт возьми, даже обещание вернуть Паркера целым и невредимым было для него непосильной задачей. «Этого недостаточно», — голос Мэй снова стал резким. «Сейчас ты имеешь над ним больше влияния, чем кто-либо другой, хочешь ты это признать или нет. Если ты даже не собираешься попытаться ему помочь, то что ты вообще делаешь?» Этот вопрос заставил челюсть Фьюри сжаться, а глаз дернуться. Он был никому не нужен как психотерапевт — и уж тем более девятнадцатилетнему парню. Недаром он оставлял психологические экспертизы профессионалам — или, черт возьми, даже Романофф. Его работа заключалась в управлении глобальной организацией, способной защитить планету от угроз, а не в психоанализе своих агентов; особенно тех, кто обладал сверхспособностями и вдобавок ко всему имел двойной геройский и комплекс вины. К сожалению, у Мэй Паркер была тревожная способность пробивать защиту — совсем как у самой Романофф. В ней было что-то такое, что заставляло в какой-то степени ей соглашаться. Но Фьюри не заработал свою репутацию, легко поддаваясь влиянию, и уж точно не собирался сейчас подчиняться приказам. «Я не его родитель, мисс Паркер, — ответил он, теперь уже более резким голосом. — Я его не воспитывал и не собираюсь его баловать. Он уже взрослый мужчина — если у него есть проблемы, он сам должен с ними справляться. Он может получить направление к психиатру из ЩИТА». — Ты ему не родитель, — резко ответила Мэй, и непреклонная холодная злость в её голосе удивила его. — Я его родитель, и всегда им буду. Но ему девятнадцать, и ты, чёрт возьми, взяла на себя какую-то роль в тот день, когда появилась в нашей квартире. Начальник, наставник — называй как хочешь, но Питер будет тебя слушать так, как не будет слушать меня. И если ты собираешься сидеть и притворяться, что тебе всё равно, ты слепее, чем я думала. Фьюри откинулся на спинку кресла, на мгновение уставившись в потолок, словно надеясь на божественное вмешательство. Но этого не произошло. Вместо этого он столкнулся с горькой правдой: тётя Паркера, хоть и упрямая, была права. Паркер больше не подпускал к себе многих людей, но когда Фьюри говорил, мальчик слушал. Ну, по большей части. Нравится ему это или нет, но он действительно имел влияние на мальчика. (И, как он полагал, иметь психически неуравновешенного агента было бы бесполезно.) Взгляд его скользнул к одной из папок на столе, и он обратил внимание на отчет о ходе выполнения задания по охране, который представил Паркер. Обычно он бегло просматривал такие отчеты — у агентов не было ни времени, ни желания сообщать о чем-либо, что Фьюри уже не догадался бы. Но задолго до звонка Мэй он уже — возможно, подсознательно — пришел к аналогичному выводу относительно Паркера и его… нестабильности. Последующему плану способствовало лишь совпадение по времени со взрывом, направленным против Старка. В конце концов, выбор его охраны был обусловлен не только необходимостью обеспечить безопасность миллиардера; он знал это, когда поручал Паркеру эту работу — хотя и не говорил об этом парню. Старку нужен был телохранитель не в традиционном смысле — ему нужен был кто-то достаточно проницательный, чтобы предугадывать его действия, достаточно упрямый, чтобы дать отпор, и достаточно умный, чтобы быстро адаптироваться. Паркер идеально подходил под эти критерии. Но, несмотря на все умения Паркера, этот парень был канатоходцем, слишком сильно полагаясь на себя. Он был исключением— и должен был быть таким, чтобы выжить в той ситуации, в которой оказался. Но Фьюри знал об опасности, которую представляют собой исключительные люди, действующие в изоляции. Старк был полной противоположностью. При всей своей гениальности, Старк никогда по-настоящему не был одинок. Даже в худшие моменты у него были люди, которые могли его поддержать, признавал он это или нет. У Паркера такой роскоши не было, и Фьюри подозревал, что в этом может быть часть проблемы. Он рассеянно открыл файл на разделе «заметки». Сжав губы в плотную линию, Фьюри с трудом сдержал вздох. «Я сам с этим разберусь», — наконец сказал он. «Я буду держать тебя за слово», — ответила Мэй, и у него не было никаких сомнений в правдивости этого утверждения — он даже не потрудился ответить, прежде чем связь прервалась со щелчком. У Фьюри совершенно не было желания возлагать какие-либо планы на Старка, но что-то в отчете о прогрессе Паркера и в записанных разговорах с пятилетней Морган Старк… в них было больше эмоций, чем Фьюри видел у ребенка с тех пор, как он присоединился к ЩИТУ. При этой мысли он с грохотом захлопнул папку с документами Паркера и с решительным глухим стуком отложил её в сторону. Возможно, такое положение дел поможет им обоим. А может, обернется для него катастрофой. Он всё равно скоро узнает.