Верность ебаная

      В конце концов, Глеб все же приползает назад, домой, к Серафиму, признавая полное и безоговорочное поражение. На языке все еще ощущается неприятное послевкусие дрянного дешевого алкоголя, в носу — духи случайной девушки, с которой они также случайно и быстро перепихнулись в туалете клуба. Он даже имя ее не спросил.       Грязно и мерзко — Глеб не спорит. Но одновременно с этим убеждает себя, что иначе никак. Серафим сам виноват — тоже убеждает.       Когда уходил, Глеб хлопнул дверью так, что, наверное, слышно было на всю парадную — перед этим наговорил еще много грязного, мерзкого. Обидного. Поклялся, что ноги его в этом доме не будет, что он не пидор, блять, а то, что вчера ещё сосаться лез — ну, так то было вчера. Но возвращается в квартиру Глеб тихо-тихо, почти крадется, прикрывая неслышно входную дверь. И все равно ведь, все равно приполз, потому что жить, кроме как у Сидорина негде, а денег больше нет даже на проезд — все спустил, пока спаивал ту телку, и в Питере без Серафима Глеб тоже один. Не возвращаться же обратно к себе в Кызыл, из которого, когда выбрался, выдохнул с облегчением? Уже утро почти. Глеб из вежливости и чувства вины старается не издавать звуков вообще, придумывает, крутит в голове оправдания, сотни вариантов, выбирая тщательно те, что будут звучать получше и поубедительнее. Но потом появляется Серафим и как-то каждая из заготовленных фраз пропадает, испаряется из памяти и опустевшей головы разом — потому что Глеб ловит на себе взгляд. Разочарованный, потерянный, пробирающий до скручивающего неприятного спазма глубоко в животе, и Глеб невольно опускает глаза. Трет шею, прямо в месте, куда пялит так внимательно Серафим — в отражении зеркала видно, как там алеет то ли след от помады, то ли полноценный засос. Неловко. Тошно. Мерзко. От самого себя мерзко, поэтому Глеб просто молча прожигает дыру в полу взглядом, будто бы это как-то поможет. — Пришел? — хрипло спрашивает Серафим. Он тоже пьяный, от него несет алкоголем и сигаретами, квартира прокурена откровенно, будто ее проветрить не то, что не пытались, а не догадались даже. Когда Глеб уходил не было такого. — Это первый и последний раз, Сим, — тихо шепчет Глеб. — Правда. Они оба знают, что Глеб лжет. Серафим не отвечает. Не подходит, чтобы обнять, как привык Викторов, не пытается коснуться, теперь даже не смотрит напрямую — лишь отворачивается, разглядывая их отражения в зеркале. Глеб же осматривает его украдкой, исподтишка: пустой взгляд, лицо, полностью лишенное эмоций, даже татуировки как будто разом стали тусклее, и Глебу почти физически плохо от этого становится, потому что знает — это из-за него. Это он виноват. В том, что сейчас Серафиму плохо. — Сим… — тянет Глеб. Подходит ближе — медленно, осторожно, каждый шаг ощущается, будто еще сантиметр — и в пропасть с головой. — Это вышло случайно. И больше не повторится. Глеб придвигается почти вплотную, между их телами даже воздуха почти не остается — Серафим совсем рядом напрягается, кладет ладони на плечи, и от этого Викторова ведет, он хоть сейчас готов всю вину мира на себя взять, лишь бы Серафим… Сидорин наклоняет голову слегка — они же почти одного роста, многого не надо — шепчет прямо на ухо: горячо, мурашки по коже бегут, вот только внутри Глеба прошибает холодом от слов Серафима: — Невозможно случайно изменить, Глеб. Не может никакая девушка просто проходить мимо, а потом внезапно присосаться к твоей шее, пока ты неловко глазками хлопаешь. И упасть, приземлившись на твой хуй ртом или пиздой случайно, она тоже не может. Глеб, проснись, возвращайся в реальность уже. Голос у него ледяной-ледяной. Когда отстраняется, смотрит так, что становится страшно: за то, что сейчас выставит, за то, что пошлет, и, совсем немножечко, за жизнь и здоровье. Но Глеб не зря пешком через полгорода шел, чтобы сейчас сдаться и позволить Серафиму задумываться о всякой хуйне. Пробует еще раз: — Я не хотел, Сим. — Не хотел бы — не изменил. Хватит ссать мне в уши, котенок, думаешь, я поверю в то, что та телка тебя к стене привязала и насильно выебала, пока ты сопротивлялся, как мог? Ты реально веришь в это? Глеб, я в твоих глазах совсем долбаеб, или ты сам просто недалекий настолько? Глеб морщится. Не выдерживает взгляда в упор, от выражения лица Серафима хочется скрыться, спрятаться и пропасть, но Глеб не может. Просто ниже опускает голову, не знает куда деть ладони. Серафим тоже свои убрал уже; отошёл на шаг. Викторов судорожно соображает, что сказать. Все или ничего — есть же способ, безотказный способ всегда сменить гнев Сидорина на милость. Глеб подается ближе, снова смотрит в глаза, кончиками пальцев быстро скользит по торсу, скрытому тканью футболки. — Ладно, я виноват. Но я извинюсь. Закусывает губу, смотрит в глаза, прямо в душу, по-блядски откровенно заглядывая, ладонью накрывает ширинку и чувствует, как дергает от этого Серафима — знает, лучше всех знает, какой эффект производит. Но Сидорин не старается даже сделать лицо попроще: смотрит все также зло, также возмущенно, неприятно, с толикой отвращения, и той же Глеба от его взгляда переебывает тревогой. Серафим выглядит так, будто уже готов выставить нахуй вместе с вещами, и когда открывает рот, Викторов только сильнее в этой тошнотворной мысли укрепляется: — Ну, нет, Глеб. Не в этот раз. А то дохуя привык и начал охуевать конкретно. Удобно, чо: сначала косячишь, потом приползаешь извиняться, и снова косячишь сильнее, сразу, как прощение получишь… Думаешь, за отсос я тебе всегда и все забуду? Просто потому что глазки красивые и глотка натренированная? Иди-ка ты нахуй, котенок. Подзаеб немного уже. Глеб замирает на несколько секунд, Серафим улыбается мягко, почти по-доброму, только во взгляде все еще ничего хорошего. — У меня, Глеб, прощалка не бесконечная. Ты же понимаешь? Глеб понимает, но не до конца все равно: в его голове Серафим всегда поймет и простит, потому что привязан, потому что любит. Глеб же тоже любит; пусть и своей извращенной, сломанной любовью. Тогда почему же?.. Серафим переводит взгляд куда-то поверх плеча Глеба; Викторов знает, что смотрит Сидорин на дверь. Нельзя допустить, чтобы его вытолкали сейчас; во-первых, Глебу некуда больше идти. Во-вторых, он чувствует, что если уйдет сейчас — обратно вернуться не позволят. Глеб идет ва-банк. — А если… ну… не просто отсос? Глеб клянется, что слышит, как скрипит от злости зубами Серафим. Клянется, но видит также, как мелькает в его взгляде что-то еще, неразборчивое. Похоть, интерес — неважно совершенно, потому что уже по тому, как сглатывает *почти* незаметно Серафим, Глеб понимает, что внутри у него началась борьба. Глеб прижимается ближе, и в этот раз Сидорин не отстраняется. Но и в ответ не касается.       Глеб улыбается — сладко-сладко, приторно можно сказать. От его улыбки сахар на зубах скрипит. В ответ Серафим давит кривую лыбу.       — Ты же не хотел ничего такого, забыл? Какая у тебя память короткая, прямо как хозяин.       Издевается, но Глеб терпит и хавает: Серафим же прав. Просто так они не заходили дальше взаимной дрочки, да, наверное, и не зашли бы, а на коленях с хуем во рту Глеб только и делал, что извинялся. Наверное, если бы не его бесконечные косяки даже этого шага бы не было; дальше не происходило ничего и никогда тем более, обоим гордость ломила. Глеб боится самое дорогое предлагать даже Серафиму, Серафиму принципиально Глеба (и вообще всех) ебать.       Глеб и сейчас не хочет подставлять задницу, но жить на улице хочет ещё меньше. Лучше уж перетереть один раз, это же Серафим, даже злой он плохо не сделает… Он же любит. Нечего бояться. Нечего же?       — Ну, я передумал. — старается хотя бы выглядеть уверенно, хотя этой самой уверенности нет в нем ни грамма. Серафим склоняется над ним, ведёт носом у шеи, принюхивается к пальто и кудрям. Морщится. Глеб пытается отвлечь, поцеловать его; Сидорин не даётся. Отступает снова, дергает губой, говорит холодно:       — Сходи помойся. От тебя шлюхой несёт, словно половина клуба переебала. Хотя я и не удивлюсь.       Разворачивается и уходит, оставляя Глеба в коридоре поджимать губы и сжимать кулаки от обиды и раздражения. В ванной холодная вода не помогает справиться ни с тем, ни с этим и мысли на место не ставит тоже. Глеб сворачивается в ванне, сидит, обнимая колени, пока вода температурой на грани терпимого льется на голову, грохочет по заправленной шторке для душа на манер питерского ливня. Выходить наружу не хочется: просто на пробу Глеб меняет положение, пытается пропихнуть в себя пару пальцев, растянуть хоть немного; ничего приятного или возбуждающего в этой хуйне нет, больно, стыдно и неприятно.       И вот что ему делать теперь? Кто за язык тянул?       Сидит еще пару минут, в глубине души надеясь, что когда выйдет, Серафим уже остынет, как-то сам по себе успокоится и просто так все простит, не попытавшись запихнуть в него член. Ну, или хотя бы решит запихнуть его в рот, а не в зад. Смывает с себя все запахи клуба, чужие следы и помаду; под последней все равно остается красноватый след засоса, и Глеб наивно трет его до раздражения на коже, пока та гореть натурально не начинает. Он не испаряется после этого, конечно, никуда, и Викторову приходится смириться.       Серафиму тоже придется.       Заявляться в общую спальню голышом Глеб все-таки не решается, накидывает на себя халат, умиляется мимоходом от того, что Серафим снова вернул тот на место, потому что сам Глеб все время кидает этот несчастный халат где попало, никогда не вешая, откуда взял. Улыбается своим мыслям пока идет до комнаты, но когда открывает дверь улыбка сама собой сползает с лица: Серафим лежит на кровати, бездумно скроля ленту тиктока, все помещение заполнено тупыми звуками и дурацкой музыкой. И по Сидорину видно, что тот все еще бесится и стал, кажется, даже злее и недовольнее, чем прежде в коридоре.       Глеб сглатывает. Неприятный трусливый узел завязывается где-то внутри. Викторов тихо прикрывает дверь и мнется на месте, не зная, куда себя деть. Внимания на него не обращают от слова совсем.       Все же проходит внутрь, скромно присаживается на край кровати, выжидает немного и уже не скромно укладывается рядом с Серафимом, раз уж не согнали сразу же, как провинившегося котенка. Заглядывает в чужой экран, ловит каждое движение: как подрагивает палец, листающий ленту, как напрягаются сухожилия и мышцы руки, стоит лишь Глебу положить голову на чужое плечо. Как сбивается дыхание. Глеб пытается просчитать, сколько во всем этом злости и раздражения, а сколько — возбуждения, но мысли в голове плывут от нахлынувшего беспокойства и тревоги. В первый раз такое: Глеб извинился, а Серафим не спешит прощать ему все на свете за один лишь взмах ресниц.       И что это за хуйня?       Серафим не гонит его, но и в ответ не касается, держа руки при себе, хотя Глеб привык, что только дай Сидорину волю, обязательно облапает всего. Это бездействие уязвляет почти. И тогда Глеб не выдерживает, сам тянется к чужой шее, оставляет поцелуй на горячей коже; Серафим легко отстраняет его, смотрит пару мгновений глаза в глаза и спрашивает с кривой усмешкой на губах:       — Куда лезешь? Зубы почистил, прежде чем сосаться?       Глеб морщится. Он виноват, но начинает злиться от этих бесконечных предъяв и попыток задеть, потому что каждая бьет точно в цель, каждая задевает.       — Мы с ней не целовались. Со шлюхами не целуются. — отрезает зло.       — Верно. Как хорошо, что та шаболда это тоже понимает.       Замолкают. Глеб чувствует, как расцветает глубоко внутри раздражение: неприятно выслушивать все эти подъебы. В моменте хочется встать и уйти, но Викторов давит в себе это желание и остается на месте: понимает, что если уйдет сейчас, возвращать на это раз его не побегут.       Развязывает узел на поясе халата, все также смотря в глаза. Чувствует, как скатывается с тела ткань, оголяя кожу, как теплеют непроизвольно щеки: как-то прежде и не доводилось голым перед Серафимом щеголять, получается, что в первый раз открывается настолько. Сидорин все же поддается, скользит взглядом, и как бы не играл в свои вечные доебы, не получается у него скрыть ни голода, ни желания в потемневших глазах. Глеб сразу это считывает, улыбается слегка, чувствуя, как увереннее с каждой секундой расцветает на губах улыбка. Молчат несколько секунд: Викторов питается вниманием Серафима, почти физически ощущая, как и куда тот смотрит прямо сейчас. Приподнимается на локтях, вытягивает шею слегка, демонстрирует ее длину, ключицы, подтянутую грудь и все, что ниже. Не зря же диетами себя изводит; Глеб, как никто другой знает, какое впечатление производит.       Серафим все же уточняет:       — Не передумал?       Глеб пожимает плечами, по-прежнему улыбаясь. Внутри все сжимается на мгновение, но он не позволяет Серафиму это заметить.       — Тогда на живот, котенок, — и тоже улыбается, зеркаля почти выражение лица Глеба.       Глеб мнется, Серафим ждёт. Все кажется, что Сидорин все же передумает, пожалеет, скажет, что все хуйня, все шутки, конечно же я тебя простил, а как иначе? Люблю же. Но он не говорит, и Глеб все же встаёт на колени, повернувшись спиной, скидывает с себя халат, чувствуя себя… Чувствуя.       Мгновенно хочется завернуться обратно, но Серафим уже сзади, прижимается горячим телом, пока ещё в одежде, сам не торопится раздеваться. Кончиками пальцев скользит от шеи и ниже, по груди, к паху. Глеб заводится с полоборота: ему многого не надо, лишь бы Серафим вот так…       — Что, реально ни с кем? — спрашивает Серафим. Вроде бы и шепчет на ухо, горячо, так, что мурашки бегут, но все равно погано, портит все, уебан ебаный. Хотя ебанным, сука, быть сегодня, конечно, не ему.       Глеб передёргивает плечом.       — А что, на шлюху похож?       Осекается. Знает, что скажут в ответ, но Серафим не говорит, на удивление; зато с силой кусает туда, где в клубе Викторовну оставили засос, и Глеб чувствует, как там сразу мокреет — не от слюны, это Сидорин прокусил кожу до крови. Больно. Но Глеб не возмущается, терпит, пусть Серафим развлекается. Главное, чтобы потом не решил отыграться пожестче.       Сидорин отстраняется на полсекунды, достает откуда-то смазку — Глеб следит за этим боковым зрением, ощущает, как сразу резко плохеет. Невольно напрягается, когда Серафим возвращается, и даже то, что он ведёт губами от шеи к плечам, вот совсем не отвлекает, когда вторая рука уже за спиной — пока не касается, но все равно.       — Да расслабься ты, — шепчет на ухо.       — Посмотрел бы я, как ты бы расслабился, бля-ать…       Серафим, конечно же, не ждёт, пока Глеб договорит — пихает пальцы, Викторов сжимается от неожиданности, и ему шепчут на ухо какую-то успокоительную романтическую чушь, но тот только морщиться в ответ.       А это, сука, только пальцы.       Не то чтобы больно, но ничего возбуждающего в этом точно нет, и даже Сидорин за спиной никакое возбуждение по крови больше не разгоняет. Глеб чувствует, как тот толкается, разводит кончики пальцев внутри, а в голове пульсирует только: «Вытащи, вытащи, вытащи, блять…»       Уже и не кажется, что ночевать на вокзале такая уж плохая идея.       А это только пальцы…       Серафим вытаскивает, все что запихивал — сердце у Викторова непроизвольно сжимается, не глупый, знает, что вставляется после, но ещё и знает, что пара пальцев и серафимов хуй немного разные величины.       — Ну что ты… Пойдешь ко мне, котенок?       Ну ебать, как вежливо, нежно, бля. Ну хоть на этом спасибо.       Глеб не знает на что, но соглашается. Серафим пересаживается на край кровати, тянет Викторова к себе на колени, и тот послушно садится. Бесит, что Сидорин все ещё в одежде, но больше бесит то, в какой ситуации сам Глеб сейчас.       — Поднимись немного.       Слушается, слегка меняет положение. Но внутри не член — снова пальцы, чуть больше смазки, потому входит явно попроще. Глеб закусывает губу. Смотрит на Серафима — тот ему в глаза, все и так слишком стыдно, слишком смущающе, а сейчас так вообще, но Викторов все равно не отворачивается, смотрит сквозь ресницы.       Становится тяжело дышать, и получается только сорванно и загнанно, хоть по сути не происходит пока ничего. Серафим зовёт целоваться, и Глеб с готовностью чуть опускает голову, чтобы ощутить, как его трахает ещё и чужой язык. Свободная рука Сидорина теперь ложится Глебу на член, и как-то так движется в ритм, что, когда внутри оказывается третий палец, эта долбёжка даже становится немного приятной.       Но совсем немного. Глеб все ещё рад от нее отказаться.       — Вот так, вот так, котенок… Видишь, ничего страшного…       Вынимает пальцы.       Теперь несмотря на чужой пиздеж становится реально страшно.       — Разденься, бля, — внезапно вспоминает Глеб. Что угодно, лишь бы оттянуть момент.       Серафим улыбается лукаво, смотрит снова в глаза:       — Ссышь?       — Да пошел ты, — но у Глеба, конечно, все на лице написано.       Серафим идёт на встречу, тянет вверх футболку, Глеб стягивает чужие шорты вместе с бельем сразу до колен. Потом неуверенно опускается; у Сидорина уже стоит, все, что должно, Глеб смотрит немного загнанно на ебать какой знакомый член, прикидывая, насколько больно будет принимать его в себя. Глеб готов перекрестится на всякий случай.       — О боже, не смотри, раз так страшно. С каких пор тебя пугают хуи, Глеб? Своего-то не…       — Закрой рот, бля.       И Серафим послушно затыкается. Потом снова тянет на себя, целует в щеки, губы, подбородок, переходит на шею — Глеба не расслабляет никак, потому что он, сука, не может забыть, от чего так пытается отвлечь его Серафим. Может, думает он, было бы быстрее, если бы Сидорин просто вставил. Не может же он ебать его часами, а пара десятков минут, ну, наверное, можно потерпеть?..       — Если хочешь, я тебе потом отсосу.       Вот это предложение. Раньше Серафим ничего у него в рот не брал.       — Если только на коленях, — фыркает Глеб.       — Как захочешь. Не могу уже терпеть, сука.       Глеб криво улыбается. Потом двигается чуть плотнее, ниже опускает бедра — Серафим придерживает за талию, медленно, почти вслепую тыкаясь членом. Глеб выдыхает резко, когда он начинает входить.       Не то чтобы больно, но в моменте кажется, что если Серафим войдёт полностью, Глеб нахуй умрет — чужой член кажется чем-то бесконечным, ебать каким раскаленным, и Викторов ёрзает, неосознанно стараясь соскочить.       — Тише, тише… — Серафим замирает послушно, позволяя привыкнуть, гладит по пояснице, тянет за подбородок, заглянуть в лицо.       Глеб смотрит. Считывает напряжённо эмоции. Видит, что Сидорин совсем уже отлетел; в глазах горит похоть, там уже давно забыто, что Глеб тварь и ублюдок, что он конченный предатель, и вообще, что шлюх не целуют.       Что угодно забыто, потому что какое там, когда Серафим уже внутри на половину.       Глеб думает, какой же Сидорин кобель; вспоминает сразу, что сам не лучше, наверное.       Викторов опускается ещё немного ниже, морщится сильнее, потом забывает, потому что Серафим снова лезет языком в рот, и эта голодная внезапная жажда отвлекает лучше, чем… все. Глеб выдыхает болезненно в поцелуй, когда одним движением Сидорин входит полностью.       — Ты… сука…       — Сука, — соглашается Серафим, хотя кажется, что сейчас он на все на свете согласиться, потому что уже поплыл, полностью и очень глубоко.       Глеб чувствует, как распирает внутри, как впивается чужая рука в бедро до покрасневшей кожи, и как контрастно нежно поглаживает поясницу другая. Просят дышать. Глеб дышит, выравнивает дыхание, а потом Серафим слегка двигает бедрами, выскальзывая, и когда входит обратно все восстановленное дыхание летит к чертям.       Глеб задыхается. Серафим прижимает его к себе, утыкается в плечо, шепчет всякую развратную чушь, о том, как давно хотел его трахнуть, как хорошо у Глеба внутри, и как тот справляется — хотя Викторов чувствует, что нихера не справляется.       — Хочешь лечь?       Глеб кивает. Его укладывают на мятые простыни, Серафим снова оказывается над ним, целует опять — но теперь нежно, и Викторов цепляется за его шею, жмёт к себе, пока Сидорин вслепую тыкается между ягодиц.       Второй раз входит легче, почти даже не неприятно; Глебу снова позволяют немного привыкнуть, устроиться чуть удобнее. Потом оказывается, что все что было до — чепуха ебаная, потому что ещё пара толчков — пробных — и Серафим как будто срывается с цепи.       Глеб только и может, что цепляться за плечи, за волосы, чувствуя, как бешено в него вбиваются, втрахивают в кровать так, что, наверное, все соседи слышат, как та ходит ходуном.       Он даже не пытается вести себя тише, не пытается сдерживать голос там, где хриплые стоны переходят на слишком высокие ноты — плевать. Если уж Глебу никак не дают отоспаться, пусть, сука, просыпаются все.       Серафим не затыкает ему рот. Глеб чувствует, как от каждого звука тот лишь заводится сильнее, снова цепляется к шее целует-кусает-целует, Глеб не одергивает, даже если больно, даже если Серафим забывается.       Викторова тоже начинает плавить просто от того, как ведёт на него Серафима.       Тот льет ему в уши похотливую грязь, Глеб краснеет, хоть половина слов проносится мимо, мимо, весь мир сужается до болезненно зудящей шеи и диких толчков снизу. Глебу кажется, что он умирает и сразу же воскресает, и он вообще старается не думать, а когда Серафим разворачивает его, тыкая лицом в подушку, прижимаясь горячим телом и касается члена — мысли уходят вовсе. Глеб не хотя, но признается себе, что даже, когда Серафим внутри — тоже хорошо. Лишь бы Серафим. Другому бы, наверное, точно не позволил бы.       — Я люблю тебя. Каким бы уебаном ты не был. Люблю, понял?       Горячий шепот в ухо и Глеба переклинивает — ещё несколько движений рукой, и он с выдохом кончает в чужой кулак.       На ногах больше не держится, и Серафим подхватывает его под бедра, сам ставит на колени, пока у Глеба звёзды перед глазами, пока он ещё не пришел в себя до конца.       Серафим вжимается в него, рычит куда-то в загривок, Глеб с опозданием понимает, что неплохо бы заставить его вытащить перед тем, как… Не успевает. Чувствует, как внутри разливается тепло, как его мягко опускают на постель, позволяя перекатиться на бок и свернуться калачиком.       Глеб матерится; сначала про себя, потом вполголоса, пока Серафим лежит рядом, сдерживая смех — выходит хуево.       — Ну тебе же понравилось, бля, ты бы видел себя, котенок.       — Нахуй пошел. Отсос будешь должен, сука.       Серафим только прижимает его ближе к себе, и Глеб все же медленно выдыхает.