//
1 ноября 2025 г., 13:01
— Это был Кэнджи?
— Да.
Дазай хмыкает в попытке сдержать смешок и внезапно чувствует, как его тянут за рукав. Чуя, едва поспевающий за ним, просит его замедлить шаг — скорее, приказывает, и Дазай смиренно замедляется, потому что знает: если он не, то Чуя найдёт способ оттоптать ему ноги в отместку. Теперь они идут шаг в шаг. Стук каблучков их ботинок сливается воедино — кажется, ровное приглушенное цоканье громче уличного шума, — а тяжёлая ткань верхней одежды приятно шелестит, когда их плечи случайно соприкасаются. Кончики пальцев задевают друг друга — вовсе не случайно, маленькая шалость Дазая, — и тогда Чуя тянется ко внутреннему карману пальто, выуживая оттуда пачку сигарет с притаившейся внутри зажигалкой. Он судорожно пытается прокрутить колёсико и поджечь сигарету меж губ — настолько сосредоточен, что чуть случайно не угождает в лужу. Не получается. Он останавливается посреди пустой улицы и пытается вновь — Дазай подходит ближе и прикрывает огонек ладонью, чтобы сигарета не попала под мокрый осенний ветер. Чуя кивает — «спасибо» — и идёт дальше, обгоняя Дазая. Хочется побыстрее вернуться в офис — там тепло, есть оставленные Йосано пледы и чай, а ещё сладости, настолько ненадёжно спрятанные, что закрадывается мысль, будто это всего лишь неумелый жест заботы от Рампо.
Дазай хмыкает и прибавляет шаг. Может, Чуя считывает его извечную смешливость как попытки поддеть, усомниться, раззадорить — ещё тысячи причин, придуманные, чтобы снизить его значимость в собственных глазах. Пусть будет так. Дазай не в силах что-либо объяснять, потому что за всеми объяснениями может потерять причину нахождения здесь, в какой-то забытой всеми странице Книги — Чую, никогда не знавшего Портовой Мафии и приручённого Вооружённым Агентством.
Они сворачивают с главной улицы, в сторону узкого переулка — вдалеке уже виднеется вывеска кафе на первом этаже; на самом верху, на четвертом, уже горит свет.
— Это забавно.
Чуя выдыхает дым и ударяет Дазая по плечу — тот отшатывается в сторону, задыхаясь от смеха. Чуя не находит ничего смешного в том, что главный инициатор его вступления в Агентство — малыш Кэнджи. Он нашел его, тогда ещё тощего подростка с растрепавшимися рыжими вихрами, в муравейнике трущоб. Давнее расследование Агентства, Овцы, преследование Чуи и его попытки прятаться от детективов, жизнь на волоске и страх, от которого сжимаются все органы внутри, — в моменте казалось, что детективы не иначе как воплощение страшных монстров, расползающихся в погоне за ним тенью от света фонаря на ребристой стенке контейнера. На деле — мальчишка возрастом младше него самого и следующая за ним попятам хмурая тень. Они — чужаки, а значит, угроза; только вряд ли угроза может быть настолько приветливой и хихикающей, улыбающейся так, что его улыбка напоминает широкий разрез дольки дыни, надкус над которой сохраняет кусочек для некогда выпавшего молочного зуба. Его забрали с собой, перед этим тряхнув, как котёнка, закопавшегося с головой в мусор, со словами: «Он клевый, Куникида-сан, можно мы покажем ему коров? Конечно, после того, как накормим лапшой».
— Может быть, ты прав. — Они стоят под козырьком у входа, и начавшийся дождь очерчивает его форму на асфальте. Чуя закуривает ещё одну сигарету — не от сильной жажды, а от желания продлить момент хрупкого спокойствия, потому что за дверью, за несколькими лестничными пролётами наперегонки, ждут отчеты, сосредоточенный взгляд Куникиды-сана и щебетание Кэнджи на ухо; встреча с собственной усталостью и сонливостью от переедания карри в забегаловке на перекрестке. Чуя выдыхает дым и закашливается. — Это правда забавно. Не из-за того, что он всерьёз использовал в качестве аргумента необходимость показать мне коров…
— Показал?
Чуя передает недокуренную сигарету Дазаю, и тот перехватывает её — на мгновение их пальцы соприкасаются; не улавливает вопрос Дазая, всё так же задумчиво продолжая:
— …а из-за того, что восторженный ребёнок изменил мою жизнь. К лучшему, определённо. — Чуя замолкает, и Дазай, затягивающийся сигаретой — его губы на отпечатке губ Чуи, — замечает пролёгшую складочку меж его бровей. — Да. Ещё мы выращивали рис в его деревне и ужинали вместе с его семьей. Куникида-сан похвалил нас.
— Это уже серьёзно. — Дазай хмыкает с легко считываемой иронией и выдыхает дым. Сигарета, почти закончившаяся, догорает меж пальцев легким жжением, и он тушит её о кирпич, затем придавливая носком ботинка. «Куникида-сан» — Дазай улыбается уголком губ. Чуя в Агентстве. Чуя, общающийся со всеми этими людьми, успевшими приобрести хоть какое-нибудь значение в глазах Дазая в той другой, родной вселенной. Чуя, имеющий свой стол с идиотскими цветами в горшках, которые продолжают разрастаться, грозясь в один день точно укусить Дазая за ногу, и личную комнату в общежитии со скромной коллекцией газировок, вяжущих рот и щекочущих горло. Дазай не думал об этом: попросту не позволял, потому что мысль о Чуе, уходящем вместе с ним из Мафии — одни против всего мира за стенами, чутко выстроенными Мори, — была больше него самого. Сейчас же, когда ему позволено быть так близко, он жадно хватается за каждую деталь и распихивает их по глубоким карманам пальто, утрамбовывая и утрамбовывая от страха, что ему попросту не хватит места; старается не думать, что в его родной вселенной Чуя и правда мог бы пропустить стаканчик-другой с Куникидой — они правда бы могли найти общий язык на почве безответственности Дазая и собственной сердобольности; мог бы сойтись с Йосано, потому что её уважения достойны лишь джентльмены, и Кэнджи, потому что Чуя и правда выглядит как человек, которому жизненно необходимо показать коров. Дазай чувствует, как становится трудно дышать.
— Ты просто завидуешь. — Чуя делает шажок в его сторону — Дазай прячет руки в карманах, сжимая пальцами ткань.
— Чему?
— Тому, что за все время в Агентстве, тебя так и не похвалили. — Нахальное предположение — Чуя улыбается, и Дазай вспоминает об их подростковых временах в той вселенной, когда Чуя улыбался точь-в-точь как сейчас, заговорщически и с очевидным желанием поддеть словами, словно щёлкнуть пальцем по кончику носа. Быть взятым на «слабо» или быть по-глупому высмеянным — Дазаю и не было важно, к чему вёл прищуренный лисий взгляд. Главное, что причина всего — он сам: значит, мысль о нем блуждала на юге сознания Чуи, заставляя нервные импульсы растекаться по телу; значит, он произносил его имя про себя — вместе с этим хмурясь и отбивая слоги языком, а может, наоборот, поджимая уголки губ, чтобы не улыбаться от предвкушения чужого раздражения; значит, Чуя провёл весь день с ним, пусть и в форме осаждающего голову фантома.
Дазай следует импульсу воспоминания и поддевает пальцем полы коричневой шляпки Чуи…
— Моя догадка о том, что твой рост соответствует твоему ментальному возрасту, и не догадка вовсе.
…но тот успевает поймать её и одним движением вернуть на макушку. Сидит всё так же идеально, только растрепавшиеся, взмокшие от дождя рыжие пряди прилипают к щекам запутавшимися волнами.
— Точно завидуешь. — Дазай поднимает руки, так и признавая: «Да, точно завидую, прошу простить за столь мелкое чувство», и открывает тяжёлую дверь, позволяя Чуе протиснуться в коридор, освещаемый мигающей лампочкой. Тяжёлый хлопок — в такие моменты всегда кажется, что он обязательно был слышен на этаже Агентства, — и шуршание медленно перегорающей лампочки. Темнота.
Дазай натыкается на Чую у лифта — тот в отместку отдавливает ему носок ботинка. Скрежет спускающегося лифта отдаётся отголоском в пустой груди, и звонкое «цзинь!», как и разъезжающиеся в стороны металлические створки, как никогда радуют. Они молча заходят внутрь: Чуя тыкает на самую верхнюю кнопку, и в ушах снова стоит неприятный скрежет. Ужас. Он ненавидит эту коробку. Кажется, только она и была идеальной в том неидеальном мире — ездила плавно и почти что беззвучно, звоночек не был таким тревожным, да и сама коробка не была такой узкой. Может, ему просто хочется, чтобы в этой с трудом узнаваемой вселенной была узнаваема такая сущая мелочь, как лифт. Дазай чувствует себя абсолютно чужим.
Чуя поглаживает его локоть ладонью — касание кажется невесомым из-за слоёв одежды, — и протискивается меж складок, чтобы обнять его руку и уткнуться лбом в плечо. Дазай снимает шляпку, грозящую вот-вот упасть на пол лифта. Больше всего ему хочется увидеть лицо Чуи в этот момент. Наверное, он позволяет отпустить сдерживаемую усталость — всего лишь на мгновение полной темноты, — и оттого на лице остаётся её мягкий отпечаток; прикрытые глаза и оставшийся вздох на несомкнутых губах, может быть, кончики взъерошенной чёлки, колышущиеся от размеренного дыхания. Дазай легко представляет детали, но не может собрать их воедино — было бы легко, если бы ему довелось когда-нибудь увидеть его такого, приоткрывающего вид на свою уязвимость и позволяющего запечатлеть её на память. Его Чуя никогда не позволял видеть себя таким — в особенности Дазаю.
Это странно — просто быть рядом с ним, просто ходить в свете его голубых глаз, просто быть тем, кому предназначаются его открытость и искренность, сбивающие с толку своей непривычностью. Сродни выбраться из подвала, находящегося глубоко под землёй, и впервые посмотреть на солнце, чтобы через мгновение зажмуриться и тут же прикрыть глаза ладонями, снова опускаясь в родную темноту в попытках побороть жуткое жжение. Был ли у них шанс? Наверное. Мысль об идеально склеенных разбитых сердцах и сплетённых запястьях разбивается о сослагательное, наполненное грузом побега от своих же желаний и несбывшихся надежд на толику честности между ними. Теперь же Дазай, подобно мелкому воришке, пробует всё то, что ему никогда не будет доступно там, куда он вернётся, когда станет совсем невыносимо; но он снова ничего не отдаёт взамен, только крадёт улыбки и прикосновения, запоминает фразы и ощущения от кожи на коже, чтобы успеть спрятать их в кармашек и отдалиться не с озлобленным прищуром, а с милой улыбкой, как бы в извинении.
…Он тяжело вздыхает, когда дверь в офис Агентства захлопывается за последним ушедшим — как всегда Фукудзавой-саном, по пути к двери как-то неуклюже прячущим тонкую стопку писем в широкий рукав юкаты, — и поднимается из-за стола, чтобы подкрасться к сосредоточенному Чуе, упорно корпящему над отчётами. Тот замечает Дазая только тогда, когда он садится на его стол, отодвигая тускло светящую лампу чуть в сторону, прямо на какие-то старые бумажки и тонкие папки, которые наверняка помнутся.
— Что? — Чуя поднимает взгляд на него — всего на мгновение, но успевает скользнуть по лицу и снова уткнуться в ровные выведенные строчки. Он пытается успеть всё доделать, чтобы с довольным вздохом положить отчеты на край стола Куникиды и утащить Дазая в общежитие, но тот не может упустить ни одного момента, когда они остаются наедине — дорвался и теперь пытается присвоить себе как можно больше.
Дазай дотрагивается пальцами до волос Чуи — чуть отросли и теперь завитки на кончиках щекочут кожу над воротничком рубашки. Он поддевает одну ногтем и закручивает на кончик, отпускает и повторяет вновь и вновь, завороженно наблюдая за тем, как они нежно соскальзывают с пальца. Чуя не возражает, продолжая выводить строчки и притворяться, что ему ничего не мешает — наоборот, Дазаю кажется, что тот тянется за его касаниями. Он ведёт пальцем от воротничка до плеча, спускается вниз, шурша по складкам рубашки, и утыкается в тёплую кожу, останавливая плавно скользящую по бумаге ладонь Чуи. Тот смотрит на него с явным укором, но ничего не говорит, продолжая терпеть то, как пальцы Дазая играются с его — тыкают между костяшек и обводят следы оставшихся шрамов.
— Представь… — Дазай осекается, но Чуя щипает его за руку, требуя продолжить. — …что, если я внезапно бы исчез на несколько лет? Что бы ты подумал?
Чуя не сдерживает смешка.
— К чему это? — Его ладонь выскальзывает из-под пальцев Дазая. Он убирает так и недописанный отчёт в ящичек стола — окончательно сдаётся. Дазай тяжело сглатывает: вопрос, сдавливающий грудь от одного его проговаривания в своей голове, тонет в мягком прищуре глаз Чуи. Это вовсе не помогает. — Придумываешь пути отхода на случай, когда Куникида-сан не обнаружит нужных отчётов завтра? — Чуя встает из-за стола и, закидывая ручки в стаканчик, искренне интересуется: — Что за глупый вопрос? Куда ты можешь уйти?
Дазай чувствует жжение и металлический привкус крови на языке, наполняющий рот и словно бы остающийся налётом на стенках горла. Во вселенной этой страницы Книги Чуя даже и не думает о такой вероятности.
Он тихо откашливается…
— Всё же. — …и водит ладонью по столу, пытаясь вцепиться хоть во что-нибудь, чтобы почувствовать реальность происходящего. — Ты бы не подумал, что я… мёртв?
Чуя смахивает невидимую пыль со стола и скрывается в тени книжных шкафов — элегантно занимает лишнюю минуту на обдумывание ответа; возвращается и встаёт напротив Дазая, всё ещё сидящего на краю его стола.
— Может быть, да. Может быть, и нет. Смерть — это забвение. Если забвение — первая мысль об исчезнувшем… близком человеке, то… тяжело. Это сродни признанию: что-то между вами было настолько в корне неверно, что проще пожелать другому, чтобы его никогда и не существовало вовсе. — Чуя накидывает пальто на плечи и проскальзывает в рукава; молчит, обдумывая что-то своё. Проживал ли не-его Чуя что-то подобное? Дазай не успевает спросить — Чуя словно бы успокаивает сам себя: — Так бывает. Кажется, ты устал от безделья. Пойдём.
Дазай безмолвно соглашается. Он, заметивший в тусклом свечении лампы контур губ Чуи, позволяет себе короткий поцелуй — как последнюю деталь для бездонного кармашка пальто.
