RETRO

Я постарел, а ты всё та же.

И ты в любом моём пейзаже —

Свет неба или свет воды.

И нет тебя, и всюду ты.

Давид Самойлов. «Снегопад»

      В её квартире царило безвременье. Всё здесь дышало спокойствием и красотою минувших лет. Букеты выцветших фиалок на обоях безмолвно приветствовали каждого, кто отворял парадную дверь с добрым намерением. В гостиной высокие куранты с круглым медным маятником били глухо и настороженно, словно опасаясь нарушить хрупкий баланс между явью и сном. На стене над антикварным пианино в ветхой раме пестрел «Сад художника в Живерни» кисти Моне. Как часто по весне, когда тёплый, ласковый ветер доносил с улиц города сладкое благоухание сакуры, казалось, будто нарисованные ирисы шепчутся меж собой и где-то в глубине сада мелькает тень живописца, неспешно бродящего среди цветов.       За окнами — шум, людские потоки, автомобили. Здесь — уют и тишина, свет жизни. Он сиял среди доверчивых роз, утопавших в колючей зелени на балконе; ложился кружевом теней от ажурной тюли на светлый паркет; отражался в стёклах французского серванта и на корешках книг; дрожал бликами на предметах изящного сервиза и на швейной машинке, одиноко стоящей на подоконнике. Здесь пахло свежей выпечкой и прованскими травами, цветущими в кашпо на кухне. А по вечерам сонно кружились ретро-пластинки, придавленные блестящей иглой старого патефона, что разливался глубоким, чуть запылённым звучанием.       Осаму вошёл, не делая лишнего шума, с лёгкой усталостью в глазах. Мрак, когда-то владевший его душой, всё ещё показывался время от времени, но здесь, в её квартире, он мог дышать свободно.       Хозяйка здешнего земного рая будто застряла между веками, как и вся мебель вокруг неё. Она носила старомодные фасоны: жакеты с острыми плечами, длинные юбки, сумочки с фермуарами, шляпки. Дазай винтаж любил — после ухода из мафии он кардинально изменил имидж, — поэтому в их паре наблюдалась внешняя гармония.       Мичико, или Мико, как она сама просила себя называть, стремительно выскочила в коридор — не потому, что услышала скрип двери, а потому, что собиралась покинуть квартиру. Бежевое пальто с широкими карманами не было ещё застёгнуто, и детектив мог лицезреть очертания её фигуры.       Увидев Осаму, девушка остановилась. Её каштановые волосы ниспадали на плечи резкими волнами, на манер причёсок сороковых годов. В ней было что-то от Лорен Бэколл — та же твёрдость линий, та же свежесть в чертах.       — Salut, месье детектив, — просияла она.       Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, словно не виделись целый год. В ней всегда кипел избыток чувств, которые не умещались внутри, а выливались при малейшем движении. Даже воздух, казалось, вокруг неё густел, а силуэт был обведён размытой дымкой живого, неуловимого свечения.       — Боюсь, ты сегодня не ко времени: для завтрака уже поздно, для обеда — пока рано. Уж как хочешь, а я убегаю на почту.       Она приблизилась к трюмо и, заглянув в зеркало, торопливо завязала на шее пашминовый платок.       Осаму расслабленно отклонился к стене. Он не сводил с неё глаз, следя за изящной спешкой её движений.       — Ты правда между скучной почтой и прекрасным мной выберешь почту? — с наигранной обидой вздохнул детектив.       — Сегодня — да, — рассмеялась она.       Отступив от трюмо, Мико подхватила с рогатой вешалки вишнёвый берет, усаживая его бочком на голове. Не получив должного внимания, Дазай напустил на себя страдальческий вид. Она перекинула узкий ремешок сумочки через плечо и приблизилась к нему.       — Не хмурься, прошу тебя... — в ней колебалось чувство вины, которым он столь искусно манипулировал. Коснувшись высокого плеча, она привстала на носочки и бережно, точно лицо его сделано из хрупкого стекла, приникла губами к бледной щеке. Сердце Дазая облилось горячими лучами. Разум как-то сразу очистился, спали оковы недельного напряжения, и вновь появилось это неумолимое притяжение, влекущее к ней со страшной силой. Губы её держались на коже так долго, что он успел разомлеть. В этом невесомом поцелуе было всё: желание защитить, спасти его, утопить в нежности. Он отвёл полы светлого пальто и обхватил талию, прижимая молодую женщину вплотную к себе, впитывая исходящее от неё живительное тепло. Мико неосознанно прильнула к нему.       — Я скоро вернусь... — прошептала она, и Осаму уловил скольжение её ресниц у виска. — Дождись меня... — костяшки пальцев игриво очертили линию его челюсти.       Томимый мимолётным влечением, он потянулся за поцелуем, но Мико ненавязчиво отпрянула, давая понять, что сейчас не время. Она смотрела на него с обожанием, как только женщина может смотреть на мужчину. Подобное отношение невозможно получить даром — его можно только заслужить. У неё глаза цвета дождя: серые, с голубым отливом. В их глубине плескалась бесконечная жажда любви.       Осаму дорожил их связью, поэтому покорно ослабил хватку, выпуская её из объятий, возвращая себе контроль над эмоциями. Она ускользнула, оставляя после себя лишь тонкий аромат сладкой вишни. Дверь затворилась с глухим щелчком.       Объятый умиротворяющей тишиной, он несколько секунд стоял в прихожей неподвижно, после чего с ленивой небрежностью скинул пальто. Миновав гостиную, он вышел на балкон, чтобы посмотреть, как она пойдёт через двор. В керамических горшках чахли розы, медленно увядая, клоня растрёпанные, бледно-розовые бутоны к земле. Теперь их чудесный аромат он услышит только весной...       Опустив руки на изогнутую решётку, Осаму взглянул на дорогу. Дома в этом районе низкие. Местность хорошо просматривалась. На чёрном, как торф, асфальте были рассыпаны морковные листья с жёлтыми кончиками. На углу раскидистый граб скрипел гибкими ветвями. Огненная крона изрядно поредела, но в её подвижной тени ещё можно было укрыться от въедливого солнца.       И тут до него донёсся протяжный писк домофона — дверь подъезда отворилась. Осаму узнал бодрую поступь возлюбленной. Вот она... Проходит мимо белоснежных скамеек, стараясь обходить влажные листья, которые так и норовили приклеиться к подошвам её аккуратных брогов на низком каблучке.       Зная, что за ней наблюдают, Мико подняла взгляд к окнам третьего этажа, улыбнулась и воодушевлённо помахала ладонью. Когда в волнах её каштановых волос играл утренний свет и на щеках загорался румянец, она казалась особенно притягательной.       Была ли она красива? О, нет, скорее, хороша, как героиня старого фильма, который давно забыт и не интересен молодому поколению. Но Осаму никогда не был «как все», да и о вкусах, как известно, не спорят.       Он ещё стоял на балконе, когда она исчезла за воротами, не пытаясь прогнать это приятное вяжущее чувство внутри, будто отдалённое эхо её звонкой улыбки всё ещё дрожало в воздухе. Гостиная встретила его приятным безмолвием. Лёгкий ветер качал кружевную тюль. Он лёг на диван, с блаженством прикрывая веки. Мерный ход курантов над головой увлёк его в мысли о Мико. Она была той, кто однажды доказала, что на свете есть неподкупные души, не поддающиеся обольщению зла.       Женщины, которых Осаму знал до и после неё, нередко проникались к нему глубокой симпатией — даже те, кого он покупал за деньги. Некоторые влюблялись всерьёз. Он смотрел на них и думал: это и есть хвалёная любовь? То самое великое чувство, что побеждает смерть? Неужели любовь, как распутная девка, продаётся без исключения всем: убийцам, психопатам, тиранам, законченным негодяям, если у тех от природы симпатичное личико? Или всё дело в самих женщинах, которым, по сути, плевать, с кем быть? Зачем тогда становиться лучше, к чему-то стремиться и вообще меняться, если и тот, чьи руки по локоть в крови, получает от жизни всё то же, что предназначается праведникам?       Мико стала первой, кто сказал правду:       — Ты не достоин любви. Беги от тех женщин, которые будут принимать тебя каким бы ты ни был, иначе никогда не сдвинешься с мёртвой точки. Настоящая любовь не оправдывает грехи — она побуждает их искупить.       Одасаку подтвердил её правоту. Просто находясь рядом, он стремился быть для Дазая положительным примером, побуждая становиться лучше, хотя никогда не говорил об этом вслух, но делал всё для того, чтобы Осаму понял.       «По моему мнению, человек, который решил умереть, не побывав «там» — дурак, и только. Могу тебя заверить в этом», — сказал Сакуноске перед тем, как впервые привёл его в «Lupin».       Попытка Оды отвлечь его от мыслей о смерти, используя в качестве стимула легенду о таинственном баре, выглядела детским лепетом. Но Осаму отчего-то не нашёл в себе сил сопротивляться такой кристальной искренности — отзвуку настоящей любви.       Он вдруг захотел быть достойным этого человека. Кажется, именно тогда оттаяла и Мико, увидев, как он меняется. Тогда и Дазай понял: её сердце открывается лишь свету. Наверное, поэтому она так быстро поладила с Сакуноске, чьи бескровные, миролюбивые принципы почитала торжеством добродетели. Не убивать в мирное время может каждый. Не убивать в условиях войны мог только Одасаку.       Скрип парадной двери заставил его очнуться. Из коридора потянуло сквозняком. Осаму сложил руки на груди и выровнял дыхание. Ему не нужны были глаза, чтобы понимать происходящее вокруг.       Мико заглянула в гостиную и, решив, что он спит, осторожно задвинула замок. Опустила коробку на пол. Сняла пальто. Как хозяйка, чувствующая настроение своего дома, она двигалась свободно, с привычной всем женщинам вдумчивой хлопотливостью. Он наблюдал за возлюбленной из-под ресниц: на ней — длинное платье оттенка горького шоколада с шалевым воротником и вязаные чулки с аккуратным узором в ромбик.       Заглянув на минуту в спальню, Мико вскоре вернулась, но уже без коробки. Подошла к комоду. Вынула из ящика светло-зелёный плед. Приблизилась к дивану... Забинтованные руки бесцеремонно схватили её за бёдра, Мико потеряла равновесие и рассмеялась. Угол пледа уныло сполз на ковёр.       — Коварный притворщик... — она уткнулась носом в вырез его жилета, делая глубокий вдох, — Mon Dieu, как ты вкусно пахнешь...       Дазай чувствовал, как приятно тяжёлое тело льнëт к нему каждым изгибом, стремясь вплавиться в него. Это было очень приятно.       — И на что ты меня променяла? — Он отвёл кудри с её лица, вплетая пальцы в короткие пряди на затылке. — Двадцать три минуты одиночества... Это жестоко.       Она ласково прищурилась. Улыбка порхала на её лице, отражаясь в лучистых глазах.       — Ты же знаешь, ваши японские сладости травмируют мой изысканный вкус, — отозвалась она с мягкой иронией. — А глюкозу откуда-то черпать надо. Пришлось заказать кое-что из-за рубежа.       Мико устроилась поудобнее на нём, поправляя шнурок галстука-боло.        — Ты надолго, я надеюсь?       Его улыбка мгновенно погасла. Прикосновения, напротив, стали нежнее: пальцы пропустили мягкие локоны, и те рассыпались по её плечам, вновь свернувшись резкими волнами. Плохой знак: его нежность будто предостерегала. Подвох очевиден.       — Сколько? — Мико привыкла, что он осторожен. Но привыкнуть — не значит смириться. — Сколько, Осаму? Два дня? Три?       — Сутки.       Она уронила голову ему на грудь. Дазай сожалел, что так вышло, но не мог помочь, поскольку вопрос безопасности — бескомпромиссный.       Мико думала о другом: два года разлуки — и ради чего? Чтобы видеться раз в три недели? Внутри всё сжалось от досады. Женская алчность — неутомимый зверь. Однако его можно усмирить, если вспомнить, ради чего столько осторожности. В то время, пока Дазай занимался восстановлением репутации честного гражданина, Мико находилась в России. Ей действительно было что вспомнить и о чём подумать вдали от Йокогамы — города, который так и не стал для неё настоящим домом.       От Осаму приходили лишь редкие весточки — односторонние сообщения. К моменту их встречи она уже знала французский, а он успел привыкнуть к жизни простого обывателя, заменив прежнее беспринципное давление обходительным тоном и добродетельной улыбкой агнца. Когда-то она и мечтать не смела, что окажется на диване в его объятиях... Так стоит ли роптать на судьбу?       — Что ж... — преодолев тоску, Мико вновь поймала сочувствующий взгляд, — главное какой он, этот день... Не правда ли?       Ни тени печали, ни намёка на претензию. Опустив локоть ему на плечо, она поставила подбородок на край ладони, сжимая пальцы в кулак.       — Чем займёмся?       Осаму молчал, боясь нарушить эфемерное мгновение близости. Под ладонями скользила мягкая ткань платья.       — От тебя зависит... — Его руки, настойчивые и тёплые, поднялись выше, смыкаясь на пояснице. Между телами скапливался жар, и воздух обнимал их душным облаком. Но она словно не замечала очевидного. Или не желала замечать.       — Думаю, прошло уже достаточно времени, чтобы ты мог дать рациональный ответ... — она безжалостно уничтожила ту невидимую паутину томления, которую он так старательно плёл. — Как тебе в Агентстве?       Дазай опустил ресницы и покорно убрал руки, признавая своё поражение.       — Местами интересно... — под закрытыми веками проступал смутный силуэт её лица. Он чувствовал в ней напряжение и продолжил вкрадчивым голосом: — Местами даже нравится. Меня там учат улыбаться... снова. Выходит неплохо, согласись.       — Я всегда говорила, что доброта — твоя лучшая черта, — её тёплое дыхание коснулось скулы. — Но это не ответ.       Осаму нехотя приоткрыл один глаз, потом другой. Она, как всегда, пеклась о его душе — ведь ничто поверхностное не могло увлечь её всерьёз.       — Быть детективом... — он вроде бы задумался, даже брови свёл, стараясь выглядеть серьёзнее, — легче... — и коротко вздохнул, прибавляя: — Надеюсь, такой ответ тебя устроит?       — Важнее, чтобы он устроил тебя, — Мико наклонилась и удовлетворённо поцеловала его забинтованную шею.       Она не ошиблась — тот полупрозрачный, едва различимый блик в янтарных радужках не был игрой воображения. С разумом Осаму и особенностями его искажённого мировоззрения, отравленного тщеславием и безмерно раздутым самомнением, погружаться в новую реальность было сродни насилию над собой. Дазай не из тех людей, кто легко сходит с одной орбиты на другую. В своём внутреннем мире порой терялся даже он сам, поэтому Мико не рассчитывала услышать правду, а лишь пыталась уловить динамику. Он больше не вернётся во тьму. Потому что быть трусом — уже не для него.       День пролетел на одном дыхании. Увлечённая новым этапом его жизни, Мико вытягивала из него подробности офисных будней детективного агентства. Ей, жившей в уединении, был интересен шумный, полный опасностей и праведной борьбы мир. А сверх того, её волновал он сам — во всех своих будничных гранях и проявлениях.       В свою очередь Дазай интересовался успехами возлюбленной в пекарне. Она гордилась тем, что занималась простым трудом, делая хлеб насущный действительно насущным. В её жизни было немало горя и разочарований, но своими поисками человечности в людях, красоты и покоя она будто бросала вызов современному безразличному обществу. Она искала свет там, где гас даже самый тонкий проблеск надежды.       На улице уже совсем стемнело, когда они вышли на террасу уютной чайной, затерявшейся в глубине осеннего парка. Небольшой домик, сколоченный из тёмных досок, был окружён чугунными фонарями с круглыми плафонами, льющими тёплый, рыжий свет на извилистую дорожку и кроны багряных кустарников. К террасе примыкала маленькая площадка, на которой кружилось несколько влюблённых пар под чернеющим небосводом без единой звезды.       Они опустились за круглый столик, примыкавший вплотную к низкой ограде. За ней шелестела ветвистая скумпия, роняя аметистовые листья с тончайшими бордовыми жилами. Мико смотрела на фонарь, который напоминал ей об огнях Арбата... Крепкий чай в белом фарфоре казался красным, золотом горел кружочек лимона. Осаму сидел напротив, стараясь угадать её мысли.       — Думаю, прошло уже достаточно времени, чтобы ты могла дать рациональный ответ... — он заговорил неожиданно, заимствуя у неё фразу, побуждая отвлечься от пыльного плафона. — Уже три месяца, как ты вернулась в Японию. Ты сделала то, что должна была сделать... но, может быть, ты совершила ошибку?       В груди Мико что-то болезненно сжалось — откликнулось на его слова.       — Мой дом там, где ты, — сказала она.       Взгляд Осаму был спокойным, но пристальным.       — Это не ответ.       Он знал её слишком хорошо: лгать она не умела, и тяжесть, обременявшая душу, была в ней слишком заметна.       — Я скучаю, конечно, — вздохнув, Мико обхватила ладонями чашку. — Иногда я вижу родной город во сне... Там теперь всё другое, но там больше настоящего, чем здесь. Воспоминания помогают мне жить — только они и остались у меня, — она улыбнулась его задумчивости. — Ну а ты? Видишь во сне прошлого себя?       Осаму поморщился, как если бы вдруг увидел нечто отвратительное.       — Редко...       — И как ощущения?       Он знал: она его дразнит. Осаму чуть подался вперёд, вытянул голову, сокращая расстояние между лицами.       — Тошнит, веришь?       — О, ещё как верю, — с торжествующей ноткой произнесла Мико. — Ведь и меня когда-то от тебя тошнило... И я первой призналась тебе в этом, разве нет?       — Первым был Чуя, — заметил он.       — Пожалуй, — легко согласилась Мико. — А ещё, — добавила она как бы между делом, — Чуя был первым, кто понял, что дружить с женщиной совсем не вредно для мужчины, а иной раз даже полезно.       На губах Дазая мелькнула холодная усмешка.       — Поэтому он и остаётся просто другом.       Мико с укором взглянула на него. После ухода из мафии, самодержавное эго Осаму не расплескало ни капли. Но запретить ему иронизировать — значит, запретить дышать.       Этот раунд остался за ним.       Подняв чайник-кюсю, придерживая двумя пальцами скользящую крышку, она наполнила его чашку ещё тёплым напитком. Дазай невольно задержал взгляд на её обнажённом запястье, показавшемся из-под рукава пальто, и поймал себя на том, что получает эстетическое удовольствие.       Следующий вопрос, назревший в её голове, комом встал поперёк горла — она протолкнула его вместе с обжигающим глотком чая.       — А Ода?.. — от внезапно нахлынувшей тоски защипало в глазах. — Снится?       — Всё чаще... — голос Осаму прозвучал ниже, чем минуту назад, с заметной остротой, будто слова резали слух. — Чаще, чем следовало бы.       — Время лечит, — Мико не верила себе, но молчать было ещё тяжелее.       Дазай отстранился, чтобы рассмотреть её внимательнее. Его взгляд, обычно насмешливый, теперь был странно отягощающим. Несколько секунд он молчал, не торопясь возвращать в разговор привычную легкомысленность, и только потом вторично усмехнулся, без колкости.       — Время лечит, как пьяный врач...— отблеск чего-то ностальгического показался из темноты его разума. Однако он, как всегда, пресёк собственную мысль на полпути, не позволяя себе барахтаться под руинами прошлого.       Её внутренний мир содрогнулся. Смерть Сакуноске по-прежнему причиняла боль, отравляя память. Это был человек редкой душевной организации. Человек-легенда. Обратив Дазая к истине, он исполнил её самое заветное желание. А она даже не успела его отблагодарить. По щеке скользнула одинокая слеза.       Осаму вдруг вырос прямо перед ней.       — Идём танцевать.       Она и не заметила, как он приблизился. Стул медленно отодвинулся. Мико бездумно выпрямилась, повинуясь его желанию, позволяя реальности разорвать путы болезненных воспоминаний.       Они вышли на площадку. Кусты вокруг вспыхнули алым, в свете рыжих фонарей казалось, будто на листьях дрожат маслянистые бляшки. Блюзовый мотив — полуторжественный, полупечальный — окутал их, связывая крепко-крепко. Правая рука Мико коснулась его раскрытой ладони, а пальцы левой легли на плечо. Под ногами мягко проседали отсыревшие доски. Мир будто исчез, растёкшись осенними красками.       Улыбка Осаму — как искушение. Мико любовалась им, смотря доверчиво и благодарно. Как мало в нём осталось от того, чью печальную участь она когда-то оплакивала. Как много в нём обещало искупление.       — Я должен извиниться перед тобой, —начал он, немного замявшись. Слов не хватало, чтобы описать тяжесть вины, глодавшей вновь обретённую душу. — Ты подарила мне надежду, а я причинял тебе боль.       Этот неожиданный всплеск благородства обескуражил её. Не каждый человек, в особенности бывший мафиози, способен снизойти до извинений. Тем более перед женщиной.       — Забудь. К прошлому нет возврата, — у неё не было причин изводить его. И она не позволит ему изводить самого себя.       — Боль — это та же измена, — он сильнее сжал её ладонь — маленькая, неосознанная манипуляция, напоминавшая, что с ним лучше не спорить. — Измену не прощают. Я бы не простил. Обманывая себя, мы рискуем стать пленниками собственного прошлого.       Мико не сразу ответила. Своим беспощадным анализом он вывернул её сущность наизнанку.       — Ты жил в бреду, — тихо напомнила она, не оправдывая его ошибок, но и не отрицая того, как сильно отравляющая среда ранила юношескую психику. — Теперь уже всё позади. А моё доверие... просто дай мне время, хорошо? У тебя ведь получается.       Пепел прошлого ещё кружил в воздухе. Старые обиды, которые не исчезают бесследно. Мико верила, что однажды они окончательно истлеют.       — Эй, что за выражение лица? — она удивилась его внезапной покорности.       Он потянул её запястье вниз, перемещая ладонь с плеча на середину грудной клетки.       — Вот тут... тесно, — глаза ясные, с обыкновенным самодовольным прищуром. В такие моменты Осаму как никогда напоминал кота. — Странный инстинкт бьётся внутри, похож на чувство счастья.       Глубокие мерные удары его сердца она ощущала как свои даже сквозь плотную ткань пальто. Бархатный, невесомый смех затрепетал возле уха Осаму и смешался с шорохом листвы.       — C'est magnifique... — выдохнула она в его губы, — практически совершенство... — пальцы переместились от груди к виску, потревожив каштановую прядь. Волосы у него мягкие, к осени они стали темнее. — Осталось забыть об инстинктах и научиться жить душой — в больших чувствах себе не отказывать...       Мико сама разомлела от такой перспективы и повисла на нём, цепко ухватившись за плечо, когда он резко прижал её ещё теснее к себе, приподняв и закружив на мгновение над полом.       — Звучит неплохо, — довольно проговорил он, вновь столкнувшись с серо-голубыми глазами. — Энергия и необыкновенно чистое отношение к жизни — это то, что привлекает меня в тебе.       — Думаешь, я требую от тебя слишком много? — в свою очередь спросила она, потому что ей показалось, что он как будто переводит тему.       Осаму замедлил движения. Он смотрел неотрывно. Во взгляде — надежда и что-то решённое.       — Это я... я должен требовать от себя почти всего. Счастье — не лёгкое бремя. Но я упрямый, а значит... у меня всё впереди.       Мико видела, что он впервые в жизни готов взять ответственность за своё будущее. Между ними пульсировал нерв и дрожало что-то горячее, метафизическое. Их хрупкий мир, сотворённый из тишины и невысказанных фраз, креп день ото дня.       — А ведь это наш первый танец, — произнесла она после недолгого молчания. — Ты так изменился...       — И как я тебе? — самодовольство шло ему невероятно. Он закинул её правую руку себе на шею, бесстыдно напрашиваясь на комплимент.       — Лучше, чем когда-либо, — она снова рассмеялась, исторгая из души остатки сомнений, прижимаясь щекою к его груди. Он опустил подбородок на её макушку и наконец перестал анализировать.       Ветер кружил пурпурно-аметистовую листву под ногами. Из глубины парка тянуло тонким древесным ароматом. Они остались одни на площадке и уже не слышали ни музыки, ни сумбурных разговоров посетителей. Их обнимал октябрь, а они грелись в объятиях друг друга, забывая о муках памяти, забывая обо всём.       Ночью Мико прокралась в спальню. Скрестив руки на груди, она рассматривала умиротворённое лицо Осаму, который во сне походил на падшего ангела, что всё ещё хранил надежду вернуться на небеса. Он спал крепко, не боясь уязвимости. Рядом с ней не было прошлого, не было мафии, не было его тёмной стороны. Бледная рука с отчётливыми голубыми венами доверчиво вытянулась поперёк кровати. Оголённая шея — точно чистый холст — манила прикоснуться губами, как кистью.       «А всё-таки он чудо... » — думала она, запоминая черты: линию пушистых ресниц, изгиб тонких губ, рисунок разметавшихся по подушке волос.       Но стоять дольше — опасно. Он мог проснуться от любого шороха. Осторожно ухватив шнурок под пёстрым абажуром настольной лампы, она погасила свет и бесшумно скрылась за дверью. Она всегда уходила спать в гостиную, чтобы не тревожить его ни вздохами, ни даже биением сердца. Она берегла его сон, как нечто священное, ведь для него это редкий покой. Ей достаточно знать, что он рядом, что дышит спокойно и что сейчас ему не больно.       Время уже перемахнуло за полночь, но у неё осталась ещё одна приятная женская обязанность — выгладить для него свежую рубашку к утру. Осаму предусмотрительно держал в её комоде несколько своих вещей.       Мико бережно расправила манжеты, ожидая, когда нагреется утюг. Узкая голубая полоска на ткани казалась чем-то бесконечно родным и невольно наводила на мысль о воплощённом счастье. Будь у неё ещё тысяча жизней — в каждой из них она выбрала бы гладить ему рубашки.       Она не ждала награды, просто отдавала. Забота о нём стала важной частью её жизни. Его чувства всегда будут в приоритете. Потому что он — чудо, которое отчаянно нуждалось в спасении. А она — всего лишь человек.