RETRO

И нужно мужество, товарищ,

Над этим временем текущим,

Чтоб быть спокойным и беспечным,

А не задумчивым и мрачным.

      Ольга Сульчинская. «Песня на прощание»

      Она чувствовала себя такой счастливой, сидя в кафе близ мамы, в ожидании сюрприза удерживая ладошки у лица. Только что официант опустил на стол нечто особенное, и в тот же миг щёлкнул затвор видеокамеры в руках у её нового папы.       — Дорогая, открывай глазки, уже можно, — раздался ласковый мамин голос.       Она отдёрнула ладони и просияла одухотворённым, детским восторгом. Шоколадный торт, украшенный глянцевыми вишенками, выглядел просто чудесно. Девять радужных свечей-завитушек мерцали по кругу.       — Не забудь загадать желание, — красивая молодая женщина с жемчужной нитью на шее наклонилась к ней, поправляя белоснежную ленту в её волосах. Молодой японец рядом ослепительно улыбнулся, настраивая фокус камеры.       Она надула было щёчки, но вдруг взгляд её зацепился за одинокую фигуру угрюмого мальчика в дальнем углу кафе. Он сидел, как тень, совсем незаметный, ссутулившийся, уныло подпирая висок кулачком и глядя на кекс с одинокой свечой. Кто он? И где его родители? На вид ему не больше пяти. Он был одет вовсе не как сирота. И всё же казался брошенным.       Она задумалась. Быть может, впервые по-настоящему за все девять лет не как ребёнок, а как взрослая. День рождения — грустный праздник? Нет… Не может быть! Праздник жизни — это праздник света. Нельзя тосковать, когда сама природа, давшая тебе плоть, разум, сердце, торжествует, воспевая твоё имя в веках. Ощущение чего-то большого и значительного стиснуло грудь.       Она посмотрела на свой торт, заглянула в растерянное лицо матери и вновь перенесла взгляд на печального мальчика. Ей понадобилось меньше секунды, чтобы решиться.       — Милая, куда ты?.. — тревожный голос матери остался позади. Но в ней самой — ни толики сомнений.       Маленький незнакомец не заметил её приближения. Его глаза стали огромными, когда он увидел перед собой торт с вишнями. Отпрянув от столешницы, мальчик медленно поднял голову. Первые несколько секунд он не двигался. В его меланхоличных чертах не выразилась ни одна мысль, ни одно чувство.       — Это… для меня?       Казалось, от звука его голоса встрепенулась тьма вокруг и тени отползли дальше в угол. Волосы какими-то грустными прядями лежали вдоль щёк. Пламя свечей отражалось в бездне зрачков. Его ресницы были длинными, как хвоя.       Она улыбнулась и закивала быстро-быстро.       — Меня зовут Мария. А тебя? — заученная фраза из разговорного словарика прозвучала немного сбивчиво от волнения. Щёки вспыхнули огнистым румянцем.       У него такое странное лицо сейчас. Будто он видел то, что никто не видит.       — Сюдзи Цусима… — обронил он, наблюдая за ней с усилием, как через мутное стекло.       Мари рассмеялась: подобно весенней капели, её смех наполнил воздух теплом и прогнал холод первых неловких минут знакомства.       — Ух! Потом как покажешь мне пишется? — она не была уверена в этой фразе. Наверное, как всегда всё перепутала…       — Что? — Сюдзи поморщился от той словесной каши, что она на него вывалила. — Я не совсем по…       — С Днём рождения, Сюдзи-кун!       Мари шагнула вперёд и, не раздумывая, заключила его в объятия. Он растерялся. Кто она? И что ей нужно? У неё белая лента в волосах, а по левому краю улыбки — щель от недавно выпавшего зуба. Её энергия проникла до самого его сердца.       Он не двигался — просто не знал, как быть. Лишь приподнял плечи, словно хотел ответить на объятия, но тут же остановил сам себя. Взгляд метался от одной стены к другой, бессмысленно скользя по бесчисленным лицам. Окружающий шум слился в неразличимый фон. Он резко моргнул, а затем нерешительно, будто боясь обжечься, коснулся её плеч.       Он не был охотником до чужих прикосновений. Не умел ласкаться. Редко улыбался. И не знал, почему одни люди тянутся к другим и почему им это так нужно. Он был одиноким, замкнутым ребёнком, не уверенным, что кому-то нужен. Она же верила, что милосердие определит судьбу этого мира.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Сюдзи решил, что Мари немного сумасшедшая, раз позволила себе ввязаться в неравный бой с хулиганами. Но её было не остановить. Главарь уличной шпаны — Ивао Акияма, которого она почему-то называла «сукин Ивашка», шарахнулся в сторону, услышав отборную русскую брань, похожую на собачий лай. Сюдзи усмехнулся, утирая кровь с разбитых губ. Его холодный взгляд, острый язык и привычка рассуждать там, где другие молчали, всегда выводили окружающих из себя. Он был изгоем и давно к этому привык.       Она тоже страдала от окружающих. Другие дети насмехались над грубым акцентом, а её мать вызывала у местных женщин неприязнь одной лишь своей красотой. Пожалуй, они оба были неудачниками. Ну и пусть. Сюдзи не ждал от жизни перемен, но с ней — с этой девчонкой — ему хотя бы не так скучно.       Хулиганы, запрыгнув на велосипеды, помчались вперёд по дороге и вскоре скрылись за крутым поворотом, поднимая столп пыли. Мари подхватила Сюдзи под локоть, помогая подняться. От неё пахло чем-то свежим, как речная вода после ливня.       — Ненавижу боль, — произнёс он с ухмылкой, в которой звучало мрачное, нездоровое веселье.       Она смотрела на него с состраданием, но всё же с надеждой, словно обнаружила в нём больше, чем он позволял себе признать.       — Возьми, — в руке у неё появился платок с вышивкой на уголках.       Сюдзи молча принял его и приложил к губе — на ткани мгновенно расползлось красное пятно.       — Ты идти куда я, Сюдзи-кун, — Мари поманила его за собой.       Японский у неё и впрямь кошмарный. Ему, впрочем, нравилось разбирать её забавный лепет: так он тренировал свой безупречный слух.       Они вышли на цветущий луг. Из густых крон платанов доносился вязкий стрёкот цикад, словно туго натянутые струны гудели в воздухе. Лиловые колокольчики робко покачивались на ветру. И всё вокруг было слишком ослепительным, слишком подвижным, слишком звонким для того, кто предпочитал глухую полночь торжественному блеску дня.       Мари бродила вдоль обочины, выискивая что-то среди мало знакомых ей азиатских трав. В своём старомодном батистовом платье и соломенной шляпке она напоминала оживший дагерротип конца прошлого века. Солнечные блики цеплялись за её локоны. Она шла среди зелени, охваченная июльским маревом, точно фея, явленная смертным всего на мгновение. Ему бы вниз, где туман, где сумрак ночи. А ей бы — неба кусок и песнь первого соловья на заре. Вдруг она наклонилась, выдёргивая какие-то травинки из земли. Ими оказались листья «ōbako», известные ей как подорожник.       — Зачем ты мне помогаешь? — спросил Сюдзи с не свойственной для его лет серьёзностью.       Мари не знала, почему он не понимал очевидных вещей. Ей хотелось сказать ему так много, но чуждый язык мешал выразить мысли. Расцарапав кожистые листья до сока, она приклеила их к его разбитым коленкам. Ощутив влагу на разгорячённых ранах, Сюдзи невольно вздрогнул.       — Твоя боль… — она приложила ладошку к его сердцу, — это моя боль… — и вновь прижала её к своей груди.       Сюдзи упорно всматривался в тихие глаза подруги, прислушиваясь к себе: не шевельнётся ли что-нибудь в глубине.       — Я быть с тобой, потому что любить, — прибавила она и густо покраснела. — Но ты не должен, если не хотеть…       Её открытый взгляд зазывал его в мир, в радость, в предрассветный час. Весна его жизни была невзрачной. Красок добавляла она. Он наконец понял: рядом с ней ему не больно.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Выбраться к океану было ошибкой с её стороны. Но мысль пришла как-то вдруг, и Чуя охотно поддержал авантюру. О том, что Дазай задумал увязаться с ними, они узнали уже на месте. Он вдруг поднялся с заднего сидения арендованной машины, словно бродячий угольно-чёрный кот, которого наглым образом потревожили. Чуя был в бешенстве, но Мико понимала: он не исчезнет.       На их счастье, «третий лишний» так и остался на заднем сидении и в их разговор не вмешивался. Дазай думал о… да ни о чём он не думал. Просто наблюдал. Наблюдал, конечно, за ней — той, которая когда-то видела его детскую улыбку.       Мико обратила на него внимание лишь раз, когда заметила, что он забыл или не захотел пристегнуться. Поскольку ей исполнилось восемнадцать лет, она несла ответственность за их жизни. Не проронив ни слова, девушка развернулась, перегнулась через сидение и сама щёлкнула замком ремня рядом с ним. Дазай не отреагировал, продолжая анализировать её жесты, интонацию, мимику, пока машина медленно ползла вверх по серпантину.       Семь лет промчались, как один день. И всё из прошлой жизни казалось сном. Эта девчонка переросла его на целую голову. Густые каштановые волосы текли по плечам и спине, ниспадая до талии. Мышиного цвета сарафан, невзрачная внешность… На фоне яркого, выразительного Чуи она выглядела как потухший уголёк костра. Как ни странно, вспыльчивый от природы Накахара не сопротивлялся ни её прикосновениям, ни улыбкам. Разве можно сопротивляться дуновению ветра? Или движению облаков в небе? Нет.       Их путь закончился у отвесной скалы. Это было не туристическое место — о нём знали лишь местные.       Чуя всё же сумел вытребовать ключи от автомобиля, воспользовавшись отсутствием камер дорожного наблюдения, и сел за руль. Не сумев найти вразумительный аргумент для отказа, Мико пришлось отпустить его. Накахара уехал, а девушка взобралась на утёс.       Солнце пряталось за плотной завесой кучевых облаков. Океан почивал в безвольной тишине, свинцовые воды переливались синим холодом, будто отражая небо, забывшее о свете. Ни машин, ни туристов — только игривый ветер и гул волн внизу.       Мико сидела на камнях, стараясь различить все оттенки воды, где каждый тон как явленная тайна. Дазай стоял рядом, продолжая наблюдать. В этом зыбком, ускользающем мгновении жизни она казалась исполненной внутренней гармонии. Такая простая. Естественная…       Он не видел ничего другого — ни её мыслей, ни эмоций. Была только она: заворожённая красотою сотен невидимых миров, в которых пели камни, шептались водяные духи, где существовало нечто большее, чем просто пейзаж. Её присутствие тяготило его. Не выдержав давления, Осаму безжалостно оборвал тишину:       — Почему ты здесь? — спросил он отстранённо, глядя в мглистую даль горизонта, не замечая и не ощущая окружающей красоты.       Мико как бы вышла из забвения и в нерешительности подняла голову. Душа её обливалась слезами. Она не узнавала его. Вблизи он выглядел ничуть не лучше, чем в отражении зеркала заднего вида. Тонкий. Безукоризненно чёрный. Пустой. Лицо с угловатыми чертами, волосы — словно вычерченные тушью на промокшей бумаге, а глаза — рваные раны.       — Почему? — она спрятала боль за бледной полуулыбкой. — Ты мог бы догадаться…       — Я не собираюсь гадать, — он оправил пальто на плечах скупым, выученным движением. — Я был уверен, что идея найти меня продиктована сентиментальным порывом, но… Ты ведь даже не смотришь на меня. Какие тут могут быть сантименты?       Его взгляд обрушился на неё, придавливая к земле.       — Я не понимаю…       — Ты не меня видишь, верно? — терпеливо повторил он, как строгий учитель труднопостижимый урок. — На что ты смотришь, Мичико-тян? Мне интересно.       — А разве ты позволишь увидеть себя настоящего? — рассуждала она вслух, всматриваясь в резкие трещины на камнях. — Я знаю, на свете нет глаз, способных проникнуть вглубь твоей тьмы. Да ты и не ждёшь этого от других — иначе не возвёл бы стену.       Дазай не двигался. Как не двигалась жизнь внутри него, а только кровь.       — Тем не менее ты что-то увидела…       Он вызывал её на откровенность. Странно, но Мико вовсе не хотела скрывать от него свои мысли.       — Послушай, — сказала она после минутного раздумья, — кто-то из великих сказал: когда на земле перестанут рождаться гении, настанет конец света. Без гениев человечество обречено проживать не времена, а моменты. Но гений не манипулирует людьми, а раскрывает их лучшие качества.       Мико снова обернулась к нему.       — И я не понимаю… — отчаяние всё сильнее сжимало её сердце. — Веришь, не понимаю, как ты можешь губить невероятный талант, дарованный тебе природой. Во имя чего, скажи мне, ты отрёкся от своего предназначения? Объясни!       Его тёмные глаза опасно сверкнули.       — Знаешь, в чём твоя проблема? — вопрос был риторическим. — Ты излишне драматизируешь. Я сам себе хозяин, потому что живу в этом теле… — он легко постучал пальцем по виску. — Я ничего не должен ни миру, ни человечеству.       — Ошибаешься, — звук её голоса эхом отскочил от невидимой стены между ними. — Человек не хозяин своего таланта, а лишь проводник…       В этот момент даже ветер затих, боясь помешать рождавшимся словам.       — Мне так жаль… — призналась Мико, — Мне так жаль, Дазай… Глядя на тебя, я вижу, каким человеком ты мог бы стать. Этот человек внутри тебя… он… — у неё перехватило дыхание, — он невероятный… Ты не представляешь, на что он способен… На что ты способен. Я бы многое отдала за возможность встретиться с ним однажды… с другим тобой. Видишь мои руки? Они дрожат… Это всё он. Он один. Мой добрый гений.       Осаму наблюдал за ней с той недосягаемой для простых смертных высоты, на которой не слышно мирского шума, а лишь заманчивый шёпот смерти. Но даже оттуда было видно, как трясутся её ладони. И дело тут точно не в нервах.       — Занятно, — только и сказал он.       Обыкновенно при столкновении с ним люди дрожали либо от страха, либо от боли. Но чтобы кто-то дрожал от предчувствия веры в само его существование… Такое произошло впервые. Это произвело на него болезненное впечатление.       — Жалеешь меня, да? — он не хотел уточнять, но сделал это намеренно, просто чтобы ещё раз послушать её интонацию.       — Не тебя, — поправила она, — его. А ты… ты заслуживаешь страданий.       — Это всё?       — Несчастный! Тебе разве мало?       — Мало.       Он выдавил из себя подобие улыбки и неожиданно стал казаться старше своих лет, словно проживал уже не первую жизнь. Не ей учить его состраданию. Не ей чинить сломанные механизмы сложной психики, уже кем-то разобранной на части и взятой под контроль. Но она была той, кто мог напомнить ему о важном.       — Хочешь, скажу тебе, почему ты одинок?       Он не ответил. Даже не моргнул, когда Мико, вновь приподняв руку, положила ладонь ему на грудь, где билось холодное, расчётливое сердце.       — Потому что там — нет никого. И ничего, — будучи искренней в своих чувствах, она не скрыла от него сожаления. — На твоём лице печать запустенья… Ты отвергаешь в себе человека. Но мы — те, кто мы есть. Жизнь обязательно напомнит тебе об этом.       Неизъяснимая печаль и отчаяние светились в её водянистых глазах.       — Однажды ты встретишь человека, который пробудит в тебе то лучшее, во что я до сих пор безгранично верю. И у тебя, так же как у меня теперь, будут дрожать руки при мысли о нём. В ту минуту, когда ты почувствуешь близость счастья, над которым смеялся, в которое не верил — жизнь заберёт его у тебя. Там, где есть смерть, всегда будет смерть, Дазай. Ты пролил столько крови… Всё возвращается к таким, как ты, — она не мстила, однако сказанное ею уязвило того, кто не верил в высшую справедливость. — Ты спросишь себя: «Почему я страдаю? Почему теряю тех, кого не хочу терять?» И вспомнишь этот разговор. Тогда ты поймёшь, что во всём виноват ты сам. Потому что именно так прожил свою жизнь.       Ветер поднимался, принося с собой солёную пыль и крик чаек. Дазай стоял неподвижно. Только полы пальто тяжело трепетали, касаясь её обнажённого предплечья.       — Занимательные у тебя мечты.       Он опустил веки, не выражая и толики эмоций. «Лучшее», «счастье», «жизнь» — всё это было старым языком, на котором он давно не говорил. Каждая фраза была о нём, и в то же время — не для него.       — Почему ты сменила имя?       Он ничего не обещал и вовсе не обязан был комментировать поток чужого сознания. Мико глубоко вздохнула, переводя дух. От эмоциональных горок, которые он ей устроил, кружилась голова.       — Когда родителей убили… — она перевела взгляд на океан, сожалея, что волны не могут унести её боль, — в тот вечер я возвращалась с прогулки. Дом уже полыхал. Те люди заметили меня…       — И как же ты спаслась?       — Бежала… и бежала… без остановки, — она прервалась на секунду, усмиряя волнение, пытаясь вспомнить то, что поклялась забыть. — Случайная женщина поймала меня через трое суток на пристани и приволокла в полицию. За бродяжку приняла. Я испугалась, что если назову себя, со мной захотят поквитаться. Твоя фамилия первой пришла на ум… С нею меня и определили в приют. А имя Мичико… — губы сжались, и в голосе зазвучало нечто, отдалённо напоминающее благодарность, — так звали мою учительницу японского языка. Она говорила: «имя — это путь, по которому ты идёшь». Я думала, если возьму её имя, смогу начать заново.       Когда она вновь взглянула на него, то невольно подумала о том, что семь лет разлуки пролегли между ними, как семь столетий. Дазай исчез из её жизни за год до пожара, а потому не мог знать всего. Да он, кажется, и не стремился узнать. Вся его фигура словно заострилась, усиливая впечатление внешней неприступности.       — Послушай, Мичико-тян, — внушительно произнёс он, моргнув впервые за минуту. — Я не спрашиваю подробностей лишь потому, что и без них вижу картину яснее, чем ты думаешь. Ты и Чуя столкнулись не случайно — так просто не бывает. Волк не ходит одной тропой с овцой, если только не хочет набить ею брюхо.       Он чуть склонил голову, всматриваясь в неё внимательнее, чем ей того хотелось.       — Очевидно, ваша встреча — не импровизация судьбы, а чей-то расчёт. Я достаточно знаю своё окружение, чтобы понимать, откуда дует ветер. Но знаешь… — в его взгляде было что-то от хирурга, изучающего рану, и от хищника, выискивающего слабое место, — не это меня интересует…       Не успела Мико опомниться, как он опустился на камни рядом с ней.       — Ты должна исчезнуть… — властная рука небрежно обняла её за плечи, устанавливая контроль, не позволяя отстраниться.       Мико сжалась, ощущая себя загнанной в угол. Своеобразное поведение Осаму, вкупе с пожирающим взглядом, не предвещало ничего хорошего. Он был настолько близко, что она разглядела тончайшие венки над его миндалевидными веками.       — Не решай за меня, — прошептала она. — Пожалуйста, Дазай, не решай…       — О нет, — всё так же спокойно ответил он, нарочно не замечая в ней страха, — я не могу прогнать тебя… потому что все мои слова ты пропускаешь мимо ушей. Ничто не будет звучать убедительно, пока опыт не вырежет это на подкорке.       — Зачем ты пугаешь меня? — ей стало неуютно под тяжестью его руки.       — Потому что страх — лучшая мотивация, — с показным сожалением вздохнул он. — Ты сама от меня сбежишь — я позабочусь…       Что-то хрупкое внутри неё дрогнуло. При внешней рассудительности Дазай производил впечатление человека, близкого к нервному срыву. Впервые за день он обнажил перед ней свою худшую сторону. Его эмоции скакали, как стрелка счётчика Гейгера вблизи радиационного очага. И сейчас эта стрелка опасно зашкаливала.       — Пожалуйста…       — Что «пожалуйста»? — успешно отыграв невинность, он переместил ладонь на её затылок.       — Просто пожалуйста… — Мико искренне не понимала, как можно быть таким испорченным в пятнадцать лет. Едва ли она догадывалась, что недостаток лет он с лихвой компенсировал психопатией.       — Извини, — неожиданно весёлым, почти ребяческим тоном произнёс он. — Я просто обязан показать тебе, насколько сладок вкус морской воды в здешних местах!       Страшная догадка вспыхнула в её сознании. Она хотела было вскочить, но Дазай всегда опережал любое действие своей жертвы. Жалобный вскрик вырвался из груди Мико, когда его пальцы вдруг сомкнулись на шее, резко наклоняя её к земле. Судорога боли сковала тело. Вцепившись в чужое запястье, она попыталась вырваться из хватки, но Дазай держал крепко, стараясь, однако, не пережимать сонную артерию. Густые локоны сорвались вниз, накрыв его ботинки.       — Ч-что ты делаешь?       Осаму неторопливо выпрямился, потянув её за собой, заставляя распахнуть испуганные глаза.       — А на что похоже? — он смотрел на неё как на неодушевлённый предмет, лишённый воли. — Видишь ли, я привык, чтобы меня понимали с первого раза, — слова звучали отчётливо, как щелчок ружейного затвора. — Сперва я надеялся уговорить тебя исчезнуть добровольно, поскольку был уверен, что ты достаточно умна и вполне осознаёшь моё нынешнее положение. Но ты, не будучи дурой, решила не замечать очевидного. А значит, время пустых разговоров подошло к концу. Прости, ты сама вынуждаешь меня обращаться с тобой как с собакой. Если собака не слушается, к ней применяют физическую силу. Начиная с этой минуты, обещаю, мы достигнем полного взаимопонимания…       Мико не верила, вернее, не хотела верить, что он действительно способен причинить ей вред. Но иллюзии рухнули с его первыми шагами к обрыву.       — Нет, Дазай! — ноги заскользили по камням.       Он практически волочил её за собой. Чтобы нивелировать разницу в росте, Осаму заломал ей руку. Спотыкаясь, она наступала на собственные волосы, и отчаянно рвалась вниз, к земле, разбивая колени в кровь, извиваясь угрём, пытаясь ускользнуть от боли. Стоило дать ей больше свободы — она бы дёрнула его за галстук и вцепилась ногтями в алчную физиономию. Но Дазай раз за разом легко уходил из-под удара, откровенно скучая. Шум прибоя врезал по ушам — неизбежно близко.       — Прошу… Дазай… не будь трусом! — вдруг вырывалось у неё. — Ставя ум выше сердца, ты не обретёшь свободу!Не компенсируешь своеволием внутреннюю пустоту… Свобода не в том, чтобы не сдерживать себя, а в том, чтобы владеть собой!       Он остановился, вновь позволяя ей ненадолго приподнять голову, но всё ещё сдавливая шею.       — Надо же, — произнёс он монотонно, с подчёркнутой усталостью, — ты первая, кто сказал мне такое в лицо…       Уголки его губ медленно поползли вверх — не улыбка, а скорее рефлекс, уродующий лицо, как кривой шрам.       — Но это не означает, что я позволю тебе остаться… — Осаму почти смеялся, глядя на неё. — Люди вроде меня всегда доводят начатое до конца. Терпеть не могу незаконченные дела.       Никаких чувств, никаких сожалений не таилось в его словах, простых и бесстрастных. Он снова потащил её по камням, не оставляя даже призрака надежды. Что ни говори, держалась она удивительно достойно. Не плакала. Не умоляла. Не звала на помощь этого.       — Не бойся, Мичико-тя-я-ян, — протянул он нараспев за три шага до края, — я не собираюсь тебя убивать, поэтому прыгну вместе с тобой. Ты рада?       Мико вздрогнула — и внезапно перестала сопротивляться. Дазай внимательно посмотрел на неё.       — Океан сегодня спокойный. Волны низкие. Ты выплывешь, если приложишь достаточно усилий… Но я хочу, чтобы ты усвоила… я не жалею.       Мир качался, дыхание рвалось. И в какой-то миг ей показалось, что он вот-вот столкнёт.       — Сюдзи! — этот крик, как пощёчина, на долю секунды отрезвил его.       Бесстрастный взгляд обрёл нечто, похожее на осмысленность. Будь Осаму котом, он бы мгновенно ощетинился.       — Замолчи… — он осторожно приник лбом к её лбу, запечатывая уста ладонью. — Никогда впредь не произноси это имя. Слышишь? Сюдзи Цусимы больше нет… Я убил его, — голос стал глухим, и словно закладывал уши ватой. — Не взывай напрасно к умершим — всё равно не услышат. Я заставлю тебя смотреть… на Меня. Чтобы ты увидела Осаму Дазая.       Плечи его вздрогнули от надсадного смешка. Прерывистое дыхание коснулось подборка девушки. В нём клокотали эмоции, которых он не ожидал, но и скрывать не собирался.       — Впрочем, — он мечтательно прищурился, отстраняясь и оттягивая руку от её губ, — нынешний я тоже не задержится здесь надолго… Этот мир непостижимо скучен! Вот тебе ещё одна правда, Мичико: я хочу броситься с утёса не ради тебя, а ради себя. Главное правильно рассчитать угол падения… Кто знает, может быть, мне повезёт сегодня, и я наконец умру?       Он упустил момент, когда закатились серо-голубые глаза. Пальцы разжались инстинктивно. Ещё бы мгновение — и под весом обмякшего за долю секунды тела не выдержали бы шейные связки. Мико рухнула на землю, как сломанная марионетка. Неподвижная. Безмолвная. Она лежала перед ним не как жертва, а как непобеждённая. Ветер подхватывал длинные пряди и рвал их в стороны, будто ленты, закрывая от него измождённый лик. Огонёк веселья в нём погас так же быстро, как появился. Осаму застыл. Время, казалось, застыло вместе с ним.       Осознание ошибки настигло неминуемо. Похоже, что её разум не выдержал мысли о его осознанной кончине. Пока он угрожал лично ей, она оставалась в порядке. Но стоило вектору угроз сместиться… и всё рухнуло.       Свой промах Дазай выдержал с профессиональным достоинством. Опустившись на корточки, он сдержанно коснулся запястья девушки, прощупывая пульс. Надо же... как мёртвая! Крышка сотового отворилась с деловитым щелчком. На лице Осаму застыло скучающее выражение, пока он вслушивался в короткие гудки.       — Сейчас ещё этот бешеный разорётся… — услышав трение шин на дороге, он поморщился и машинально забарабанил пальцами по поверхности скалы.       Впервые у Чуи появился весомый повод задать ему миллион вопросов.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Мико очнулась уже в больнице. Слабый отблеск заката пробивался сквозь неплотные жалюзи, отбрасывая на стену полосы теней. В палате, где она лежала, царила тишина. Только у правого уха, за серенькой занавеской, отделяющей одну койку от другой, раздавалось чьё-то мерное сопение. Повернуться на звук помешал жёсткий бандаж, удерживающий шею в одном положении. В зеркале напротив она разглядела знакомую рыжую макушку. Девушка ослабевшими пальцами отодвинула шторку.       Чуя спал, уткнувшись лбом в сложенные на прикроватной тумбочке руки. Его дыхание было ровным, он словно дремал здесь целую вечность. Сердце в её груди затрепетало. «Не бросил…»       — Чуя… — шёпотом позвала она, стараясь дотянуться до его волос. Мико боялась, что если скажет громче, он растает, как мираж.       Накахара проснулся в тот же миг. Приподняв голову и моргнув, зажал пальцами переносицу. Рыжие пряди скользнули на чистый лоб.       — Ну наконец-то, — голос прозвучал напряжённо. Мико знала: он не из тех, кто умеет выражать беспокойство.       Подтолкнув ногой металлический стул к её кровати, парень сел, спрятав ладони в карманы.       — Не волнуйся. Этот ублюдок уже получил своё, — объявил он, устремив на неё свои удивительные сапфировые глаза. В их глубине мелькнул знакомый калейдоскоп эмоций: усталость, облегчение, злость — всё сразу.       Мико с благодарностью улыбнулась, позволяя себе быть слабой.       — Обрадуй меня… скажи, что он надолго запомнит этот урок.       — Ещё как, — Чуя довольно хмыкнул и закинул ногу на ногу. — Не все удары можно предугадать. Его ущербная логика не вывозит против моего абстрактного мышления.       Из груди девушки вырвался обрывок смеха.       — Куда уж ему, неудачнику…       Она смотрела на юношу с благоговением, тем пленённым, восторженным взглядом, каким созерцают уникальное явление природы. Именно таким был для неё Чуя — уникальным. Пламенный внутри, пламенный снаружи. Не человек — пожар.       — Спасибо, что ты рядом, — сказала она, подразумевая под этим куда больше одной благодарности.       — Да ладно… — Чуя на секунду отвёл взгляд. На лице его появилось выражение покорного смирения, когда тянет сказать так много, но по какой-то причине не получается. — Как ты вообще? — с искренним участием осведомился он.       — Думаю, мне намного лучше, чем ему…       Чуя недовольно сдвинул брови.       — Он едва шею тебе не сломал… Болит?       — Сложно сказать наверняка, — она прислушалась к себе, — видимо, обезболивающее ещё действует.       Накахара наклонился ближе, проверяя бандаж одним пальцем, будто не замечая собственного движения.       — Ну что ж, — выдохнул он с лёгким оттенком раздражения, — значит, с тобой всё нормально… в этот раз.       — Не волнуйся. Другого раза не будет, — уверенно произнесла Мико, и взгляд её заметно потяжелел. — Он поднял на меня руку… Ни одна уважающая себя женщина никогда этого не забудет.       — Не все мужчины бьют женщин, — заметил Чуя просто, единственно для обозначения факта.       — Знаю… — улыбка на её губах скользнула в ямочки на щеках.       Он неосознанно расправил плечи, сбрасывая оцепенение, потом как будто о чём-то задумался и снова опустил руку в карман.       — Слушай, не хочу лезть, но… — юноша замялся, очевидно не до конца убедив себя в необходимости вопроса, — что там у вас произошло?       — Это моя вина. Надо было сразу сказать тебе… Мы знали друг друга ещё детьми. Семь лет не виделись, — она выдохнула и продолжила, решив, что Чуя заслуживает правду: — Я не предполагала, что встретив тебя, встречу и его… Так получилось.       Около трёх секунд Накахара негодующе смотрел на неё, потом прикрыл глаза, словно что-то усмиряя в себе. Нет, он не выглядел сердитым или разочарованным, но не заметить в нём досаду было сложно.       — Ну ничего себе новости… — когда парень снова открыл глаза, в них блеснул красноватый огонёк. — Понятно теперь, почему он скалится. Боится, что кто-то пронюхает о его никчёмном прошлом через тебя, — парень коротко усмехнулся. — Очень в его стиле.       — Поверь, я знаю не больше других…       — Не уверен, что мне это интересно.       Чуя предпочёл остаться в неведении — не потому, что считал сведения о ранних годах жизни Дазая опасными, а потому, что ему было глубоко наплевать. Мико видела в нём независимость, которую ценила практически так же высоко, как его горячее, упрямое сердце. Рассудительный ум Дазая плохо сочетался с хаотичностью Чуи. Но именно Накахара с его внутренним хаосом и нелинейной логикой был ей ближе по духу. Она и Чуя черпали из окружающего мира энергию, тогда как Осаму любое мирское явление переводил в безликий двоичный код, не замечая, как этим убивает сам себя.       Несколько минут они сидели в тишине, каждый думая о своём. Скрип медицинской тележки и звон склянок за дверью нарушили их затянувшееся безмолвие, напомнив о жизни вокруг.       — Да, и вот ещё что… — нащупав что-то в кармане, Чуя вытянул брелок с ключами от машины и слегка потряс им перед носом девушки. — Твою тачку эвакуировали, так что лучше тебе самой позвонить в контору и сообщить о случившемся, иначе заплатишь лишние бабки.       Он бросил ключ на тумбочку.       — Ну, залог мне всё равно уже не вернут… — Мико нахмурилась, вспоминая, что машину нужно было сдать ещё час назад. — Надеюсь, ты не сильно гонял?       — Если бы! — фыркнул парень с натянутой улыбкой. — Этот хлам даже до трёхсот не разгонишь.       — Ты с ума сошёл… — охваченная запоздалой тревогой, девушка с беспокойством взглянула на него.       — Ещё нет. Но в следующий раз машину выбираю я, — усмехнулся он, глядя на неё исподлобья.       — А он будет… этот следующий раз? — её голос надломился. Мико боялась, что после разговора с Дазаем Чуя просто уйдёт — исчезнет, как хотел того «Чёрный демон».       Накахара выпрямился на стуле. Его взгляд уткнулся в пол. Он ещё раз взвесил все «за» и «против», в то время как девушка наблюдала за ним с мучительным ожиданием.       — Почему нет? — наконец произнёс он негромко. — Только если ты перестанешь лезть туда, где всё давно решено без тебя.       Она разомкнула губы, не зная, что ответить. Слова застряли где-то между сердцем и разумом. В палате снова воцарилась тишина, даже часы будто стихли, прислушиваясь к разговору. Он поднялся, подходя ближе, и в пространстве между ними словно пробежала искра.       — Я не хочу, чтобы тебе снова досталось, — сказал он. — Поняла?       Мико бездумно кивнула, всё ещё не веря, что остаётся ему другом.       — Просто… мне было важно объясниться с ним, — задумчиво рассуждала она, не успевая за собственными мыслями.       — Мир для него закрыт, пойми, — неожиданно серьёзно заявил Накахара. — Просить его о чём-то — это себя не уважать. Он только хуже сделает. Сам жить не умеет и другим не даёт. Об одном жалею — что он не грёбаный скин в КС, а то давно бы уже продал его за бесценок, как ширпотреб.       Смех Мико раздался в палате, выбив из воздуха остатки напряжения. Чуя улыбнулся краешком губ — коротко и немного хищно, что сделало его похожим на лисицу.       — Наверное, тебе нужно позвонить домой, рассказать о случившемся… — опомнился он с оглядкой на часы. — У тебя, вроде, есть опекун…       — Да, Оя-нэко… — отсмеявшись, девушка прижала ладонь к бандажу. — Но он очень занятой человек, постоянно в разъездах… Не хочу его беспокоить.       — Я слышал, тебе тут три дня валяться, — невесело заметил Чуя. — А мне…       — А тебе пора уезжать, — догадалась она.       Он кивнул, не двигаясь с места. В воздухе повисло то неловкое молчание, которое обыкновенно возникает, когда сказать уже нечего, но уходить не хочется. Чуя рассеянно провёл рукой по волосам, натянул капюшон на голову, погасив блеск сапфировых глаз.       Мико всматривалась в его тонкие черты, стараясь запомнить их как нечто мимолётное, способное бесследно исчезнуть. Лицо Накахары, как у истинного японца, было лишено чёткой переносицы и потому казалось кукольным, вечно юным. Этот мальчик был рождён для любви, а не для крови и пуль. Когда-нибудь он поймёт, что достоин лучшей доли.       — Поезжай, — она ухватилась за рукав его толстовки, нащупав под мягкой тканью крепкое запястье. Чуя ощутил, как по её венам пробежал нервный импульс. — Не скорби о том, чего не можешь изменить. Всё будет хорошо. Я дам знать, когда вернусь в город.       Он чуть усмехнулся.       — Надеюсь, — ответил Чуя просто и, развернувшись, направился к двери.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Тротуар петлял, изворачивался, иногда раздваивался, огибая промышленные здания и бесчисленные ангары. Вода в лужах шла мелкой рябью от ветра, отражая низкое, свинцовое небо. Чуя шёл, не замечая прохожих, почти всё время глядя под ноги и не вынимая рук из карманов. Он хмурился, чувствуя на себе давление чужого взгляда, который сопровождал его на протяжении всего пути. Дазай лениво плёлся позади, подобно смерти, неотступно следуя за напарником по пятам. Тень от распахнутого пальто юного мафиози ложилась на асфальт узким треугольником. Они не говорили. Совсем. Но Чуя знал, что у того в голове совокупляются ёкаи. Когда они свернули в ближайший переулок, где терялись и гасли звуки порта, Дазай спросил:       — Хочешь хороший совет? — голос его был таким же бесцветным, как он сам, и от этого казался ещё более пугающим.       Чуя даже не обернулся.       — Обойдусь, — фыркнул он, мечтая, чтобы этот придурок канул в небытие.       — Забудь её.       Накахара остановился, уловив отголосок приказа в поганой интонации.       — Повтори, — произнёс он сухо, без эмоций, но так, что потяжелело в груди.       Дазай медленно поднял руку, с равнодушным, почти скучающим видом поправил повязку на глазу.       — Ты слышал.       Несколько секунд Чуя неподвижно смотрел перед собой. Переулок словно зажал их обоих между стенами, и даже мерный стук капающей воды казался угрожающим. Вдруг он развернулся и бросился прямо на Дазая, наблюдавшего за ним с оскорбительной пассивностью. Схватив за воротник рубашки, он рывком притянул его к себе.       — Не смей мне указывать! — послышался протяжный треск: швы воротника мгновенно разошлись. — Не лезь в мою жизнь, понял?       — О-о-о, — протянул тот лениво, склонив голову к плечу, — так вот где твоё слабое место.       Чуя сжал воротник ещё сильнее. Дазай не сопротивлялся, считая правду лучшим оружием.       — Я сказал — не лезь.       Дазай рассмеялся. Смех получился пустым, коротким — таким, каким смеются от скуки.       — Не будь ещё большим глупцом, чем ты есть, Чуя. Эта девка делает тебя уязвимым.       Он произнёс это спокойно, без вызова, но в его словах было что-то такое, от чего у рыжеволосого перехватило дыхание — будто на миг вокруг стало слишком душно и слишком тихо. Он заглянул в единственный открытый глаз Осаму, ловя себя на мысли, что глядит не в человека, а в бездну. Жилы предплечья натянулись от напряжения, но тут же, под воздействием внезапно пришедшей мысли, ослабли — как если бы на него снизошло озарение.       — Глупцом, значит? — Чуя отстранился, губы вытянулись прямой линией. Преодолев глубокое и самое искреннее отвращение, идущее от сердца, он вцепился пальцами левой руки в повязку на лице Осаму, сжав её так, будто желал продавить глазницу. Дазай не был мазохистом, но это последнее действие напарника показалось ему весьма заманчивым и взбудоражило внутренних демонов.       — Слабые места, сукин ты сын… — процедил Накахара, борясь с желанием выскрести его глазное яблоко из черепа, вместо этого он лишь сорвал бинты резким, остервенелым движением, — есть у всех!       Полоска марли змеёй взвилась в воздухе, неспешно оседая на влажный асфальт, воплотившись символом немого укора. Янтарные глаза без блеска пугали своей непроницаемостью. Чуя сдёрнул не бинты — маску, за которой Осаму скрывал свою истинную личину, манипулируя сознанием окружающих, чтобы никто не узнал его настоящих слабостей. Всегда один. Всегда настороже. Всегда лжёт.       — Я просто не хочу, — вкрадчиво прошептал Дазай, наслаждаясь каждым мгновением происходящего, — чтобы ты снова попал в овчарню…       Чуя вздрогнул. Слова ударили, как ток. Это был запрещённый приём. Зрачки сузились. Аура Хранителя гравитации вспыхнула алым, асфальт под ногами пошёл паутиной трещин.       — Ублюдок! — схватив наглеца за горло, он с размаху впечатал его в ближайшую стену. Воздух вздрогнул от удара, и откуда-то сверху на них скатилась тонкая струйка воды.       Дазай поморщился от тупой боли в затылке. Холодная капля скользнула вниз по острому подбородку.       — Ты мне рубашку порвал, между прочим… — прохрипел он, чувствуя, как пальцы напарника нагревают бинты на шее.       Чуя мечтал сломать ему кадык — за всё «хорошее», что тот для него сделал, и за всё, что ещё впереди. Но вместо этого, с едва сдерживаемой злостью, произнёс:       — Моё прошлое, как и моё будущее, принадлежат мне. И только мне решать, какие делать выводы и чего желать. Ты не Бог, Дазай. Даже не человек. Так что не вздумай диктовать мне, как жить, грёбаный отброс!       — Ты тоже отброс, забыл?       — Пусть так, — покорился Чуя, обуздав эмоции, однако не смирив презрения к тому, кто мнил себя умнейшим из смертных, при том что оставался глупейшим из них, — но я хотя бы не трус… в известном смысле, — с поразительным хладнокровием проговорил он, ощутив странное, ни к чему не идущее опустошение.       Впервые со дня их встречи Дазай по-настоящему удивился — от того ли, что уловил в стальном голосе напарника бледный оттенок сожаления, или же просто восхитившись его прозорливостью. Кто знает, быть может, из-за нехватки кислорода мысли на миг смешались в голове. Всё же он действительно позволил «прижать себя к стенке». Впрочем, уже в следующую секунду быстренько состряпал безучастную мину. При виде очередной фальшивой маски Накахара раздражённо оскалился. Сукин сын продолжал играть с ним… Но чтобы он теперь ему что-то противопоставил? Чёрта с два.       На какое-то мгновение они стояли почти вплотную. В глазах Дазая не было ни страха, ни ярости — лишь усталость и привычная апатия, доведённая до совершенства.       Чуя первым отвёл взгляд. Сжал челюсть, будто хотел что-то добавить, но передумал. Оттолкнув Осаму, он развернулся и зашагал прочь, погасив алый отблеск гравитации. Дазай пошатнулся от лёгкого головокружения, тронул ладонью место на шее, где всё ещё ощущалось чужое прикосновение.       — Всё тот же, — тихо усмехнулся он. — Даже, пожалуй, хуже.       «Чёрный демон» остался на месте, слушая, как удаляются шаги. И едва рыжеволосый скрылся за поворотом, подтянул галстук, прикрывая разодранный шов воротника.       — Решил познать мир вне тьмы, Чуя-кун… — пробормотал он вполголоса. — Теперь думаешь, что стал свободным, — сунув руки в карманы, Дазай поднял взгляд к небу, где облака лениво тянулись над крышами, как старые, затёртые бинты. — Свобода, — повторил он задумчиво, будто пробуя слово на вкус, — ещё одна иллюзия, в которую приятно верить.       На губах мелькнула вымученная улыбка — та, что появлялась у него перед очередным шагом в пропасть. Осаму как никто знал: настоящую свободу переносит только смерть. Он бесцельно развернулся и отправился, куда глаза глядят, растворяясь среди шумных потоков города.