RETRO

«Любовью оскорбить нельзя, Кто б ни был тот, кто грезит счастьем; Нас оскорбляют безучастьем».

Лопе де Вега. «Собака на сене»

      Ночь стояла тёплая. Мико спала неспокойно. Ей снился её опекун, Оя–нэко–сан. Он улыбался ей, прося не покидать его дом. Она отстаивала своё право на самостоятельность. Ей хотелось работать, жить на свой счёт, она говорила, что пойдёт практиканткой в бистро.       Она проснулась, как от толчка. Сон мгновенно слетел с неё. Сердце тревожно билось. Что бы это значило? Мико прислушалась — всё было тихо. Луна нарисовала на полу серебристое окно. Но тревога не покидала её. Осторожно спустив ноги с кровати, она приблизилась к окну.       Со второго этажа открывался чудесный вид на окрестности.       На другой стороне улицы, за чугунным забором, широко раскинулся старый пруд, затянутый тиной, окружённый колючими терновыми зарослями. Там, где тени кустарников склонялись низко, вода казалась совсем чёрной.       Вдалеке, почти над самым горизонтом, повиснув в бархатной пустоте, тянулась сверкающая нить огоньков над призрачным мостом. Светящаяся жёлтым неоновым светом буква «М» — «McDonald’s» — безмолвно смотрела сквозь ночь.       Закрыв окно, Мико поправила занавески и вернулась в кровать, с головой накрывшись простынëй, словно она могла защитить её от того, что пряталось в темноте.       Какое-то время всё было спокойно. Тревога отступила. Вскоре она задремала, чувствуя лишь лёгкий холодок. Как странно… Откуда сквозняк в запертом помещении?       Скинув простыню, Мико обернулась — и неминуемо вздрогнула.       На полу, возле кровати, сидел юноша и пристально всматривался в неё. Единственный тёмный глаз на бледном лице выглядел как провал. Незнакомец приложил указательный палец к губам, подавая знак тишины.       Парализованная страхом, Мико словно разучилась дышать.       — Дазай.       Этот голос принадлежал не ей. Каким-то чудом в комнате материализовался Сакуноске. Он стоял за спиной названного гостя.       Послышался щелчок предохранителя. Затылка Дазая коснулось стальное дуло.       — Одасаку… — Осаму без возражений поднял руки и медленно выпрямился. — Хорошие мальчики сперва здороваются, прежде чем достают пушку…       Ода держал его на прицеле с тем же невозмутимым выражением лица, с каким покупал бы продукты или занимался уборкой.       — Виноват, — спокойно ответил он, не опуская оружия. — Но ты вспомни, как «здороваются» плохие. Твои мозги уже разлетелись бы по стене.       Осаму слегка повернул голову, проверяя дистанцию:       — Вижу, ты в отличной форме. Я слишком поздно услышал твои шаги. — Его улыбка отражала нечто среднее между насмешкой и искренней похвалой. — Хотя признаться, надеялся на что-то более разрушительное…       Взгляд Оды заметно потеплел.       — Разрушительность не всегда уместна в третьем часу ночи, — объяснил он, опуская оружие. — И всё же не расслабляйся. Я не собираюсь быть мягким.       Страх внутри Мико дал трещину.       Это действительно был Осаму… Чёртов Осаму Дазай. Человек, от которого невозможно скрыться.       — Ах, ты сукин сын! — она вскочила с кровати и бросилась на него.       Ода вовремя удержал её от унизительной сцены.       — Какого чёрта ты творишь, Осаму?! — Она страстно билась в руках Сакуноске. — Зачем, зачем ты пришёл?! Ты изводишь меня… ты меня изводишь…       Злая и беспомощная, она сдерживала и уговаривала себя, что не должна скандалить, но руки тряслись от нетерпения расцарапать ему физиономию. Этот человек не принёс ей ничего, кроме страданий.       Дазай молча отошёл к стене. В его взгляде не было ни вины, ни сожаления — только пустота и оскорбительное равнодушие.       — Не кричи так, а то гланды выпадут, — весело произнёс он, поправляя волосы. — Драться со мной бессмысленно. Природа отвела женщине ровно столько сил, чтобы встать утром с постели, накинуть халатик и приготовить своему мужчине яичницу. На большее вы не способны.       С этими словами он неторопливо вышел из комнаты.       Ода спрятал пистолет и усадил Мико на кровать, уговаривая принять успокоительные капли.       — За что он так со мной?.. — шептала она, отчаявшись что-либо сообразить. — Ода, за что… Я ничего не понимаю… ничего не понимаю…       Сакуноске отстранил её от себя и глухо произнёс:       — Не терзай себя, Мичико, и меня не терзай. Он больше не придёт. Обещаю.       Укрыв её плечи простынёй, Ода вышел вслед за Дазаем, который дожидался его в коридоре. Прислонившись спиной к стене, он опирался о косяк вытянутой рукой. Уже во второй раз Ода принимал его в своём доме. Как и два года назад, у него возникло ощущение, будто перед ним стоит не человек, а оживший герой книги.       — Неужели тебе больше нечем заняться, кроме как пугать среди ночи женщин?        Ода говорил привычным, расслабленным голосом, но лёгкая раздражительность проскользнула в том, как он скинул руку Дазая с косяка, чтобы пройти на кухню.       — Извини, — пожал плечами Осаму, — я люблю иногда развлечься, но это не обходится без последствий.       — Я должен был догадаться. — Сакуноске подошёл к плите и снял с рычага электрический чайник, над которым витал лёгкий пар.        — Кофе?       — Конечно.       Осаму оставался бесстрастным, но в глубине его тёмного глаза, похожего на большую черешню, затаилась улыбка.       — Как ты узнал, что она живёт у меня? — немного погодя спросил Сакуноске.       — Находить людей — это моё призвание, Одасаку, — без тени хвастовства напомнил Дазай, с живым интересом осматривая кухню и смежную с ней гостиную.       Этот маленький домик — идиллический мир, отрывок из жизни древних. Здесь как всё родилось, так, кажется, и не менялось целые тысячелетия. Диван с деревянными подлокотниками, старенький телевизор с выпуклым экраном — наследство от прежних хозяев. Телевизор Ода не любил, и тот прозябал без дела на маленьком складном столике. Сложенная вдвое газета лежала на спинке не менее старого кресла в компании телефонного справочника и плюшевого кота.       Хоть это и не тот дом, где они впервые встретились, Дазай узнал некоторые вещи: посуду, подержанную рисоварку, медную турку с узорами. Жаль, чайник был другой; прежний, со свистком, выглядел куда романтичнее.       — Неужели тебя не тяготит соседство с шумной домохозяйкой? — задумчиво поинтересовался Дазай.       — Учитывая, сколько времени она проводит на работе, я не так уж часто её вижу.       Если бы Осаму мог видеть сейчас лицо друга, то заметил бы промелькнувшее на нём снисхождение к своему навязчивому любопытству.       — Вообще, это даже приятно, когда о тебе заботятся… — признался Ода мгновением позже, открывая банку с сухими сливками.       Выполняя поручения мафии, Сакуноске часто возвращался домой далеко за полночь, когда Мико только просыпалась, чтобы успеть на утреннюю смену в бистро. Её завтрак становился его ужином, и наоборот. Ему даже нравилось, что в доме витал сладковатый аромат её духов. Нравился чёрный чай с бергамотом, размеренный стук швейной машинки, нравились и русские романсы, которые она напевала под нос.       Ода не считал Мико шумной или навязчивой. Она была обыкновенной женщиной. Из тех, кому некуда девать свою заботу.       — Одного не пойму, — взгляд Дазая задержался на стеклянном блюде, накрытом клетчатым полотенцем, — что сподвигло её обратиться за помощью к бывшему наёмнику? Или она успела рассориться со всеми друзьями?       Приподняв край полотенца, Осаму обнаружил странного вида изогнутый хлеб и искренне удивился своей находке:       — Ого, впервые вижу кривую булку! — воскликнул он без какой-либо связи с предыдущим вопросом. — У этого есть название?       — Это рогалик, — объяснил Ода. — Послушай, — он прикрыл глаза от усталости, — ты должен понимать: все её друзья упакованы с рождения. Вряд ли кому-то из них приходилось искать съёмное жильё. А что до кучки бездельников из богемного мира… Те забыли о ней сразу, как только она перестала появляться на вечеринках.       — Намекаешь, что опекун лишил её денег? Такого быть не может.       — Она сама от них отказалась, — заметил Ода, размешивая сливки. — Ей надоело сидеть у старика на шее.       — Другими словами, — мягко подхватил Дазай, — она начала самостоятельную жизнь с того, что пересела с одной шеи на другую?       Ода обернулся к нему, держа в руках две керамические кружки.       — Что ты хочешь сказать?       — Ничего, — так же спокойно отозвался Дазай. — Кроме того, что быть женщиной очень удобно.       Ода нахмурился — не от злости, а скорее от безысходности.       — Ты циник, Дазай.       — Не сердись на меня за это, — он беспечно рассмеялся, — я сам на себя сержусь.       Ода передал ему кружку и кивком указал на дверь. Они вышли на улицу. На земле растянулся рыжий прямоугольник света.       Сакуноске опустился на белую кухонную табуретку, приставленную вплотную к фасаду; ему порой нравилось сидеть и наблюдать за происходящим на улице. Дазай остановился у окна.       Двор был окутан неподвижным мраком; чудный воздух чист и полон неги. Звёзды бледным серебром рассыпались по небу. Луна, заплутав в еловых ветках, почила на волнистых облаках, поглотивших её бриллиантовый свет. Протяжный, сонный гудок последней электрички провожал отошедшие часы. Где-то в густой листве резво хлопали крыльями невидимые птицы под аккомпанемент стаккато лягушек. Рядом, на почтовом ящике, сверкнул изумрудными глазами пятнистый кот и тут же растаял в чёрной полосе теней, бросаемых низким забором.       — Волшебная ночь… — Дазай сам не заметил, как вдохнул глубже.       — Да, — согласился Сакуноске. — Удивительная.       Его голос звучал низко и объёмно, словно ветер, проходящий сквозь горные хребты.       Он отпил немного кофе. Издалека вдруг донёсся пронзительный свист, за ним — пьяные голоса: весёлые, разнузданные. Ода покосился в сторону шумной компании молодёжи, нарушившей хрупкое спокойствие безлюдной улицы.       — У кого-то уже праздники начались… — расслабленно произнёс он, не без зависти наблюдая за легкомысленными юнцами.       Дазай вспомнил, что приближалась «Золотая неделя» — время отпусков, фестивалей и барбекю. Время, которое люди стремились провести на природе в компании близких.       — И только мафия никогда не отдыхает, — безрадостно протянул он, щёлкнув языком. — Чёрт, тут впору жаловаться в профсоюз.       — Определённо, профсоюз — это то, чего не хватает преступному миру.       Ода сделал ещё глоток, томимый противоречивым сочетанием чувств в душе, которые порождал в нём «демонический призрак» Портовой мафии. У того была скверная привычка — совмещать латентный садизм и неясный трепет, когда они вот так сходились за разговором.       Непринужденность манер, расслабленность позы и хозяйская уверенность, с которой Осаму подпирал стену, подсказывали, что он всецело наслаждался моментом.       — Дазай, — позвал Ода.       Осаму перевёл на него немного рассеянный взгляд, будто не сразу расслышал.       — Как мне прекратить эту порочную практику твоих появлений в моём доме?       Ответом был едва уловимый бархатный смех, тающий в свежем ночном воздухе.       — Ну прости… — он примирительно улыбнулся, — я правда не думал, что ты разозлишься. Обещаю, больше никаких сюрпризов.       — Хорошо. — Ода был рад, что они наконец это выяснили.       Прошла минута, другая. Висящий в дверном проёме фурин из голубого стекла тихо звякнул от ветра. Дазай пригубил кофе.       — Так зачем ты всё-таки пришёл? — Сакуноске поставил кружку на подоконник и вытащил из кармана смятую упаковку сигарет.       — Зачем я всё-таки пришёл… — монотонно повторил Дазай, опустив голову. — На то есть две причины.       Он разглядывал оседающую сливочную пенку, словно в ней скрывалось что-то более важное, чем разговор.       Щелчок зажигалки вывел его из раздумий.       — Во-первых, мне захотелось увидеть тебя… Можешь считать это мимолётной прихотью.       Ода слегка приоткрыл рот, позволяя облачку белого дыма самостоятельно сорваться с губ. Дазай редко говорил так прямо, и Сакуноске невольно насторожился.       — А во-вторых… — Дазай прищурился. — Одасаку, позволь просветить тебя насчёт женщин. Ничего такого, просто моё субъективное мнение.       — Я слушаю.       — Видишь ли, природа сыграла с нами злую шутку: она распорядилась так, что женщины всегда нам врут, а мы… — в его горле дёрнулась желчная усмешка, — всегда ослы.       Ода несколько секунд молча смотрел на него. Затем спокойно выдохнул.       — Любопытное наблюдение. Предлагаешь её выгнать?       — Я этого не говорил. — Дазай снова нырнул в туман своих мыслей. — Но ей не место рядом с тобой.       Намерения Осаму были вполне обоснованы, но он как будто не оставлял ни малейшей возможности для возражений. Ода и сам понимал, что соседство с представителем преступного мира могло доставить Мико неприятностей. В другой ситуации он бы с радостью нашёл ей квартиру и помог перевезти вещи, если бы не чувствовал, что за её появлением в его доме скрывается нечто большее. Но вряд ли Дазаю было это интересно.        — Позволишь? — наклонившись, Осаму без особого усилия вытащил сигарету из его пальцев.       — Не советую, — невозмутимо бросил Ода. — Они крепкие.       — Какое совпадение, — Дазай усмехнулся, — я тоже.       Он умел быть очаровательным, когда требовалось разрядить атмосферу или произвести впечатление. Его тягучий взгляд то вспыхивал янтарным золотом, то угасал под тяжёлым навесом ресниц, оставляя чувство мучительной недосказанности.       Осаму затянулся — и тут же зашёлся кашлем.       — Что за отрава? Я себе глотку обжёг!       — Я предупреждал, — сухо заметил Ода. — Но ты же не слушаешь.       — Надо же, заботишься о моём здоровье?       — Просто не люблю, когда ты выглядишь глупо. — Ода забрал у него сигарету. — Курить тебе не идёт, Дазай.       — Не честно… Я всего лишь хотел выглядеть так же круто, как ты, — жаловался он, как ребёнок.       — Твой статус в организации разве не добавляет тебе крутости?       — Он добавляет проблем, — отозвался Осаму с остаточной улыбкой. — Мои подчинённые все как один идиоты. Я бы с радостью от них избавился, но пастырю не пристало прятаться от своих овец.       — Тут уж ничего не поделаешь.       Малиновый огонёк сигареты расцвечивал полумрак витиеватыми вензелями. Ночь будоражила их умы: хотелось сказать так много, но слова не находили выхода. Ода чувствовал, что не способен преодолеть порог в их отношениях. Осаму чувствовал, что не способен открыться. Два холостых выстрела с обеих сторон — тем и завершится их дружба.       — Как поживает твоя рукопись? — внезапно бодрым голосом спросил Дазай. — Есть подвижки или ты ждёшь, когда наступит подходящий момент?       Ода был озадачен. Дазай как-то странно произнёс последнюю фразу. Что он подразумевал, говоря «подходящий момент»? Сакуноске затруднялся дать ответ. Более того, никто в организации не мог понять, о чём подумает или что сделает этот человек в следующую минуту, или что сподвигнет его на откровенность.       Сакуноске поднял кружку с подоконника и допил кофе залпом. Жар напитка дошёл будто до самого мозга, и сердце застучало быстрее.       — То немногое, что уже написано, меня вполне устраивает, — признался он, невольно подогрев любопытство собеседника.       — Про что там хоть речь?       — В том-то вся и беда: это не такая история, которую можно пересказать.       — Совсем сложно, да?       — Я лучше дам тебе прочесть, когда закончу.        — Мне нравится твой оптимизм, Одасаку… — странно улыбнулся Дазай, — Надеюсь, у тебя хватит мужества покончить со всем.       Иногда он бросал подобные фразы так небрежно, словно шутил. Именно поэтому они звучали особенно тревожно.       Ода снова не понял, о чём он. Но Осаму тут же задал новый вопрос:       — Твои персонажи говорят с тобой?       — Да. Постоянно. — Сакуноске стряхнул пепел в стоящую на кирпиче жестяную банку.       — Что же они говорят?       — Разное… — Ода отвёл взгляд. — В основном просят дать им лёгкую долю.       — И ты дашь им её?       — Это будет зависеть от них. Персонажи живут своей жизнью и не всегда поступают благоразумно, как бы я ни пытался их вразумить.       — Ты уж не подведи их, Одасаку.       — Постараюсь, — ответил Ода и затянулся до самых лёгких.       Дазай медленно опустился на корточки. Он сидел, ссутулившись над кружкой, лениво водя пальцами сквозь поднимающийся пар, будто пытался ухватить ускользающую мысль. Ода тайком наблюдал за ним, прекрасно понимая, что Осаму давно это заметил. Тому явно было тяжело, и Сакуноске беспокоился. Что-то внутри подсказывало: стоит Осаму заговорить с ним откровенно — их отношения не будут прежними.       — Знаешь, иногда я думаю… — начал Дазай негромко, не поднимая глаз.       — Мой тебе совет, — перебил его Ода, не желая слышать продолжения, — завязывай ты с этим делом. — Он выпустил дым в небо и затушил окурок о дно жестяной банки. — Я вот давно завязал. Много думать вредно для здоровья.       Осаму коротко рассмеялся, пытаясь замаскировать смятение.       — Представь, если бы такое печатали на школьных учебниках… — протянул он с бледной иронией. — «Думать — вредно для вашего здоровья».       Пар от кружки рассеивался между его пальцами тонкими белыми нитями.       — Это хороший совет, Одасаку… Правда.       Разговор быстро угас — как коптящееся пламя свечи, оставляющее после себя лишь запах гари.       Около двадцати минут они сохраняли молчание. Каждый был погружён в свои мысли, и даже присутствие друг друга не избавляло от страшного ощущения недоговорённости.       Обменявшись ещё парой ничего не значащих фраз, они расстались в смешанных чувствах.       Ода вернулся домой. Осаму поплёлся восвояси, перебросив пиджак через плечо.       Он прошёл совсем немного и остановился, услышав за спиной лёгкий семенящий шаг. На его губах расцвела самодовольная улыбка.       — Осаму, — слабым голосом позвала Мико.       Он обернулся.       — О, какая встреча… — Его удивление было наигранным. Он знал, что она выйдет проститься. — Я думал, ты уже спишь. — Очередная ложь.       Мико остановилась, кутаясь в чёрную шаль с длинной шёлковой бахромой. Серебристая вышивка тускло мерцала при свете луны.       — Ждёшь извинений? — Дазай стоял вполоборота, готовый в любой момент потерять интерес.       — Нет…       — Устроишь скандал?       — Нет…       — Ударишь?       — Нет…       — Жаль. — Его плечи поникли. — Меня бы это взбодрило…       — Хочу посмотреть на тебя.       Он стёр высокомерное выражение с лица. Теперь в его глазах застыло спокойствие и ожидание чего-то. Он сам не понимал, чего ждал.       — И только?       — И только.       Она сделала ещё шаг и, ухватив его за рукав рубашки, развернула к свету.       Спрятав руки под шалью, Мико обхватила себя за плечи и стала смотреть. Она хотела запомнить его образ. Она помнила, каким он был в лучшие дни, но и этот последний образ был ей не менее дорог.       От него по-прежнему пахло кровью, пеплом и смертью. Это был не её Сюдзи, и не тот Осаму Дазай — добрый гений и энтузиаст, каким она мечтала его увидеть. Это был самозванец. Но она всё смотрела и смотрела…       С тревожным послевкусием потери, ревнивым взглядом он следил за своей изменившейся подругой детства, которая составляла для него частичку прошлой жизни — той жизни, которую не вернуть. Может, он и хотел бы что-нибудь для неё сделать, но это было не в его силах.       — Мы странно встретились… — Она словно разубеждала себя в чём-то, глядя на него. — И глупо расстанемся.       Отпечаток нежной меланхолии придавал ещё большую прелесть её томным глазам, окружённым красноречивой бледной синевой.       — Как холодно.       Дазай повернулся к ней и слегка наклонил голову.       — Это очень холодно, — повторил он. — Как же так, Мичико? Ты не хочешь меня больше видеть?       — Я не должна тебя видеть.       — А что так?       — Я думала лишь о себе. А надо было о тебе.       — Ты слишком сурова, — с явным наслаждением произнёс он, — даже безжалостна. Мне нравится это в тебе, знаешь?       — Откуда? Ты редко бываешь искренним.       — Может быть… Зато я остроумный и лучше всех готовлю тофу.       — Ни к чему нам этот разговор, — предупредила она. — Поиграли — и хватит. Я устала, Осаму.       — Поиграли? — удивление получилось почти искренним. Мико почти поверила. Но он лишь тянул время. — Разве ты играла?       — Не надо, прошу тебя. — Она плотнее запахнула шаль на груди. — Не цепляйся к словам…       — Послушай, Мичико. — Он сделал шаг вперёд. — Неведение — лучший выход, разве нет? Почему ты не хочешь быть спасённой?       — Неведение спасает, когда есть надежда.       — О как… А что же с ней случилось? Ты прикончила бедняжку?       Мико побледнела, точно её что-то в сердце кольнуло, да так кольнуло, что она вздрогнула.       — Хватит… Ничего не хочу. Что мне тебе сказать? Вины я за тобой никакой не вижу. Чего уж там… Сама знала, на что иду.       — Это верно, — цинично заметил он. — С тобой не случилось ничего такого, на что бы ты не напрашивалась.       Она так глубоко вздохнула, что у неё что-то зазвенело в груди.       Она же сама искала его. Никто не виноват, что всё закончилось именно так. Реальность редко бывает снисходительна. Придётся самой становится сильнее.       — Ступай, Осаму… Ступай, и я пойду. Утро скоро… Прощай.       — Не говори «прощай», Мичико, — бросил он ей вслед, будто в отместку, — не нам решать, когда прощаться. Твоя самонадеянность однажды доведёт тебя до беды.       Она хотела что-то ответить, но в итоге промолчала.       Дазай манерно распахнул перед ней калитку, наблюдая, как она ускользает от него в сумерках.       Он знал, что иначе и быть не могло. Если бы она изменила своим принципам и связала жизнь с подонком вроде него, он бы перестал её уважать. Она превратилась бы в пыль — в ничто. Эта удивительная гордость. Это редкое самоуважение и сердце, отвергающие ложь. Она умела быть доброй так же беспощадно, как другие умеют ненавидеть.       Он бы с радостью остался безучастным к её жизни, но это было бы нечестно по отношению к себе. Подавлять чувства — значит, подавлять самого себя. Куда уж больше? От него и так почти ничего не осталось. Сделав себе положение человека независимого, он носил маску, весьма тонко и умно держа себя, будто он ни на кого не обижался, не считал себя никем и желает только того, чтобы его оставили в покое, потому что ему весело. Но ему уже давно не весело, и он давно понял: свои страдания рядом с Мичико он любил больше, чем её саму. Эти страдания были другими — не теми, что причиняли боль. Они не уничтожали его, а как будто приоткрывали нечто давно скрытое внутри. Сегодня она отняла у него право страдать рядом с ней.       Мико уже отворила дверь, как вдруг обернулась, будто услышала чей-то зов.       В её взгляде Дазай прочёл призыв к борьбе.       Покидая его, она уступала ему свою решимость.       И долго потом он не мог забыть этот взгляд.       Следующей ночью Ода сидел за письменным столом в своей комнате, разглядывая пустой тетрадный лист. Монотонный стук шариковой ручки о поверхность стола, скрип стула, на котором он покачивался, и редкие порывы ветра за окном украшали тишину.       Он работал с рукописью исключительно по ночам, когда под шелест страниц в сумраке обнажались перипетии сюжета, являлись тени и видения будущего. Его герои снова говорили с ним, прося о чём-то: Ода прислушивался к ним, искал в переплетениях слов сокровища скрытых смыслов. Искал золотые созвучья истины, которые озарили бы и напитали разум.       Но сегодня он чувствовал себя неспособным написать ни строчки. Своим появлением в этом доме Осаму нарушил равновесие в его душе.       Чёрт… И так каждый раз.       В коридоре послышались шаги — это Мико вышла из ванной. Через несколько часов ей предстояло появиться на работе.       Отложив ручку, Ода закрыл тетрадь и погасил свет, чтобы ничто не отвлекало его от размышлений.       Он ясно видел, что Дазай неравнодушен к подруге детства. Может, он не был влюблён; возможно, им двигал банальный интерес или философия запретного плода, но вместо того чтобы приблизиться к предмету симпатии, он будто наслаждаялся собственным внутренним конфликтом. В глазах Дазая мелькали тени сомнений, и Ода чувствовал, что за холодной маской скрывается буря эмоций, которую сам хозяин души тщательно прятал.       Даже если бы Мико вдруг вышла замуж, он не оставил бы её в покое. Не от ревности, не от страсти в привычном понимании, а от непреодолимого любопытства и внутренней необходимости быть рядом. Он словно был пленником собственного чувства, которое нельзя было ни выразить, ни отпустить.       «Если бы только он мог измениться…»       Мысли бегали, как мыши.       Ода поднялся. Внутри всё смешалось: сожаление, злость, желание что-то сделать, что-то сказать — ей, Дазаю, хоть кому-нибудь. Но имел ли он на это право?       Сакуноске вышел из комнаты.       Дверь в спальню Мико была приоткрыта. Он не удержался и осторожно постучал пальцами о косяк.       — Входи, Ода…       Он вошёл, обнаружив её сидящей напротив комода, на котором стояло круглое зеркало в металлической оправе. Она неторопливо разворачивала бигуди, распуская упругие локоны.       — Извини, что побеспокоил… — начал Ода, но осёкся.       Сердце сжалось. Зачем он вообще пришёл? Ради чего пытался вмешаться в то, куда вмешиваться не следовало?       Он так и остался стоять в дверях.       — Всё хорошо?.. — Мико поймала его напряжённый взгляд в отражении.       — Я хотел узнать, может, тебе нужна помощь, — заставил себя произнести Сакуноске. — Ты уже больше месяца живёшь у меня, и я подумал…       — Я тебе надоела? — спросила Мико.       Ода понял, что она давно ожидала этого разговора и очень его боялась.       — Нет, — поспешно ответил он. — Дело не в тебе.       Оправдание прозвучало неубедительно даже для него.       Мико распустила очередной локон и вдруг в бессилии уронила руки на колени.       — Не гони меня, Ода, — произнесла она едва слышно. — Пожалуйста, не гони.       От этой просьбы, почти мольбы, внутри у него стало ещё тяжелее.       — Скажи, Ода, ты когда-нибудь терял кого-то из близких? — внезапно спросила она, повернувшись к нему на стуле.       Ода почувствовал, как повеяло холодом — не от сквозняка, от её неподвижного взгляда. Вместо прежней мягкой улыбки на лице её выразилось тоскливое выражение сосредоточенной муки.       Он отклонился на косяк позади, раздавленный неожиданной переменой в её настроении.       — Знаешь, что помогло мне пережить боль утраты после гибели матери? — Мико потёрла пальцы, будто собираясь с мыслями. — Я читала те же книги, которые любила она… носила похожую одежду… готовила её любимые блюда, даже делала ту же причёску… Я пыталась остаться рядом с ней ещё немного, прежде чем отпустить навсегда.       Встревоженная изнутри, она говорила рассеянно и торопилась высказаться.       Сакуноске пока ещё плохо понимал, но был встревожен не меньше. Он чувствовал внутреннюю дрожь, как это бывает перед выстрелом, землетрясением или терактом.       Бомба действительно взорвалась — в его сердце, когда он услышал следующие слова:       — Ты же видел Дазая? Он словно оживший мертвец. Ему недолго осталось… Совсем скоро он потеряет свою личность, а потом и жизнь. И я… — её голос дрогнул, — я не хочу снова проходить через страдания.       Она судорожно вдохнула.       — Рядом с тобой, мне кажется, будто я с ним прощаюсь… Может, ты и сам не понимаешь, насколько дорог ему. Может, и он не признаёт в себе привязанности. Но он так смотрит на тебя… Так смотрят в окно перед рассветом.       Ода стоял в оцепенении. Словно загадочное колдовство исходило от печального образа этой молодой женщины. Последнюю фразу она произнесла с необыкновенным мужеством. Слёзы, блеснувшие в серо-голубых глазах, исчезли прежде, чем успели пролиться.       — Он любит тебя… Он никого больше не любит. Пожалуйста, Ода, не гони меня… Дай мне время принять неизбежное. Я хочу отпустить его. Отпустить навсегда.       Мико отвернулась к зеркалу, поверхностно и часто дыша.       Ода молчал.       Никогда прежде он не задумывался о том, что Дазай способен испытывать к нему настолько сильные чувства, что их можно было принять за любовь. Это же Дазай… Он не поддавался чужому влиянию, бежал от людей и часто пренебрегал теми, к кому испытывал хоть каплю симпатии. Окружив себя глубокой пропастью, он вряд ли согласился бы ступить не хлипкий мостик сердечной привязанности.       После вчерашней ночи и его странных высказываний, смысл которых Ода до сих пор не мог понять, всё наконец встало на свои места:       «Надеюсь, тебе хватит мужества покончить со всем…»       «Мне нравится твой оптимизм…»       «Есть подвижки или ты ждёшь, когда наступит подходящий момент?»       Осаму хотел, чтобы он ушёл из мафии, пока в нём ещё живы мечты, пока не угасла надежда обрести лучшую жизнь.       Когда-то он цинично затащил его в мир ночи, а теперь так робко просил вернуться к свету, что сам Ода едва уловил смысл просьбы.       Какая жестокая ирония…       Нащупав ручку двери, Сакуноске бездумно шагнул за порог. Но перед тем, как уйти, хрипло произнёс, не оборачиваясь:       — Оставайся, если хочешь… Больше мы к этому не вернёмся.       Он ушёл, оставив её в тишине.       Мико посмотрела на себя в зеркало: бледна, измучена, глаза тусклые.       Хотелось ли ей плакать? Нет. Слёзы казались слишком утомительными. Она устала бороться за человека, которому было совершенно безразлично собственное существование. Сочувствуя судьбе Осаму, она не питала к нему ни капли жалости. Его страдания стали расплатой за ту жизнь, которую он выбрал. Всё, что лишено нравственного начала, рано или поздно получает возмездие. Мельницы Божии мелют медленно, но верно. Как и прежде, Осаму не верил в высшую справедливость. Не верил в возмездие. Но возмездие тем и ужасно, что всегда настигает человека внезапно, как убийца из-за угла. Что сдерживало руку судьбы от последнего удара?       Мико хотела верить, что Дазай ещё нужен этому миру.       Весь день она ходила задумчивой, не замечая добродушных и заискивающих взглядов, которыми смотрели на неё коллеги. Ей было жутко, она чувствовала себя виноватой в чём-то и всем, кто обращался к ней, отвечала приниженно-ласково, точно извиняясь.       Из бистро она вышла, блистая на солнце двумя рядами металлических пуговиц, украшавших её строгий тёмно-синий костюм в тонкую белую полоску. Бретонская шляпа из чёрного фетра придавала облику строгую утончённость; отогнутые вверх поля открывали отягощённое думой лицо. Она никуда не спешила, но всё равно невольно подавалась вперёд острыми плечами, словно её тело стремилось двигаться быстрее мыслей.       Апрель в Японии был благоухающим и ярким. Тёплые весенние дожди остались позади. С началом нового учебного года всё больше школьников и студентов попадалось на пути. В скверах прогуливались девушки в пурпурных и тёмно-зелёных юкатах, олицетворяющих цветущие ирисы и глицинию. На улицах продавали колотый лёд с сиропом.       Направляясь к пешеходному переходу, Мико заметила у обочины автомобиль насыщенно-красного цвета, с удлинённым хищным корпусом, сверкающий никелем и хромом.       Она замерла посреди тротуара.       — Что ты здесь делаешь?       Для неё было неожиданностью увидеть Чую среди дневного шума, так близкого от бистро.       — А что такое? Не рада меня видеть? — усмехнулся Накахара, и даже внешняя усталость не смогла приглушить его внутренний свет.       Чуя кивнул на сиденье рядом.       — Запрыгивай.       Он распахнул дверцу.       Мико обошла автомобиль и скользнула внутрь обитого нежно-кремовой кожей салона.        Наклонившись, она с какой-то отчаянной нежностью поцеловала друга в щёку.       — Я всегда буду рада тебя видеть, — призналась она. — Даже если весь остальной мир отвернётся от тебя.       Внутри неё точно рухнула скала. Стало вдруг так легко и уютно, когда она увидела синие глаза и рыжие кудри, резкими кольцами лежавшие вдоль скул. Он был прекрасен, как и всегда — в иссиня-чёрной куртке Баракута G9 с алой клетчатой подкладкой и скошенными карманами на пуговицах, бежевых чи́носах и любимой шляпе порк-пай. Чуя будто только что сошёл с обложки винтажного модного журнала.       — Я же обещал как-нибудь приехать посмотреть, где ты работаешь, — объяснил он, поворачивая ключ зажигания. — Неплохое место, кстати. Я однажды тут завтракал. У вас хорошие сэндвичи.       — А ещё у нас появились кальцоне, — оживилась Мико, быстрым движением откладывая сумку на заднее сиденье и пристёгивая ремень безопасности. — Ты непременно должен их попробовать. В начинку кладут настоящую итальянскую рикотту.       — Вот как? — Чуя хмыкнул. — Договорились. В следующий раз предупрежу заранее и ты приготовишь мне лучшие кальцоне в городе.       Он плавно вырулил с обочины, заглядывая в зеркало заднего вида.       — Куда едем?       — Езжай прямо, я скажу, где свернуть.       В два часа дня дороги были ещё свободны от заторов.       Чуя виртуозно вёл машину. Водительские права он получил относительно недавно, хотя официально пользоваться ими ещё не мог: восемнадцать ему исполнится только в конце месяца.       Они мчались прочь из города, мимо бирюзовой акватории с океанскими лайнерами, отмеченными красной полосой. Берег изгибался дугой и справа налево прочерчивал водяную гладь каменный волнолом. С характерным рёвом мимо проносились катера береговой охраны, отдыхающие сходили на бетонный причал и тонули во вспышках фотоаппаратов.       Чуя приоткрыл окно, впуская в салон прохладный влажный бриз. Рыжие кудри тут же всколыхнулись и воротник куртки затрепетал.       — Твоя работа наверняка доставляет много хлопот? — продолжил он. — Я бы рехнулся весь день торчать у плиты.       — Открою тебе секрет: я почти счастлива, — улыбнулась Мико. — График, правда, не самый лучший, но стажёрам редко везёт. Этот опыт необходим мне, чтобы в будущем устроиться в хорошую пекарню. Хочу в такое место, где хоть немного веет Францией.       — А как же твоя феерическая мечта стать хозяйкой мельницы? — напомнил Накахара, сдержав смешок.       — Я не отказалась от неё, но… Почему ты спросил об этом так, будто осуждаешь меня?       — Ни капли. — Чуя пожал плечами, — Мне это в тебе и нравится. Твои мечты оригинальны.       — Да, но они часто оторваны от реальности. — К Мико неожиданно вернулась её прежняя тревога. Она вспомнила о Дазае и в тот же миг осознала, что всё это время жила несбыточной мечтой.       Никакая реальность не могла сравниться с тем, что способна сотворить женщина в глубинах своей фантазии. Раньше, когда она была так невероятно далека от Дазая, ей чудилось, что огонёк надежды в её сердце мерцает где-то совсем рядом с ним, и что он чувствует его. Теперь этот огонёк окончательно превратился в фантазию. Одним талисманом стало меньше.       — Эй, что с настроением? — Чуя смотрел то на Мико, то дорогу. Но даже рассеянное внимание не помешало обнаружить её странную задумчивость.       — Признавайся, Чуя, — она сама не заметила, как заговорила, — случалось с тобой кого-нибудь такое, что ждёшь, ждёшь чего-то сильно, а потом раз — и это уже прошло? Вот у меня так случилось.       Чуя терпеть не мог, когда люди начинал вихлять в разговоре. Губы его дрогнули, образовав кривую линию.       — Турандот, хорош загадки загадывать. Я сегодня туго соображаю — ночь была паршивая.       — Дазай, — сообщила Мико вполголоса, как нечто очень секретное.       Накахара сильнее стиснул руль. Скрипнули лайковые перчатки.       — И что с ним? — Хотела бы я знать, что с ним…  — Она больше не улыбалась. — Вчера ночью он влез ко мне в окно. Решил развлечься и напугал меня до полусмерти.       — Вот же ублюдок… — привычно пробормотал Чуя, сбрасывая скорость перед светофором. — Неужели нет ни одного собачьего питомника, куда бы его взяли? Давно пора усыпить!       В этот момент два автомобиля рядом вильнули, третий с визгом пронёсся мимо, едва не задев зеркало его машины.       — Куда прёшь, придурок?! Стрелку дождись! — рявкнул Чуя в приоткрытое окно.       Сцепив зубы, он перестроился в соседний ряд.       — Чертила!       Накахара отвёл руку назад, поправляя шляпу. Всплеск эмоций, как ни странно, помог привести мысли в порядок. Чуя вздохнул и нервно постучал пальцами по рулю.       — Ну ладно, так в чём суть твоей проблемы? — Он взглянул на Мико и почувствовал напряжение, будто внутри неё до предела закрутилась тугая пружина.       — Я совершила непростительную ошибку: хотела вернуть прошлое… — призналась она, глядя в лобовое стекло. — Погналась за призраком… Неслыханная глупость. Думала, моя добродетель разбудит его. Думала, он поймёт. Но он не понимает… хотя раньше всё умел понять. Мы, бывало, часами сидели и…       Мико не договорила, но Чуя и без слов видел, как она подавлена.       — Напрасно я ждала перемен. Всё хорошее, что могло с нами случится — уже случилось. Мне остаётся только уйти… Боже, Чуя, это так тяжело — оставаться равнодушной, когда видишь чужую боль. Я чувствую себя в чём-то виноватой перед ним…       Она быстро овладела собой и отвела взгляд от лобового стекла.       — Можно задать тебе неудобный вопрос?       — Валяй. — Чуя дёрнул рычаг коробки передач и надавил на газ, когда загорелся синий свет.       — Как ты с этим справляешься?       — Напрягаюсь.       — Чуя, прошу тебя…       — Да понял я. — Черты его лица обозначились резче, как у хищного зверя. Теперь он вёл одной рукой, другой подпирал щёку, упираясь локтем на выступ двери.       Чуя редко испытывал к Дазаю что-то, кроме раздражения. Сакуноске мог сколько угодно мириться с его загадочностью. Чуя, напротив, презирал подобного рода мнение. Никакая Дазай не загадка, чёрт возьми, а лишь видимость таковой. Вся его никчёмная жизнь крутилась вокруг одной только видимости, вокруг созданной им же иллюзии.       И всё же Чуя волновался, когда Дазай получал ранения, потому что в глубине души ему было не всё равно. Он доверял ему свою жизнь на поле боя, доверял его порой безжалостным планам, доверял даже в тех обстоятельствах, когда проще было сдаться, чем продлевать страдания.       Однако, в отличие от Мико, мук совести Накахара не испытывал.       — Когда становится совсем хреново, — начал он, отнимая руку от лица и снова опуская её на руль, — я говорю себе: не загоняйся. Если ты сделал всё, что в твоих силах, а случилось что-то плохое — в этом ты не виноват. Гони прочь чувство вины, а иначе чокнешься.       В его глазах мелькнула тень утраты. Он точно знал, о чём говорил.       Эти простые слова вселили в Мико уверенность и избавили от излишней скованности сомнений.       Напряжённый профиль Чуи вдруг показался ей самой прекрасной реальностью — куда лучше прежних фантасмагорий и фантазий.       Она наклонилась, преодолевая натяжение ремня, и прижалась горячими губами к его щеке, сжимая голову руками.       — Эй, хорош, я же за рулём! — напомнил Чуя, пытаясь уклониться от поцелуя. Благодарность настигла его неизбежно, как прилив. — Что на тебя нашло? — в его голосе прозвучало только радостное удивление.       — Извини, иногда я себя ужасно не люблю… — Она слегка качнула головой и на мгновение зажмурилась, словно от вспышки. — Живу настроением… Дурная привычка.       — У тебя нет причин не любить себя, — произнёс Чуя глубокомысленно. — Просто ты иной раз воображаешь всякий вздор и готова наделать глупостей с досады.        Выражение его лица приняло хитрое и чуточку самоуверенное выражение.       Обладая живой мимикой, Чуя улыбался настолько заразительно, что противиться его обаянию было невозможно.       — Ты меня щадишь, — с благодарностью улыбнулась Мико и тут же вспомнила: — Заметь, кстати, ты уже больше месяца водишь машину, но до сих пор не пригласил меня покататься…       — Каюсь. — Он переключил передачу. — Я и сам толком её ещё не гонял. Времени не было. Хотя одно место знаю…       Чуя покосился на неё с явным вызовом.       — Ты что-нибудь слышала о токийском дрифте?       — Слышала, что это противозаконно.       Мико знала о закулисных традициях Йокогамы достаточно: как-никак она жила в этом городе уже три года. Мода на дрифт пошла от якудза, которые в девяностых гоняли по внутреннему Токийскому кольцу на леворульных американских тачках. Собор происходил на автостоянке Дайкоку, недалеко от скоростной автомагистрали Шуто. С тех времён многое изменилось: большинство кланов якудза распалось, ныне в Дайкоку съезжались автоэнтузиасты и любители погонять ради спортивного интереса.       — Противозаконно? — Чуя усмехнулся. — Если нас поймают, тебе выпишут штраф и отправят на исправительные работы. Риск тюремного заключения нулевой. Но вряд ли случится что-то плохое… Поверь, я в состоянии уйти от дорожного патруля.       — Я думала, мафия учит осторожности.       — Мафия учит не попадаться.       Мико рассмеялась. В её волнующем смехе слышались нервные нотки, но он был радостным.       — Нет, Чуя, извини… Это было бы верхом легкомыслия с моей стороны.       — Поздно. Я всерьёз решил спасти твоё настроение.       — Неужели скорость тебя покорила?       Вместо ответа он с чувственным нажимом скользнул ладонью вниз по рулю. Странное выражение легло на полуулыбающиеся губы, синие глаза сверкнули от полыхнувшего в них азарта.       — Я мечтаю быть покорённым…       Сладкий и вместе с тем волнующий трепет пробежал по её жилам. Мико поддалась его настроению и наконец отпустила себя, вспомнив, что есть мечты и надежды, а есть жизнь. Жизнь, которая прямо сейчас текла им навстречу, вместе с гулом оживлённой трассы и казавшимся бесконечным небом.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Прошло несколько дней.       Йокогама потонула в шуме и толпах туристов: начались праздники. Повсюду реяли разноцветные флаги. «Золотая неделя» завершалась праздником Кодомо-но хи — Днём детей.       — Тадайма-а, — раздался в прихожей энергичный женский голос.       — Окаэри, — коротко отозвался Сакуноске с кухни, палочками саибаси переворачивая цыплёнка на сковороде. Масло оживлённо шипело, и Ода следил, чтобы мясо не пригорело.       — Я думал, тебя ждать только вечером. — Он оглянулся. В гостиной мелькнуло светлое платье, сплошь усеянное букетиками пёстрых маргариток.       Шорох ткани, негромкий стук обуви — всё это звучало привычно и даже успокаивающе.       — У меня ещё остались дела дома. — Мико не спеша прошла в кухню, исполненная тёплыми чувствами, излучая доброту и умиротворение.       Она принесла с собой блеск и сияние мая, свежесть солнечного дня. Вокруг шеи вилась лёгкая лимонная косынка. Ладони в белых сетчатых перчатках прижимали к груди бумажный пакет — она опустила его на стол с глухим тяжёлым стуком.       — Как погуляли? — поинтересовался Ода, подразумевая её компанию — девушек-коллег из бистро.       — Неплохо, благодарю. — Мико аккуратно стянула перчатки, стараясь не зацепить изящную вязку. — Мы прошли половину Китайского квартала, там сейчас так красиво. Выпили холодного чая, потом из любопытства заглянули на барахолку. Но вся эта суета так утомляет… Никогда бы не подумала, что превращусь в затворницу — c’est la vie!       Мико подошла к нему и весело обняла со спины. У Оды был удивительно крепкий стан: широкие плечи и стройная талия. Ей было даже немного обидно, что он носил рубашки навыпуск.       — Эй, а что ты готовишь? — её привлёк сладко-пряный аромат. — Это кедровые орехи?       — Да, — Ода кивнул. — Думал чем-то перебить красный перец… Похоже, я переборщил с ним в этот раз.       Отстранившись, Мико потянулась за вилкой, желая попробовать цыплёнка.       — Какой изысканный вкус, чуть сладковатый… Перец жжёт, но не критично, — сказала она, заглядывая в его спокойные бледно-голубые глаза. — Это очень вкусно.       — Хм, серьёзно?       — Ты из тех мужчин, которые быстро осваивают кухню, — она не переставала улыбаться, — у тебя, мой милый, есть потенциал.       Ода отложил палочки и взял нож.       На столешнице перед ним лежали сезонные овощи: салат-латук, сладкий стручковый горох сая-эндо, молодые огурцы кюри. Рядом, в глубокой миске, дымился клейкий рис уручимаи.       — У меня тут идея появилась. — Мико прислонилась поясницей к столешнице и посмотрела на него как-то несмело. — Что, если я испеку для детей печенье? Ты же собираешься их навестить завтра?       Сакуноске невольно замер. К вопросам, касающимся сирот, он относился слишком серьёзно, чтобы принимать решения наспех.       — Печенье… — задумался он, пока под ножом сочно хрустели бамбуковые побеги. — Ты разве не работаешь завтра?       — Увы, так и есть, — вздохнула она, приподнимая плечи. — Но если приготовить печенье ночью, утром оно будет ещё свежим.       — Что за печенье?       — Такие ореховые «скорлупки» из песочного теста с варёной сгущёнкой внутри. Дети будут в восторге, обещаю. У меня где-то лежит форма для выпекания.       Он пересыпал побеги в миску с рисом, немного подумал и всё же не смог отделаться от сомнений.       — Даже не знаю… Что я им скажу? От кого это печенье?       — Скажешь, что его испекла Мэри Поппинс.       — Тогда они захотят её увидеть, — заметил Ода без тени улыбки.       — Может, и она хочет того же? — когда её ладонь коснулась его спины, Ода на миг почувствовал себя обезоруженным. — Если ты позволишь.       Прежде чем он успел что-либо возразить или добавить, она уже отошла к обеденному столу.       — Взгляни-ка сюда. — Из бумажного пакета Мико достала несколько жестяных банок в коричневых обёртках. — Варёная сгущёнка. Представляешь, она тоже русская эмигрантка, как я… Прелесть, правда?       От её тела исходила мягкая вибрация — как от брошенного в пруд камешка, когда по воде расходятся круги: они медленно задевали внутреннее спокойствие Оды, не нарушая его, а будто вливая что-то свежее, какой-то свой, уникальный ритм.       Он ничего не ответил — смиренно вздохнул и отвернулся обратно к плите.       Может, ему удастся соврать, что печенье приготовил он сам?

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      В распахнутом настежь окне отражались быстро плывущие облака. Мико, утомлённая, с красными щеками, стояла коленями на подоконнике, полируя стекло скомканной газетой. Пахло мылом, зеленью и чернозёмом.       Под окном, на корточках, сидел Сакуноске, подрезая листья морохэи и молодой базилик. Листья благозвучно шуршали под пальцами, и в каждом щелчке секатора звучало лето.       Когда стих скрип газеты, Ода инстинктивно поднял голову. Мико смотрела на него задумчиво, немного пытливо, как смотрят на загадочный фолиант или звёздное небо.       — Хочешь о чём-то спросить?       — Скажи, — она свесила ноги с подоконника и скрестила щиколотки, — у тебя бывают романы?       На её усталом лице сияла улыбка удовольствия. Ода наклонился, чтобы вытащить из травы остроносую мюли, соскользнувшую с её правой ноги, и переспросил ровным голосом как бы в шутку:       — С женщинами?       — С женщинами, — рассмеялась Мико.       — С настоящими женщинами?       — С настоящими.       Он повертел туфельку в руках, словно взвешивая что-то, не имеющие к ней отношения. Потом тихо хмыкнул, помог девушке надеть её и вернулся к работе.       — Случаются время от времени, хотя ничего постоянного.       — Почему же?        Вопрос повис чуть дольше, чем должен был. В её устах он прозвучал необычно. Даже слишком необычно, ведь она знала, в каком мире ему приходилось существовать. Ода замедлил движение секатора, прислушиваясь не к звуку лезвий, а к чему-то другому, повисшему между ними.       — Ну, скажем… — он отмахнулся от пролетающего мимо шмеля и подвинул к себе ведро, куда скидывал срезанные побеги, — немногие могут вынести мой образ жизни.       — А если бы такая женщина нашлась?       В её глазах отразилось небо, когда она прислонилась виском к раме.       Ода посмотрел на грядку перед собой, на червя, копошившегося в земле, на бегущие куда-то облака — и снова на Мико.        — Это означало бы, что у неё не все дома.       Дрожащий смех вырвался из груди Мико. Трепещущее в ней чувство радости, полноты жизни, невольно сообщалось и ему.       — Ода Сакуноске, — произнесла она таким тоном, словно держала в руках его досье, — в тебе есть нечто пленительное, что скрыто от глаз, — она подалась вперёд, сильнее высунувшись наружу. И добавила с тонкой улыбкой: — но и глазам есть, на что посмотреть…       Казалось, Ода вовсе её не слышал. На самом деле он просто обдумывал ответ, перекатывая слова на языке, но так и не нашёл ничего стоящего.       — Я польщён.       Его трудно было застать врасплох. Всегда такой спокойный, сдержанный. Он излучал необыкновенную силу и что-то ещё… Ей чудилось что-то мистическое в самой его сущности, которую она не могла постичь.       Если бы Ода вдруг влюбился, возможно, ему удалось бы завязать с криминалом? Он, похоже, не возражал против отношений. Кажется, нет…

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Когда Ода вошёл в дом, Мико неподвижно лежала на диване. Она спала, положив под голову мягкую плетёную сумку, скрывавшую жёсткий деревянный подлокотник. Маленькая круглая шляпка из рафии, перевитая лентой каштанового шифона, покоилась на её груди.        Сакуноске приблизился; половицы жалобно скрипнули. Мико очнулась, приоткрыв заспанные глаза.       — Трудный день? — спросил Ода тёплым голосом, слегка хрипловатым от сигарет.       — Трудный, — она провела ладонью по лицу, словно смывая паутинку сна. — У тебя, вижу, не лучше? Выглядишь… менее решительным, чем обычно.       Слабая улыбка мелькнула на его губах.       — Решимость я растерял по дороге домой.       Он действительно был измотан: физически и эмоционально.       — Случилось что-то из ряда вон? — догадалась Мико.       Сакуноске с заметным напряжением опустился на пол, привалившись спиной к дивану и разминая шею: натруженные мышцы болезненно откликнулись.       — При такой работе сложно определить, что попадает под это определение.       Обычно он воздерживался от подробностей, но сегодня слова сами рвались наружу, устав болтаться в пустоте.       — Один наш клиент, торговец специями, занял крупную сумму на стороне. Когда он не смог вовремя погасить долг, к нему нагрянули люди из той конторы. Пришлось вмешаться.       — Серьёзные ребята?       — Из местных. — Ода приподнял подбородок и кивнул на улицу. — Их офис находится тут неподалёку — в багажнике старой Toyota.       — Солидное место… — Мико не удержалась от смеха. — На чём же вы сошлись?       — Договорились, что Портовая мафия закроет займ. Теперь хозяин должен не им, а нам. На радостях он даже предложил мне часть своего товара.       — Ты взял, надеюсь?       — Нет.       — Ода, — Мико улыбнулась, стараясь развеять тучи у него над головой своим беспечным щебетанием, — получать откаты специями и продуктами — верный способ сделать мир лучше. Когда люди едят вкусную еду, в организме вырабатывается серотонин — гормон хорошего настроения. Принеси ты, например, мускатный орех, я бы приготовила бешамель на выходных. Устроили бы французский ужин. Разве плохо?       — Что ж, в следующий раз так и поступлю.       Его лицо под тёмным загаром казалось осунувшимся, усталые глаза беспокойно блестели.       — Я провозился с ним всё утро, — продолжил он, незаметно оправляя манжету рукава, за которой прятался тугой кожаный браслет, некогда нашпигованный патронами. — После полудня неприятности посыпались как из рога изобилия…       — Закон подлости: одна проблема тянет за собой другую, — вспомнив о своих маленьких злоключениях, Мико решила поделиться ими, всё ещё пытаясь отвлечь его. — Я вот сегодня за двоих работала. Один из стажёров не вышел, и на меня повесили его обязанности. Не понимаю, зачем ему понадобилось прыгать с парашютом…       Ода удивлённо моргнул.       — Разбился?       — О, нет, — брови её дрогнули, она махнула рукой, — кажется, у него проблемы с координацией — он на больничном до конца недели. Беда в том, что мой договор не предусматривает оплату переработок…       — Если тебя это утешит, мне тоже не доплачивают.       — Ты шутишь?       — Я на побегушках, — напомнил он. — Обычно мне достаётся сверхурочная работа старших членов организации.       — Сочувствую, милый.        — Я привык.       Он взглянул на косые лучи солнца, льющиеся с улицы, высвечивающие мелкие трещинки на старом паркете. В комнате витал тонкий аромат полевых цветов, стоявших в жёлтом бидоне на кухонном столе. Тёплый уют и все прелести домашнего гнезда вытеснили из груди горькое послевкусие личных неудач.       — Мне правда жаль, — вздохнула Мико. — Ты не получаешь удовольствия от жизни и тратишь время на людей, которым плевать на твои старания. Спроси себя, на что ты потратишь силы этим вечером? И завтра, и послезавтра, и в ближайшие тридцать лет?       — Пожалуйста, не впадай в меланхолию, — попросил Ода.       В ту же минуту она заговорила тише:       — Дело, которым я занимаюсь, пронизано философией. Хлеб — благословенная пища. Одно время я даже мечтала о собственной мельнице… Настоящей, как на старинных гравюрах: чтобы лопасти кружились, чтобы зерно шуршало в жерновах.       Слушая её ровный, убаюкивающий голос, Ода наблюдал за танцем пылинок в залитом светом воздухе: они то мирно парили, то срывались с места от слабого дуновения ветра, но ни на миг не замирали.       — Я думал, современные женщины предпочитают держаться подальше от сельского быта, — сказал он, воображая мельницу, уютный пасторальный пейзаж, который почему-то так много говорил его сердцу. Он признался: — Моей мечтой был домик на берегу моря, где я смог бы дописать книгу. Мне кажется, если попытаться заглянуть за горизонт, можно понять гораздо больше… У моря тоже своя философия. Меня тянет туда.       — Тысячелетия море манит и зовёт человека голосами богов и предков. — Мико задумчиво повертела шляпку в руках. — Почему ты говоришь о своей мечте в прошедшем времени? Разочаровался?       — Не в этом дело, — Ода хотел ответить не столько ей, сколько самому себе. — Я чувствую: чем больше проходит времени, тем дальше я от цели. Если не решусь в ближайший год — не решусь никогда. Вдобавок существует препятствие. Ряд препятствий. Их не обойти.       — Ода… — Взгляд её вмиг прояснился, с него сошла мутная поволока. — Мы, люди, многое можем. Если только пошевелиться как следует, ко всему приделать ноги. Знаешь такое выражение? Выхода нет только из гроба.       — А хорошо быть оптимистом? — Увидев, что она смотрит на него с улыбкой, он улыбнулся в ответ. — Не бояться прошлого… не ждать от жизни подвоха…       — Оптимизм тут ни при чём. — Мико с нежной заботой коснулась его подбородка. — Ты сильный, и у тебя огромное сердце. Это редкое сочетание: кнут без сердца беспощаден, сердце без кнута обречено на мученичество.       — Да, ты говорила.       — Но ты не слушаешь… — Она медленно повернулась на бок и прижалась щекой к подушке. — Потому что ты мужчина.       — То есть?       — Мужчины редко слушают женщин. Даже любимых. Уж не знаю, с чем это связано… Ты как думаешь?       Ода отвлечённо пожал плечами. Вопрос не слишком его занимал.       Мико зажмурилась, прогоняя сонливость, затем пружинисто выпрямилась и с ленивой грацией покинула диван. В прихожей она легко забросила шляпку на полку и приоткрыла дверь пошире, чтобы проветрить помещение.       Она говорила простые слова — старые, как мир, слова. Но у истины всегда простые речи.       Ода чувствовал, что у него спокойно на душе и что он отдыхает.       Давно-давно уже он не отдыхал так.       Должно быть, она заразила его своей мечтательностью. Он уже даже не читал больше книг, а только думал; по вечерам, несмотря на утомление, ходил по комнате из угла в угол, заложив руки в карманы, и думал о будущем.       Вся его жизнь пошла наперекосяк с тех самых пор, как он впервые пролил кровь. Но если бы вернуться к самому началу и медленно, шаг за шагом, снова пройти весь путь, может быть, удалось бы найти утраченное…       Если только всё это ещё имеет смысл.

⊱⋅────── •♣• ──────⋅⊰

      Время летело, судьба не мстила, и всё шло своим чередом, как и всегда. Период весенней акклиматизации подходил к концу. Дневная температура постепенно повышалась. Рождение светлячков и расцвет гортензий ознаменовали полноценное начало лета.       Ода отключил блендер и снял крышку, пересыпая молотый лёд с мятой и соком алоэ в высокий стакан. Вытащив полотенце из-под лотка со льдом, он промокнул лоб и небрежно повесил его на шею, продолжая наблюдать за движением на улице.       — Грузовик отъезжает, поторопись. — Отвернувшись от окна, он взглянул в сторону кладовки, попутно вытаскивая из холодильника содовую.       — Они никогда не ждут, боже… Почему так? — Мико выпорхнула из кладовки с мусорным мешком в руках. Пластик в их районе вывозили только по вторникам — ей следовало поспешить, иначе мусор останется с ними ещё на неделю.       — Пунктуальность — главная национальная черта японцев, — напомнил Сакуноске и ухватил её за рукав халата. — Погоди минуту.       Плеснув в стакан содовой, он сорвал этикетку с бутылки и передал её Мико.        — Не забудь.        — Очень вовремя…       Состроив недовольную гримасу, она всё же не стала спорить и выскочила во двор.       Голубой фурин покачнулся, задетый её макушкой, и отозвался приветливым, ясным звоном.       Закусив коктейльную трубочку, Сакуноске вышел на крыльцо. Он остановился в тени, наблюдая, как Мико, отварив калитку, мчится босиком по асфальту, размахивая бутылкой.        Ребята в синих спецовках сначала разразились бранью, выпрыгивая из кабины, но, заметив её, переглянулись. Не каждый день увидишь бегущую в неглиже девицу. Один из них что-то крикнул водителю. Грузовик дёрнулся и остановился.       — В следующий раз не опаздывай, красавица, — предупредил один из рабочих, криво усмехнувшись.       — В следующий раз вы подождёте, — сдержанно ответила Мико, запахнув халат.       Пробежка после душа ничуть не взбодрила её, а даже наоборот: теперь придётся снова идти в ванную. Три дня назад она проиграла Сакуноске в дартс и теперь до конца месяца была вынуждена заниматься сортировкой мусора.       Что сподвигло её соревноваться с профессиональным стрелком, Мико не могла вспомнить. Но это был интересный опыт. Она ни о чём не жалела.       Калитка хлопнула, и через мгновение она уже стояла на крыльце.       Ода протянул ей запотевший стакан.       — Герою полагается награда.       Мико убрала влажные кудри с лица. Сделав глоток, она негромко произнесла:       — На этих выходных играем в нарды.       — У нас разве есть эта игра?       — Ты купишь её. — Она прошла в дом решительным лёгким шагом, встряхнув головой, прочёсывая пальцами мокрые локоны на затылке. — Должна же я как-то самоутвердиться.       Ему вдруг вспомнилась специфическая шутка одного обаятельного циника.       — Для этого тебе достаточно накинуть утром халат и приготовить мне яичницу.       Обернувшись, Мико грозно сверкнула на него глазами.       — Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты.       Ода встретил её выпад миролюбивой улыбкой.       — Туше. Этот удар мне не пережить. — Он так и остался стоять на пороге, сжимая чуть влажный стакан, приятно холодивший ладонь. Робкий летний ветерок лениво играл язычком фурина, откуда-то издали доносился серебристый детский смех и дребезжание велосипедного звонка.       В старом парке распускались пышные шары гортензий, розы с густо махровыми персиковыми лепестками, белоснежные гроздья унохана.       — «Мир хорош, — подумал Ода, глядя вокруг. — Люди хороши… Да всё хорошо».