Ветер и Генерал

Странное чувство разлилось по жилам, как забытый эликсир. Легкое, пьянящее, будто краешек былого бессмертия коснулся его души. Цинсюань замер, сидя на циновке, и осторожно расправил плечи. Воздух в покоях, обычно такой тяжелый и плотный, казалось, вибрировал иной энергией. Не может быть... Но ощущение было настолько реальным, что пальцы сами собой сжались, будто ловя ускользающую силу. В этот миг скрипнула дверь. Из смежной комнаты вышел Му Цин. Его появление всегда действовало на Цинсюаня как якорь, возвращая к земле и к боли. Но сейчас взгляд бывшего бога ветра сам собой, будто притянутый магнитом, упал на левую руку супруга. И там, из-под рукава его одежд, выглядывало оно. Проклятая Канга. Черный, как смоль, узор, туго обвивавший запястье, будто ядовитая лоза. Знак рабства, знак падения. Знак, который Цинсюань ненавидел всей душой, потому что он был символом всего, что он потерял, и всего, что Му Цин вынужден был терпеть из-за него. Теплая волна силы внутри него мгновенно обратилась в ледяной ужас. Ощущение бессмертия лопнуло, как мыльный пузырь. Вместо него в горле встал ком. Канга. На Му Цине. Почему? Как? И эта внезапная сила в нем самом... это не совпадение. Никаких чудес не бывает. За все нужно платить. И его сердце сжалось от догадки, от которой похолодели кончики пальцев. — А-Цин! Он сорвался с места, еще не осознавая движения. Через мгновение он уже был рядом, его пальцы впились в кисть Му Цина, поднимая руку к свету. Запястье под черными линиями выглядело бледным, почти хрупким. — Что это? — голос сорвался на шепот, но в нем звенела сталь. Му Цин лишь слегка вздрогнул, но не вырывался. Его взгляд, обычно такой прямой и упрямый, сейчас беспокойно скользил по комнате, избегая встречи с бирюзовыми глазами, в которых плескалась буря. Он выглядел... виноватым. Как мальчишка, пойманный на шалости, которая обернулась бедой. — Ничего такого, всё в порядке, — пробормотал он, отводя лицо. Его правая рука непроизвольно дернулась за спину. Это движение было красноречивее любых слов. — Это по-твоему «ничего такого»? — Цинсюань сжал его запястье крепче, но не от боли, а от страха, который леденил его изнутри. — Откуда? Почему?... Вторую руку. Покажи, что ты прячешь. Он отпустил левую руку, и его пальцы, дрожа, потянулись к правой, которую Му Цин пытался скрыть. Если его худшие опасения оправдаются, если и там... — Объясни, почему, А-Цин. Молчание повисло между ними, густое и давящее. Му Цин лишь плотнее сжал губы, его взгляд уткнулся куда-то в пол. Он был генералом, сокрушавшим армии, Богом Войны, перед которым трепетали. Но перед этим человеком — перед этим испуганным, дрожащим, живым воплощением его самой большой слабости и самой большой силы — он был просто беспомощным. Он видел отражение собственного поступка в глазах Цинсюаня: не гнев, а леденящий душу ужас, нарастающее отчаяние, которое разрывало его собственную грудь на части. Не в силах выдержать этого взгляда, не зная, как вымолвить ложь, которая все равно будет видна как на ладони, Му Цин сделал единственное, что пришло в голову. Он резко шагнул вперед и обхватил Цинсюаня, вжимая в объятия, крепкие и в то же время отчаянные. Спрятал лицо у его шеи, вдохнул знакомый, успокаивающий запах. И в этом сближении он ощутил это снова. Тот самый, едва уловимый, но неоспоримый поток духовной силы, теплящийся в теле супруга. Ту самую силу, за которую он и отдал свои запястья под черные узоры, нарушив высший запрет. Ради этого мига легкого дыхания, ради этого намека на былую мощь в том, кого он любил больше своего титула и своей чести. Цена была заплачена. И он ни о чем не жалел. Боялся лишь одного — что Цинсюань поймет, какую именно цену.