Восстание живых тыквецов

Новая тыква оказывается не привычной жёлто-оранжевой, а почти белой — Антон впервые видит такой цвет и целую секунду сокрушается о том, что она испортилась, даже осторожно тычет в неё пальцем для проверки, почти ожидая, что тот провалится в мягкое нутро с противным чавкающим звуком, но она упругая и твёрдая на ощупь. Тогда он решает, что это, должно быть, тыква-старушка — не обязательно по возрасту, но точно по образу, и не просто старушка, а обязательно волшебница или колдунья — эдакая смесь из Минервы Макгонагалл и Арины из «Дозоров». Да и вырезанная рожица, в отличие от прошлых, этому обозначению вполне соответствует, потому что выглядит не забавной или смеющейся, а очень серьёзной, почти укоряющей, рождающей дополнительные ассоциации то ли с пожилой библиотекаршей из его детства, которая осуждающее смотрела на забытые между страниц очередной книги закладки с покемонами, то ли со смутно сохранившейся в памяти соседкой снизу, приходившей ругаться на то, что маленький Антон бегал по квартире и, как она говорила, пытался обрушить потолок ей на голову. Все эти образы, конечно, далеки от симпатичных (кроме Минервы, Минерва — идеальна), но тыква всё равно нравится ему своей необычностью, а если представить, как она голосом профессора Макгонагалл говорит: «Вуд, я нашла вам ловца!», то сомневаться и вовсе становится не в чем. Поэтому он без особых раздумий забирает тыкву с укрытого чёрной скатертью столика и тащит домой, к остальным своим… украшениям? Оранжевым детишкам? Обитателям его скромного жилища? Если художественно вуалировать, то Антон — самопровозглашённый альфа недавно собранной тыквенной стаи. Кстати, надо будет назвать так один из осенних напитков в меню, не пропадать же проблеску фантазии. «Тыквенный альфа-латте» — звучит отлично, но нужно ли тогда добавлять в меню и «Омега-капучино» вместе с «Бета-чаем»? Только не спрашивайте, откуда он знаком со столь специфичными обозначениями, он всё равно не признается, какие именно книжки для этого читал. Если серьёзно, то Антон ничего такого не планировал — ни таскать тыквы домой, ни придумывать им образы и роли. Когда Лиза пару недель назад рассказала ему об открывшейся недалеко от их кафе сезонной ярмарке, Антон не особенно заинтересовался. Ну, ярмарка и ярмарка. Овощи и фрукты для личного пользования он предпочитал покупать в магазинах, а не у незнакомых людей, да и не нужны они ему были в больших количествах — готовить он, конечно, любил, но они в его блюдах играли скорее дополняющую партию, а не основную. В кафе у них тоже были проверенные временем надёжные поставщики, и менять их на кота в мешке ради очень условной и совсем не гарантированной экономии никто не собирался. Наверное, такие ярмарки — это удобно, если у вас большая семья или вы очень часто готовите, например, для своего блога или по велению вдохновения — купил сразу мешок картошки, а то и два, на ближайшие пару месяцев забыл о необходимости постоянно её искать и тратишь время лишь на драники, гратены, различные пирожки и пироги с начинкой и просто жаришь-варишь-печёшь её в любое время. Или на таких ярмарках товары продают не только оптом? Антон плохо представлял специфику подобных мероприятий, но точно знал, что тёмное вишнёвое пиво там не продают, как и пиццу с охотничьими колбасками или хорошее мясо, которое он умел очень вкусно запекать с травами и сыром, хотя что-что, а мясо с рук он бы точно не покупал. Праздно любоваться он предпочитал другими вещами, романтично гулять ему там было не с кем, так что ярмарка не то что автоматически попала в категорию не нужных для посещения мест — Антон про неё попросту забыл почти сразу, как узнал о её существовании. И, разумеется, он туда не собирался, но однажды, в попытке если не бегать, на что не хватало силы воли, то хотя бы больше ходить, пошёл домой пешком, а не проехал на автобусе пару остановок, чтобы насладиться тихим и тёплым вечером, и его оздоровительный путь лежал мимо этой ярмарки. Оказалось, что она работает допоздна — видимо, ориентируясь как раз на работяг, которые раньше прийти не могут. Антон решил глянуть одним глазком, раз уж всё равно здесь оказался, и отправился бродить вдоль рядов на заполненной машинами, палатками и людьми площади перед Дворцом культуры. Выглядело всё… колоритно. Потенциальных покупателей вокруг было много, но количество товаров превышало вообще любые ожидания. Тут продавалось, кажется, всё: свежие ягоды — он узнал клюкву и бруснику, но впервые в жизни увидел какие-то жёлтые, похожие на облепиху, ягодки в прозрачных банках. Грибы свежие, сушёные и солёные, маринады и разносолы любых объёмов — Антон тоскливо покосился на ровные пирамиды трёхлитровых банок с огурчиками, которые очень любил с жареной картошечкой вприкуску, но в голове тут же зазвучал мамин голос, сомневающийся не только во вкусе, но и в том, что Антон подобным не отравится, поэтому он не рискнул. Какие-то саженцы в металлических вёдрах, гроздья чеснока и лука, пакеты с орехами и сухофруктами, красиво переливающийся в свете уже зажёгшихся фонарей мёд. Картошка всех видов, сортов, размеров и даже цветов — от зелёной до малиновой. Яблоки, груши и какой-то очень крупный виноград, больше похожий на зелёные помидорки черри, капуста и морковка в сетках, кабачки-гиганты и крошки-баклажаны… Антон в какой-то момент даже устал рассматривать этот праздник урожая и просто ходил, наблюдая за оживлёнными людьми, которые активно выбирали, торговались и делились впечатлениями со стоящими рядом соседями. В итоге из всего этого многообразия Антон соблазнился только грушами — слишком они аппетитно и сочно выглядели. Он купил их у серьёзной кудрявой девушки в очках, радуясь, что в кошельке нашлась наличка — карты здесь, конечно же, не принимали, и радостно представлял, с каким наслаждением съест одну перед ужином. Главное, не забыть о них — и по приходу домой, и в принципе, а то он может — были прецеденты. После этого, решив, что достаточно насмотрелся, в полной мере проникся атмосферой и даже обзавёлся дарами, Антон поторопился к выходу. Завернув за последнюю палатку и перестав слышать яркий и насыщенный аромат, который он для себя описал как смесь земли, яблок и деревни, Антон зашагал в сторону дома, уже предвкушая, какими вкусными окажутся груши и что нужно будет одну принести Лизе, чтобы тоже оценила. И тут он увидел её. Тыква-бэтмен лежала в центре маленького столика, стоящего в кустах и укрытого чёрной тканью. Рядом создавали композицию какие-то веточки, камешки и сухие цветы, но они Антона не интересовали. Он видел тыквы и на основной ярмарке — большие и маленькие, они привлекли его внимание, но не удержали, и он так и не решился купить хотя бы одну, чтобы гордо водрузить в центр кухонного стола и любоваться видом. Но эта тыква была особенной. Чья-то умелая рука вырезала на ней маску Бэтмена, и вырезала так искусно, что Антон почти слышал, как она говорит низким голосом: «Летучие мыши днём спят». Тыква — летучая мышь. Или летучая тышь? Или мыква? Впрочем, как ни назови, она была прекрасна, и Антон хотел её себе. Рядом никого не было, табличка с ценой тоже отсутствовала. Антон постоял, подождал, сомневаясь, но тыква была такой классной, так мастерски вырезанной и дополнительно раскрашенной, что он просто не мог уйти без неё. Антона с детства завораживал Хэллоуин — не той частью, где кого-нибудь пугали и убивали, а той, где есть украшения и тыквы, пряный глинтвейн и костюмы, тематические фильмы и музыка. В универе он как-то посетил приуроченную к празднику дискотеку, но не впечатлился картонными декорациями, скрепленными скотчем, а на первой работе даже организовывал корпоратив, который проходил аккурат тридцать первого октября, но тогда он был больше занят тем, что всё контролировал, и времени расслабиться почти не осталось. Ему всегда хотелось уникальный кусочек праздника только для себя. В кафе они украшали столы и стены, даже меняли дизайн меню на несколько недель и добавляли сезонные новинки, но этого было недостаточно. Антон пару раз всерьёз думал о том, чтобы превратить заведение в круглогодично хэллоуинское, но, во-первых, сомневался, что посетители оценят такой крутой поворот, а, во-вторых, допускал возможность того, что это убьёт в нём самом любовь к Хэллоуину. Вот и маялся каждый октябрь, не зная, что сделать и как отметить, терялся в идеях, а потом ждал следующей осени, чтобы начать круг с самого начала. И вот, словно внезапный знак свыше, на обычной знакомой улице ему попалась совершенно особенная тыква. Или, учитывая специфику праздника, нужно говорить, что это снизу постучали? Он тогда взял грозную готэмскую тыкву в руки, осторожно погладил, потоптался на месте, ожидая, что кто-нибудь всё-таки придёт и или продаст ему драгоценный овощ, или скажет проваливать, но никто так и не явился, поэтому он унёс тыкву домой и, как планировал, расположил в центре кухонного стола. Сфотографировал, отправил фото Лизе, получил порцию восхищённых смайликов и весь вечер провёл на кухне, любуясь тыквенным стражем и улыбаясь. На следующий день он снова пришёл на ярмарку просто на всякий случай, уже не рассматривая основные ряды, а целенаправленно двигаясь к тому месту, где вчера нашёл тыкву, не зная, чего ждёт больше — объявления «разыскивается вор тыкв» со своей фотографией, пустого места или очередной машины с картошкой. Но за ещё не растерявшими разноцветные листья кустами снова стоял знакомый столик, и на этот раз на нём лежала тыква, изображающая, очевидно, котика — даже длинные усы были вырезаны. Антон, подумав, здраво рассудил, что если бы бывший хозяин тыкв ими дорожил и не хотел их лишиться, то новая бы не появилась, а раз она здесь лежит, то он может спокойно её забрать. После были тыква-футболист (Поз не согласился, но Антон отчётливо увидел в ней Роналду — даже номер на спине совпадал!), тыква-принц, тыква-пикачу и тыква-дракон. Часть из них он разместил на кухне, остальных — на подоконнике в гостиной и в спальне. Он не знал, сколько тыквы хранятся, тем более, если их уже коснулся нож, и не заведётся ли в его квартире какая-нибудь живность, привлечённая запахом или консистенцией, но тыквы так радовали его своим внешним видом, что он не особенно и переживал. Да и не пахли они подозрительно, он слышал лишь характерный яркий аромат спелой тыквы, а, значит, пока что переживать было не о чем. Может, тот, кто потрудился над ними, чем-нибудь их обработал и тем самым продлил срок их хранения, а, значит, и хорошее настроение Антона заодно. Позавчера он достал с антресолей мигающие огоньки, которые обычно вешал на ёлку или на окно, все светящиеся фигурки, оставшиеся ещё от прошлых жильцов квартиры, и гирлянды из бусин, которые купил пару лет назад, но так ни разу и не использовал. Разложил их вокруг тыкв, добавил приобретённые специально для этого свечи в форме привидений и ароматические мешочки со специями. Получилась смесь Хэллоуина и Нового года, но ему очень нравилось. Он теперь спешил домой, чтобы включить всю иллюминацию и смотреть что-нибудь не страшное, но весёлое, в этой атмосфере, наделал кучу фотографий, наверняка достав ими всех друзей, и впервые чувствовал себя по-настоящему причастным к празднику. Кажется, на этом можно было бы и остановиться, но сегодня он не смог удержаться от соблазна и снова решил прийти, а теперь тащит новую красоту по туманным улицам. Белая тыква оказывается тяжелее предыдущих — у Антона даже руки устают от её веса, пока он идёт домой и думает о том, что семь — отличное число, и, пожалуй, пора всё-таки заканчивать с собирательством, новые тыквы ему больше не нужны. Впрочем, он воспринимает это как пожелание самому себе, а не чёткий запрет, потому что допускает вероятность того, что вновь увидит оригинальную тыкву и, несмотря на первоначальное решение завязать, унесёт её с собой. Это вообще уже может считаться зависимостью? Здравствуйте, меня зовут Антон, и я — тыквенный наркоман. Или семь тыкв в одной квартире — это ещё ничего, а вот если их станет сорок, то тогда и нужно будет волноваться? Ладно, это всё проблемы завтрашнего Антона. Сегодняшний же собирается расположить тыкву-колдунью в гостиной на журнальном столике, но, зайдя домой, слышит, как трезвонит телефон. Он оставляет тыкву на пуфике и, торопливо скинув кроссовки, мчится в спальню в поисках трубки — это может быть только бабушка, до сих пор не признающая мобильники, больше ему никто по домашнему не звонит. Это и правда оказывается она. Они давненько не созванивались, поэтому беседа оказывается долгой. Антон, болтая с бабуленькой, успевает переодеться, помыть руки, подогреть вчерашние котлетки и сделать к ним свежий салат, поужинать, ответить ребятам в рабочем чате и решить вопрос с заболевшим официантом, включить всю свою иллюминацию и посидеть в уютном полумраке, разглядывая тыквы и слушая родной голос в трубке. Потом, попрощавшись, он принимает душ, заваривает чай, выпивает его в компании творожного сырка с карамелью, листает видео в тиктоке, лайкая все украшенные дома, которые ему попадаются, гасит везде свет и ложится спать. На завтра у него куча планов — испечь печенье в виде призраков и пауков, сварить алкогольный глинтвейн, заказать чего-нибудь вкусного и вредного в доставке и пересмотреть «Эдварда руки-ножницы», «Дом странных детей мисс Перегрин» и «Кошмар перед Рождеством». Хотелось бы, конечно, и «Сонную лощину», но Антон свои силы оценивает здраво и в одиночестве такое включать не будет, иначе потом не уснёт. И вообще зря он даже сейчас думает о всаднике без головы, не хватало ещё увидеть его во сне с тыквой-футболистом на плечах — Антон не уверен, что не заорёт от ужаса, даже если на плаще всадника будет красоваться цифра семь. Лучше размышлять о хорошем и позитивном: он дома, в тепле и уюте, завтра — выходной и атмосферный День всех святых, и всё будет хорошо. Точно-точно. Успокоив самого себя, Антон засыпает, обняв подушку. Просыпается он резко и максимально дискомфортным образом — от пронзительных криков: — Пожар, пожар, насилуют! Антон спросонья подрывается с кровати, несётся в ванную, чтобы набрать воды, наливает полную чашку из-под крана и бежит обратно, но перед самой спальней останавливается. Сон сходит медленно, но неотвратимо, и Антон задаётся логичным вопросом: а кто, собственно, кричал? Там точно было что-то о пожаре или ему показалось? Он ждёт, что крик раздастся снова, но вокруг — тишина. Он заходит в спальню, выглядывает в окно, но на улице никого не видно. Снова внимательно прислушивается, но все соседи молчат. Приснилось, что ли? Это всё мысли о «Сонной лощине», видимо, Антон же впечатлительный, вот и нафантазировал себе всякого. Странно, что ему послышалось слово «пожар», а не что-нибудь более кровавое. Он относит чашку обратно, выливает воду в раковину — оказывается, он набрал горячую вместо холодной, смотрит на своё помятое отражение в зеркале пару секунд, размышляя, хочется ли в туалет, и, решив, что нет, Антон возвращается в спальню. Ложится на кровать, закутывается в одеяло, сладко вздыхая и предвкушая сон как минимум до обеда, и тут в комнате раздаётся: — Луна сегодня прекрасна, не правда ли? Антон подскакивает на кровати, хватает лежащий на тумбочке телефон и бежит к выключателю. Свет послушно зажигается и показывает ему знакомую до последнего сантиметра комнату — пустую! Но он же слышал голос! И сейчас он точно не спал! Он даже глаза не успел закрыть! Взгляд мечется по шкафу, столу, креслу в углу, стенам и даже потолку, пока подозрительно не останавливается на кровати. Да нет, он же не в ужастике. И не в детской страшилке, в которой высунутая из-под одеяла и повисшая над полом нога наверняка будет кем-нибудь схвачена. Ладно, хорошо, если совсем честно, то он и сейчас не позволяет голым ступням свешиваться с кровати, но это просто привычка, он не верит в подкроватного монстра, ясно? Хотя голос точно звучал в комнате. И явно не из шкафа. Не может же кто-нибудь и правда находиться под его кроватью? Антон включает фонарик на телефоне, осторожно приближается к ещё недавно казавшейся самым безопасным местом на земле постели, пару мгновений стоит, словно ожидая, что всё решится как-нибудь само, потом резко наклоняется, поднимает сползшую простынь и заглядывает под неё. На деревянных квадратиках ламината обнаруживаются только одинокий носок и разросшаяся колония пыли, но сердце у Антона колотится так сильно, что он почти не чувствует облегчения, сползая на пол. А потом со стороны окна доносится покашливание, и волоски на его руках мгновенно поднимаются. Пожалуйста, пусть это будет прохожий с улицы, слишком хорошо слышимый на восьмом этаже только потому, что сейчас ночь и тихо. Антон встаёт на ноги, подходит к окну и резко отдёргивает штору. Тыква, которую он про себя называл тыквой-принцем, кружится на месте, потом останавливается, открывает прорезь рта и невозмутимо декламирует: — Сквозь мглу и свет, парад планет Я мчал навстречу много лет. Я ждал твой искренний ответ, А ты сказал мне просто «нет». — Какого х… Тыква прерывается и, сурово сведя нарисованные брови, чеканит: — Сударь, извольте не мешать. Потом снова прокашливается, вздыхает и продолжает: — Я глаз твоих святую суть Забыть не смог, не обессудь. Уж не боюсь в них утонуть И с именем твоим навек уснуть. В полном оцепенении Антон, пятясь, выходит из комнаты. Это всё сон. Он просто переутомился и провалился в кошмар, причём не самый страшный, если подумать. Подумаешь, тыква разговаривает. Хотя бы не летает за ним с ножом и не пытается сожрать. Все в выигрыше, кроме его орущей матом кукухи. Чаю, что ли, выпить? Ромашкового у него нет, но, может, с мятой подойдёт для успокоения нервов? Он идёт на кухню, слыша, как тыква-принц продолжает читать стихи. Кому, интересно? Какому-нибудь спесивому баклажану, не ответившему на его чувства? Из Антона вырывается истерический смешок, зато и напряжение немного отпускает. Но как только он тянется к плите, тихо-мирно лежавшие на столе тыквы тоже оживают, словно по щелчку невидимых пальцев, и одновременно начинают говорить. — Я сожгу тебя, нечестивец! — Удар молнии! — Почему я такого обычного цвета? И причёска дурацкая. Я не желаю быть серой массой! Я — особенный! — Город под моей защитой! Антон сжимает пальцами кожу на руке. Потом — на ноге. Больно. Тыквы продолжают орать. Антон смотрит на них ошалевшими глазами, пятится к выходу, но там начинает слышать доносящийся из гостиной крик: — Верни меня Арсению! Я требую! Он замирает в прихожей, слушая какофонию голосов, доносящихся из комнат, и не понимает, в какой момент его жизнь свернула в настолько странные дали. Поворот не туда, тыквенные катакомбы, добро пожаловать. — Я должен найти Джокера! — Разбег, удар, го-о-о-ол! — Арсений, мой Арсений, как он там? — Пора становиться Райчу! — Где мои крылья? Ироды, верните крылья! — Ах, томленье моих чресел, я совсем сейчас не весел. — Господи, я сошёл с ума, — стонет Антон вслух. — Нет, просто расплачиваешься, — говорит чей-то голос совсем рядом, и Антон подпрыгивает от неожиданности. Та самая белая тыква, которую он так и забыл в прихожей, надменно взирает на него с пуфика. — Расплачиваюсь? — Разумеется. — Но за что? — За воровство. — Какое воровство? Тыква смотрит на него, как на придурка, и против всякой логики Антон чувствует себя и впрямь провинившимся — или тупым. Одно из двух. Или, может, у него всё-таки два попадания в неприятности из двух. — Ты нас всех где взял? — На ярмарке! — Правда? Нас кто-то продавал? — Нет, вы лежали бесплатные! — И табличка была — берите, кто хотите? — Нет, но… — И другие люди подходили, тоже брали? — Нет, но… — И выглядело это совсем не необычно? И ритуальный столик стоял рядом со всеми остальными прилавками и ничем не выделялся, да? — Ритуальный столик? — Разумеется. Или мешки с картошкой тоже всегда бархатом укрывают? Часть него, осторожная и пугливая, ожидала чего-то подобного. Ну, не оживших тыкв, конечно, но какого-то наказания, потому что она до конца не верила в то, что тыквы можно было брать. Хотя стоп. Даже если это правда, как связано взятие без спроса чужих тыкв и тот факт, что они орут в его квартире? Как там тыква сказала? Он расплачивается? — Вы сказали, что я расплачиваюсь? — Да. За злодеяние. — Вы так говорите, словно я кому-то навредил, — оскорбляется Антон. — Ты испортил ритуал и понесёшь справедливое наказание. Значит, за всем этим кто-то стоит? Антон всё-таки не чокнулся? — И что, вас оживил ваш, эээ, хозяин? — Наш повелитель. — Чтобы меня наказать? — Пути Арсения неисповедимы. Значит, Арсений. Теперь хотя бы понятно, кого зовёт истеричная тыква из гостиной. А ведь выглядела таким милым котиком. Получается, этот Арсений — маг? Колдун? Волшебник? Кажется, Антон по глупости коснулся того мира, в который всегда хотел верить, но вместо письма из Хогвартса получил проклятие. М-да. Но должен же быть способ всё исправить? — Если я верну вас ему, всё закончится? Он меня простит? Тыква снисходительно усмехается. — Ох, дорогой, я очень сомневаюсь. Видишь ли, Арсений очень не любит, когда трогают что-то, принадлежащее ему. Как-то раз один глупый вампирёныш умыкнул у него очки — пришлось вырезать «это моё» прямо на лбу. — Чьём? — Ну не Арсения же. И поверь, то, что кровопийца и так был неживым по определению, помогло ему мало. Ну, конечно. Антон нарвался не просто на колдуна, а на Волан-де-Морта местного разлива. — И он — что? Проклянёт меня? Превратит в козла? Умоется моей кровью? — А ты девственник? — внезапно интересуется тыква. — Н-нет, — бормочет обескураженный Антон. — Тогда не умоется, не бойся. Тыква же шутит, да? Да же? Этот Арсений, он же не станет ничего такого делать, правда? Не станет же? — Извините, а у вас, эм, есть имя? Тыква смотрит словно бы с мимолётным одобрением и представляется: — Анжелика Георгиевна. Вот это, конечно, имечко. — Очень приятно, а я — Антон. Анжелика Георгиевна, а вы сможете показать мне дом Арсения? Чтобы я вернул вас всех ему и извинился? — Думаю, да. Только оденься, там холодно. Антон осматривает свои голые ноги — он как вскочил в одних трусах, так и не вспоминал об одежде. Но если тыква Анжелика — женщина, то это, наверное, немного неловко — трясти перед ней членом? Или она бесполая? Господи, Антон не готов к таким серьёзным размышлениям посреди ночи. — Сейчас? Я думал подождать до утра. — До утра ты тогда вряд ли доживёшь. Антон сглатывает ставшую какой-то слишком плотной слюну. Надежда на то, что тыква шутит, тает с каждым новым её словом. — А если Арсений спит? — В такую ночь? Не смеши мой хвостик. Хвостика у неё, кстати, нет. Но Антон не решается на это указать. Вместо этого он послушно топает в спальню, натягивает носки, штаны и толстовку под аккомпанемент не смолкающих стихов. Утеплившись, Антон по очереди аккуратно переносит все тыквы на кухню. Потом понимает, что одновременно семь больших тыкв в его руках точно не поместятся. — И как мне нести вас? Тыквы отвечают все разом: — Нежно! — Я сверху, я выиграл! — Сжечь! — И сладости безумной речи вновь навалились мне на плечи… — Пока не накрасишь, с места не сдвинусь. — Мои щёки побледнели! Антон растерянно осматривает этот балаган. Он мог бы, конечно, распихать их по пакетам или засунуть в пару спортивных сумок, когда они были обычными овощами, но теперь же они, получается, живые? С живыми существами Антон так поступить не в состоянии. Анжелика Георгиевна решает за него. — Я думаю, пока лучше взять только меня — вдруг Арсений с порога тебя заколдует, зачем зря напрягаться. Очень мотивирующе, конечно. Но выбора у него нет, так что Антон обувается, накидывает куртку, бережно поднимает Анжелику Георгиевну со стола и, бросив последний взгляд на галдящие тыквы и надеясь, что за время его отсутствия они не разгромят квартиру, выходит за дверь. В неловком молчании они едут в лифте, а потом выходят из подъезда. На улице темно — фонари, конечно же, работают в лучшем случае через одного. Антон шагает, держа тыкву, как драгоценность, на вытянутых руках, а она командует, где поворачивать. Да уж, если его сейчас кто-нибудь увидит, то примут за чудика. Впрочем, прямо сейчас он им и является. Тут до него в полной мере доходит простая истина: уже ведь наступил Хэллоуин! Что, если помимо разговаривающих тыкв, с ним случится что-то ещё? Какое-нибудь чудище из кустов выпрыгнет — и всё, поминай как звали. Если на свете существует магия, оживляющая тыквы, то, может, и какие-нибудь оборотни с зомби имеются? Да и Анжелика Георгиевна упоминала вампира… И если им можно охотиться на людей, то есть ли для этого более подходящее время, чем Ночь всех святых, и более лакомый кусочек, чем глупый Антон, шагающий по пустым улицам? Эх, Антошка. Хотел как в кино? Получай как в фильмах ужасов, раз не сформулировал нормально запрос во вселенную. И ладно ещё сами тыквы. Это странно, но в целом не особо критично. Привык бы. Но есть ведь этот таинственный Арсений, у которого придётся просить прощения. Как объяснить злому колдуну, что ты украл его тыквы, так, чтобы он тебя не проклял? Получится ли у Антона? Или его всё-таки превратят в собаку и заставят сидеть на цепи, охраняя дом? И снова — совсем не такие фантазии посещали Антона раньше, когда он думал о цепях. Получается, всякие тайные и не очень желания действительно могут исполняться самым неожиданным образом? Не успевает Антон пойти на второй круг опасений, как Анжелика Георгиевна сообщает: — Пришли. Знание того, кто именно живёт в этом доме, добавляет ему зловещей ауры, хотя сам по себе он выглядит вполне тривиально — из светлого кирпича, двухэтажный, с высокой крышей, с горящими мягким жёлтым светом окнами на первом этаже, лишающими Антона надежды на то, что Арсений куда-то вышел. Антон, правда, не знал, что в этом районе сохранился частный сектор, но он и пешком тут ходил мало, мог и не заметить, не обязательно подозревать в его появлении магию. Дверь тоже выглядит обычной, так и не скажешь, что за ней творит свои чёрные дела колдун. Антон мнётся перед ней, не решаясь постучать, пока Анжелика Георгиевна не цокает утомлённо и не спрашивает: — Долго мы ещё будем тут стоять? Приходится поднять руку, другой перехватывая тыкву крепче, и робко постучать. Пару секунд ничего не меняется, а потом Антон слышит приближающиеся шаги и едва не роняет Анжелику Георгиевну — руки становятся влажными от страха. Как только дверь начинает открываться, Антон сразу же принимается извиняться: — Доброй ночи. Арсений, простите, пожалуйста, я не знал, что тыквы — ваши, я готов за них заплатить… И осекается. Вместо угрожающего вида сурового и обязательно уродливого и бородатого деда в мантии его встречают розовая футболка, свободные шорты и красивое лицо с отпечатком муки на усыпанной родинками щеке. Очень хорошо знакомое лицо. — Арсений?! Арсений смотрит на тыкву в его руках, вздыхает и своим хорошо поставленным бархатным голосом произносит: — Здравствуй, Антон. Наверное, если бы из-за двери вышел Гендальф или воскресший Дамблдор, Антон бы и то шокировался меньше, а ведь он думал, что лимит на удивление он за сегодня уже весь истратил. Просто это тот самый Арсений, который каждое утро заходит к ним в кафе за стаканом кофе и десертом. Тот самый Арсений, из-за которого Антон просыпается ни свет, ни заря, чтобы успеть встать за стойку и обслужить его собственноручно, нарисовав на пенке сердечко или лисичку. Тот самый Арсений, в которого Антон немножечко влюблён. И как теперь совместить в одного человека (или не человека?) два образа — красивого и нежного Арсения, который заходил к ним после пробежек, всегда улыбался, глядя на рисунок на своём кофе, и, как говорил Макс, был не прочь полюбоваться Антоновыми булочками, пока сам Шастун доставал ему круассаны и делал напиток, и кого-то, способного оживлять овощи и бог знает, что ещё? Пока Антон косплеит статую в парке, Арсений забирает из его рук Анжелику Георгиевну, гладит её по выпуклому боку и что-то шепчет, из-за чего тыква, кажется, даже краснеет с одной стороны. Это вроде бы не самое необычное событие за сегодня, но Антон почему-то всё равно удивляется. Хотя, если подумать, почему бы Арсению не уметь вгонять в краску даже тыквы, если он успешно проворачивал этот трюк с Антоном в течение нескольких месяцев одной лишь ямочкой на своей щеке? Потом Арсений поднимает взгляд на Антона и отходит в сторону, приглашая войти: — Заходи. Будешь чай? К его чести, Антон целых три секунды не поддаётся его сносящему с ног очарованию, но потом всё же кивает, не уверенный в том, что когда-нибудь снова сможет заговорить. С Арсением или в принципе — он пока не определился. В доме, против ожиданий, пахнет не гнилью и кровью, а ванилью, тестом и апельсинами — это объясняет и мучной след на Арсовой щеке. Антон надеется, что так благоухает пирог, а не какое-нибудь зелье с хвостами мышей и глазами ворон. Арсений показывает ему, где помыть руки, уносит куда-то Анжелику, а после ведёт Антона на кухню. Комната оказывается большой, уютной и чудовищно захламлённой — везде лежат фрукты разной степени целости, посуда, готовые изделия вроде печенья или кексов, заготовки и целый набор противней. Арсений тут явно всерьёз увлёкся выпечкой, и Антон не представляет, где в этом хаосе можно не то что присесть, а даже постоять без риска что-нибудь задеть. Впрочем, пока Антон всё это разглядывает, Арсений успевает принести две табуретки и освободить обеденный стол. Через пару мгновений на ней уже стоят две чашки, блюдца, заварочный чайник и блюдо с восхитительно пахнущим кексом. Арсений зажигает единственную свободную конфорку на плите и ставит на неё чайник, а Антон продолжает рассматривать всё вокруг с любопытством и полным непониманием того, что действительно находится у Арсения дома. Неизвестно ещё, что шокирует его больше — то, кем Арсений оказался, или то, что он сидит на его кухне. Комната, кстати, напоминает пристанище кондитера-экспериментатора, а не злого колдуна, и Антон думает о том, что, может, слишком сгустил краски в своём воображении? Но когда Арсений поворачивается к нему с ножом, Антон, моментально вспомнив угрозы Анжелики, не думая, шарахается к стене и кричит: — Но я же не девственник! Брови Арсения поднимаются вверх. — Я за тебя рад? Антон чувствует себя дураком и торопится оправдаться: — Тыква… Анжелика сказала, что ты умываешься только кровью девственников! Арсений имеет наглость захихикать. — Умываюсь кровью? Фу, какая пошлость. Тыква соврала? Или Арсений с ним играется? Заманил его в дом, собирается чаем напоить — к слову, неизвестно, чаем ли, а сам что-то задумал? Антон на всякий случай просит: — Пожалуйста, не вырезай на мне ничего, я не люблю бладплей. Арсений перестаёт улыбаться. Он откладывает нож на стол, поворачивая его ручкой к Антону, и серьёзно спрашивает: — Ты меня боишься? Антон задумывается. Того Арсения, которому варил кофе, он не боялся — только если в контексте разочаровать и больше никогда не увидеть. Вот этого, нового и обладающего какими-то силами, он не то чтобы опасается, просто не знает, чего от него ожидать. Если подумать, ожившие тыквы — это явно не самое плохое, что могло случиться, но не слишком ли Антон наивен и влюблён? — Нет? Получается почему-то вопрос, и Арсений хмыкает. — А если я сделаю так? Он оказывается рядом так быстро, что Антон не успевает среагировать. И когда тёплая ладонь зарывается в его волосы, ласково перебирая кудри, он пытается приказать себе не поддаваться, но глаза тут же закрываются, а мурашки, бегущие по шее, такие приятные, что тихий звук удовольствия не получается сдержать, и он повисает между ними то ли признанием, то ли жирнющим таким намёком на полную капитуляцию. Будь Анжелика Георгиевна в комнате, она бы, наверное, хмыкнула, но её здесь нет, а Арсений, когда Антон открывает глаза, снова ему улыбается и говорит: — Давно хотел так сделать. Он гладит Антона за ухом, а после спускается к шее, и тепло его пальцев даёт Антону необходимую смелость для того, чтобы спросить: — А можно я… тоже? Улыбка Арсения становится шире. — Попробуй. Антон на всякий случай вытирает пальцы о штанину, а после осторожно касается ими мягких тёмных волн, струящихся вокруг арсеньевского лица. Он мечтал об этом едва ли не с первой их встречи, когда удивительной красоты незнакомец вошёл в их кафе и заказал у Макса эспрессо и «что-нибудь слоёное к нему». Антон в тот момент разговаривал с Позом, но тут же выпал из беседы, рассматривая сильные руки, длинные ноги, необыкновенной ясности глаза и улыбающиеся губы. Когда Дима подтолкнул его под подбородок, Антон понял, что стоял буквально с открытым ртом, и в этот самый момент незнакомец посмотрел прямо на него — и подмигнул. Антон потом весь рабочий день слушал подколы в свой адрес, а назавтра пришёл на работу так рано, что удивил весь персонал. Спустя пару дней все всё поняли, но это было уже не важно, потому что Антон теперь знал имя прекрасного незнакомца и каждое утро общался с ним. Сейчас же его пальцы перебирают шелковистые пряди, а Арсений довольно щурится, наблюдая за ним. Антону кажется, что воздух между ними начинает сгущаться, но тут раздаётся свист закипевшего чайника, разрушая момент, и Арсений, бросив многозначительное: «Уже что-то», отходит к плите. Когда пахнущий специями чай разлит по чашкам, а пирог нарезан, Антон, не удержавшись, всё-таки спрашивает: — А ты, ну, правда… — Злобный колдун? Нет, конечно. Не успевает Антон, уже забыв о говорящих тыквах, облегчённо выдохнуть, как Арсений щёлкает пальцами — и в его ладони тут же появляется букет ромашек. Он протягивает его Антону — тот осторожно берёт и случайно касается чужих пальцев, вздрагивает и тут же краснеет, уже не решаясь проверить реакцию Арсения. Вместо этого он зарывается носом в нежные лепестки — они пахнут летом, теплом и просыпающейся надеждой. Когда Антон перестаёт прятаться и поднимает голову, Арсений взмахивает ладонью — и на столе появляется хрустальная ваза с водой. Антон ставит в неё букет и искренне благодарит: — Спасибо. Арсений аккуратно касается его вернувшейся на стол руки — Антон переворачивает ладонь и сплетает их пальцы. Маг или не маг — какая, в общем-то, разница, если Антона к нему так безудержно тянет. Глядя на их руки, Арсений признаётся: — Кто-то воровал мои тыквы, поэтому я решил проучить негодяя. Я не знал, что расплата настигнет моего любимого бариста. Антон чувствует, как краска снова заливает щёки, и торопится объясниться: — Я дурак, я думал, они просто так лежат, бери, кто хочет. Прости меня, Арсений. Хочешь, я заплачу за них? Или можешь приходить в кафе и брать всё, что нравится, бесплатно. — Даже тебя? Во рту как-то внезапно пересыхает. — Что? Арсений смеётся. — Ангел, я пошутил. Ты это на правах бариста предлагаешь? Или как владелец заведения? А он-то думал, что хорошо скрывался. — И давно ты знаешь? — С первого дня. Пришёл домой, загуглил кафе, наткнулся на твоё фото с подписью «злобный начальник» и смайликом. Подумал, что ты кого-то подменял. Но ты был за стойкой всегда, когда я заходил, а, порасспрашивав знакомых, тоже посещающих кафе, я понял, что такая честь почему-то выпадает только мне. Не правда ли, Антон Андреевич? Антон кивает, признавая очевидное. Что уж теперь скрывать. Арсений польщённо улыбается и, погладив его по костяшкам, проникновенным тоном интересуется: — И что мне теперь с тобой делать, Антон? «Любить» Антон проглатывает, словно косточку от арбуза, только поздно — всё уже давно проросло. — Понять и простить? — Понять — я понимаю, но простить? Только если ты очень старательно извинишься. Тон у Арсения такой, что Антону хочется упасть перед ним на колени, но он держится и предлагает другие варианты: — Тогда обнять и плакать? — Обнимать — мне нравится, плакать… Ну, разве что от удовольствия. Если ты, опять же, хорошо попросишь. Антон совсем не краснеет, конечно, нет. И моргать тоже не забывает. — Антон? — Да? — Чего ты сам хочешь? Ответ у Антона готов уже несколько месяцев. — Чтобы ты поцеловал меня. Арсений улыбается хитрым жуком, потом придвигается на стуле ближе. Одна его рука накрывает Антоново бедро, другой он касается его пылающей щеки. Затем наклоняется и шепчет Антону в самые губы: — Я тоже должен кое в чём признаться. Сердце начинает биться чаще. — Да? — Я косвенно виноват в том, что вся эта ситуация с заимствованием тыкв вообще произошла. Антон, ожидавших совсем других слов, непроизвольно отклоняется назад. — Что? Почему? — Столик обычно невидим для людей. Там особенное место с потоками силы, но вокруг — оживлённые улицы и толпы народа, шагающие в обе стороны ежедневно. Стой он на виду, его бы украли вместе со всем, что на нём лежит. Ты не думал, почему он каждый раз словно дожидается именно тебя? Антон не думал, но сейчас понимает, что это действительно странно. Ещё он уверен, что тыквы, может, и не всех бы заинтересовали, но сам столик, как и наверняка дорогая скатерть на нём, исчезли бы через десять секунд после появления. — Но почему тогда я его видел? Арсений впервые за всё это время выглядит смущённым. — Моя магия… Я, наверное, должен был догадаться, но понял всё только тогда, когда увидел на пороге именно тебя. В общем, моя магия, видимо, признала тебя своим — потому и открылась. Антон начинает кое-что понимать, но ему нужно услышать правду, а не только увидеть её в голубых глазах. — Почему же она так сделала? — Потому что ты мне нравишься. Антон целует его сам. Впечатывается в манящие губы, выплёскивая все скопившиеся чувства и эмоции, делясь ими открыто и без опасений. Арсений какое-то время отвечает на поцелуй, поддаваясь напору, а после его ладонь тянет Антона за волосы вниз. Антон послушно запрокидывает голову и распахивает рот в немом стоне, пока чужие губы впиваются в шею и наверняка оставляют заметный след. Когда Арсений отрывается от его кожи, то шепчет прямо в ухо: — И потому что ты и правда мой. Ведь так? — Да, — выстанывает Антон, потому что между его ног уже хозяйничает любопытная рука. Если Антона этой ночью и отлюбят сначала на жалобно скрипящем столе, а после доведут до оргазма без единого прикосновения на роскошной кровати с настоящим балдахином, то никто посторонний об этом всё равно не узнает. Анжелика Георгиевна точно никому не расскажет, хотя и немножко позавидует. Тыквам ведь тоже хочется любви.