Кровь на руках

В первые недели Ричард едва ли видел Алву, тот как будто усиленно избегал своего оруженосца, не давая им узнать друг друга и привыкнуть к совместным обязанностям.  Дикон решил почаще попадаться своему эру на глаза и для этого запросил у того доступ в библиотеку. Во-первых, коллекция книг поражала. У Надора бывали разные времена, и сейчас были не лучшие: после провала мятежа Эгмонта из замка вынесли в качестве наказания немало ценностей, в том числе «запретной литературы». Но даже в периоды рассвета библиотека далекого северного замка и рядом не стояла с коллекцией Первого Маршала Талига. Ну а во-вторых, библиотека была рядом с кабинетом Алвы, что давало возможность видеть его чаще и, как надеялся Ричард, привлечь его внимание. — Эр Рокэ, могу я попросить вас об одной вещи? — Просите, — стрельнул взглядом Ворон. — Но соглашаться не обещаю. — Могу ли я в ваше отсутствие пользоваться вашей библиотекой? — Можете и в мое присутствие, юноша. Меня ваша персона совершенно не беспокоит, — перелистнул страницу, не глядя на своего оруженосца. — Если побеспокоит, я сообщу.  И все равно этого оказалось мало, недостаточно. Ричард ходил в библиотеку, заставал Рокэ там, сталкивался с ним в дверях около его кабинета, но тот не обращал на своего оруженосца ни малейшего внимания, словно тот был даже не слугой, и того меньше.  Слуги как раз стали первым и наиболее ценным источником информации об Алве. А еще — самым безопасным донором жизненно важной крови. Дикон спускался на кухню, просил у полненькой темноволосой Кончиты молока и масляного печенья и аккуратно расспрашивал.  — Вы давно служите у эра Рокэ?  — Я застала соберано Алваро, — отвечала она, продолжая проминать говядину с маринадом для ужина. — Соберано Рокэ я помню еще мальчиком, когда они с матерью иногда заезжали в столицу.  На кухне пахло жаром глиняных духовых шкафов, розмарином, запеченым мясом и густым масляным соусом. Звон посуды, шкворчание сковородок и стук ножа заглушали внешний мир, словно опускали занавес уюта и безопасности.  — Каким был соберано Алваро? — спрашивал Дикон, обмакивая печенье в молоко, как это положено делать мальчишкам. — Сильным, дор Рикардо, — рассказывала Кончита, не оборачиваясь, — и очень несчастным, особенно под конец. Нельзя пережить смерть пятерых детей и вырастить наследника из шестого, не будучи сильным. Но и несчастья тут не избежать.  Ричард хмыкал и притворялся, что с остервенением грызет сладкое тесто, а кухарка приговаривала: «Ешьте, ешьте» — как маленькому, и его вело от этой теплоты и доверия, точно пьяного, провоцируя задавать более опасные вопросы.  — Эр Рокэ добрый господин, Кончита? — тут уже приходила очередь хмыкать служанке.  — Соберано не стоит быть добрым, — качала головой она, — но он добрый. Лучший из Алва за последний круг. И со шпагой этой вашей, и в дворцовых дрязгах, и в войне. Ценит преданность и ненавидит подлость. — Так просто? — удивлялся Ричард. Много ли найдется людей, которые не любят верности и принимают предательство? — Так-то просто конечно, дор Рикардо, — пожала тогда плечами Кончита, помешивая соус поварешкой; плеснула каплю на блюдце, попробовала кончиком пальца и удовлетворено кивнула. — Только много ли близких вы видите рядом с ним?  Дикон медленно покачал головой. Кончита вздохнула, повернулась к нему и тепло улыбнулась. — Зато мы все за него умереть готовы. А вы ешьте, ешьте, я еще испеку. Соберано все равно сладкое не больно-то жалует. И Ричард улыбался (искренне) и жевал похожее на картон печенье, запивая безвкусным молоком, а потом, улучив момент, глотнул горячей кэналлийской крови. Оказалось, что вкусным было все, что выходило из рук чудесной Кончиты.  Благодаря этим разговорам, ставшим потихоньку их маленькой традицией (вкупе с сахарным печеньем, теплым молоком и аккуратными укусами), герцог Окделл узнал о своем эре многое. Нет, ничего скандального или предосудительного, скорее мелкое, важное для слуг, но не для всего остального Талига, и все-таки ценное.  Ричард узнал, что Рокэ Алва пьет только красное кэналлийское, и пьет много, дома — исключительно Черную Кровь; а если он вдруг снисходит до Слез, это значит либо очень большое уважение или любовь к собеседнику, либо важную интригу, цель которой — эту привязанность изображать.  Он узнал, что Алва мало спит, и это не какое-то чудо, а схема марикьярского сьентифика, который доказал, что можно приучиться спать три-четыре часа ночью, досыпая днем одну-две коротких фазы по часу-получасу. Ричард с одной стороны усмехался, имея способности не спать вовсе, с другой — восхищался этим человеком, который ради максимизации часов бодрствования наверняка прошел через месяцы мучительной адаптации.  Еще он узнал, что Первый Маршал Талига любопытен как кот, обожает загадки и непредсказуемых людей. Предсказуемых же — не терпит настолько, что в случае встречи с ними готов спускать их с лестницы. Хотя предсказуемость может быть компенсирована смелостью или находчивостью.  Еще Рокэ был слаб к несправедливо обездоленным или попавшим в беду женщинам и юношам, но никак не к взрослым мужчинам. Вне дома про него говорили разное — что он спал с Джастином Приддом и довел того до самоубийства, что он увел Катарину Оллар у самого короля, а потом этого же короля соблазнил гайифской любовью. Иногда про него говорили, что тот спит со своим собственным новообретенным оруженосцем, что было одновременно гнусным, смешным и невозможным.  Что было удивительно, расхожие сплетни слуги Алвы не повторяли; они скорее любили сочинять про своего соберано истории преукрашенные, нежели безнравственные. Кончита мечтала, что Рокэ, который для нее все еще оставался мальчишкой, младшим сыном соберано, встретит красивую и не очень знатную дориту и женится на ней вопреки всяким грязным слухам.  Ричард слушал шепот дома герцога Алвы днями, неделями, и чувствовал, как начинает проникаться к своему эру… нет, конечно не слепым обожанием слуг, но глубоким уважением и приязнью. Плохого, подлого и гнилого человека прислуга так любить не может.  И вместе с этим у него продолжал зреть план. Дикон ставил конечную цель, намечал важные вехи, но пошагово продумывал лишь ближайшее будущее — большее контролю не поддавалось, слишком много «если». *** Ричарду отчаянно требовалось привлечь внимание эра Рокэ. Тот продолжал относиться к своему оруженосцу как к баснословно дорогим витражам в стрельчатых окнах — ценил его существование, обслуживал (черно-синими нарядами и бесконечными таллами) и не замечал.  Чего не скажешь о кансильере Штанцлере — тот будто с ума сошел от того, что его «символ революции» оказался в тылу у злейшего врага.  — Что он с тобой делает? — вопрошал эр Август. — Ничего, — совершенно не врал Дикон, — он вообще меня не замечает!  — Этого быть не может, — гневался старик. Гневался на то, что покоренный им мальчишка не мог придумать поводов ненавидеть или предать своего господина: — Рокэ Алва замечает все и все использует против Людей Чести! Тебе нужно быть еще внимательнее, Дикон!  Ричард слушал и покорно и виновато кивал свой светло-русой головой. Разрывать сейчас отношения со Штанцлером, не построив оных с Алвой или кем-то иным, достаточно сильным, было равносильно самоубийству «Ричарда». Медовый голосок кансильера впивался в сознание герцога Окделла грубыми стежками, не оставляя шанса спрятаться. Он был запятнан весь, осквернен этим ярко-красным узором, точно узник Багерлее, которому от позора не отмыться уже никогда.  — Он не замечает меня неделями, лишь берет с собой на обязательные мероприятия, — пытался отшептаться Дикон.  Но Штанцлер поджимал губы, цокал и качал головой, недовольный своим юным протеже. — Тебе нужно быть внимательнее и проницательнее, Дикон. Тебя очень легко обмануть.  — Хорошо, эр Август, — отвечал он. — я буду очень стараться  — Алву нужно отправить на войну, — закинул удочку кансильер. —  Нужно, чтобы он оказался подальше от столицы и в идеале больше не вернулся сюда никогда.  — Я не знаю, как не это повлиять, — совершено искренне возразил Ричард. Штанцлер вдруг искренне и очень недобро улыбнулся; холодное солнце через белесые пасмурные тучи отразилось в его глазах. — Тебе и не нужно знать, Дикон, дорогой. Просто будь готов покинуть его в любой момент.  Дикон готов не был, значит, требовалось действовать решительно  *** Слова Штанцлера подтолкнули Ричарда сделать смелый, но рискованный шаг. Сразу после возвращения в особняк на улице Мимоз, он засел в библиотеку, взяв с полки историческую хронику Талига за первые сто лет после воцарения Олларов, написанную со всеми традиционными расшаркиваниями в пользу правящей династии и Лучших Людей. Историю Дикон любил, но сегодня глубоко погрузиться в события трехсотлетней давности, происходившие в середине его долгой и пока продолжающейся жизни, он не мог — всё наблюдал из-под ресниц, не промелькнет ли под дверью библиотеки тень Алвы, направляющегося в свой кабинет.  Когда это наконец произошло, а время уже близилось к полуночи, Ричард для порядка выждал пятнадцать минут, вылез из глубокого удобного кресла, в котором сидел в засаде последние часы, и тихо (неизвестно зачем) прокрался к двери с красивыми костяными ручками. Дикон открыл створку, ведущую в кабинет Алвы, как ему казалось, совсем неслышно. Но даже легкое дуновение воздуха прервало уединение Первого Маршала; он вскинулся на движение как хищный зверь и слегка удивленно (хотя что вообще могло его удивить) воззрился не своего оруженосца. В кабинете было темновато, на столе горел массивный бронзовый шандал, но его света едва хватило, чтобы разглядеть мрачное лицо Ворона, сидевшего в кресле с кубком вина. Обстановка казалась таинственной и немного гнетущей, точно в воздухе повисла опасность, как часто бывает перед грозой. Но отступать Ричарду было некуда.  — Чем обязан, юноша?  — Добрый вечер, эр Рокэ, — Дикон постарался выглядеть отстраненным и наигранно незаинтересованным. Наигранная наигранность давалась нелегко. — Я имею намерение сообщить вам важную, но нелицеприятную информацию.  — Люди обычно говорят, что лицо у меня довольно приятное. Как впрочем и у вас, это я вижу сам. Так что вряд ли у вас получится это испортить, герцог Окделл, но попробуйте, — Рокэ Алва вскинул брови и сделал большой порывистый глоток вина из кубка; из уголков рта скатились темные капли — Черная Кровь.  — Я слышал при дворе порочащие вас слухи, — выпалил Ричард. — вас и… меня.  — О, вы уже слышали, что мы с вами согрешили вопреки воле Создателя?  — Эр Рокэ! Как вы можете?  — Быть вашим любовником? — хмыкнул Алва. — Увольте, спать со своим оруженосцем — это пошло даже для меня.  У Ричарда на сердце внезапно стало как-то тревожно и тоскливо. Выбирая повод для «ссоры», он остановился на самой скандальной теме, но вглубь не заглядывал, не задумывался о том, что на самом деле скрывается за мерзким шепотом Штанцлера, который будто случайно проговорился об истории Джастина Придда и ее возможном повторении. Мысль о том, что герцог Алва так спокойно примерил в голове идею вступить с ним, с Ричардом, в любовную связь (греховную, гайифскую, невозможную), и тут же ее отринул, резанула точно свежая травинка осоки.  — Вы… Вы! — Я, — усмехнулся Ворон. — Разочарованы, юноша? Ждали другого исхода? Думали, не стоит слухам пропадать даром, и решили предложить мне себя?  Ричард задохнулся от возмущения, на этот раз совершенно искреннего, даже не пришлось играть. Алва очевидно забавлялся, но предмет их беседы был слишком деликатным, нет… слишком мерзким и немыслимым, чтобы над ним шутить. По щекам Дика разлился румянец, подкрепленный свежей кровью Кончиты.  — Я требую удовлетворения, — чуть ли не прокричал он.  — Это вызов? — Ворон поднялся с кресла и легкой походкой добрался до стола, чтобы взять вино. После чего неожиданно подошел к Ричарду, сунул ему в руки графин и велел. — Налейте мне. Вы оруженосец, в конце концов, или кто?  Дикон поражено сжал пальцы на алатском хрустале и щедро плеснул темную жидкость в бокал.  — И себе налейте, раз уж у нас такие личные разговоры, — добавил Алва.  К вину Ричард относился осторожно, потому что в сочетании со свежей кровью оно пьянило довольно сильно, хотя всегда можно было использовать ускоренную регенерацию, чтобы вывести спирт из организма, хоть это и требовало немалого сосредоточения. Но приказ он исполнил; чеканя шаг дошел до резной этажерки, чтобы взять бокал для себя.  От напряженной, нервной обстановки он чуть звякнул зубами по стеклу; глоток Черной Крови прокатился по языку, пустив вкус темных ягод и теплых пряностей. — Да, это вызов, эр Рокэ. — Ну что же, юноша, тогда завтра в семь жду вас во внутреннем дворе дома.  Ричард почувствовал, как пол кабинета, буквально уходит у него из-под ног, а узор мягкого черно-синего ковра изгибается как диковинный зверь. «Погибнуть» так быстро и так глупо!  — Я приду, — выдавил он. Рокэ Алва шумно (явно намеренно) вздохнул, закатил глаза и глотнул снова, опустошая бокал.  — Я не имею привычки убивать мальчишек за оскорбления, если это конечно можно так назвать, пересказанные мне с чьих-то слов. Тем более если эти «любопытные» домыслы касаются нас обоих. Я пожалуй научу вас прилично фехтовать, чтобы в следующий раз, когда вы найдете повод для дуэли получше, мне было не так скучно вас убивать.  Дикону едва удалось сдержать глупую улыбку и сохранить оскорбленное выражение на лице. Получилось! У него все-таки получилось.  — Благодарю вас, монсеньор, — голос едва не подвел, но все-таки не дрогнул.  Алва покачал головой, вырвал у Ричард из рук графин с вином, который тот продолжал держать, и снова уселся в кресло.  — Даже не «эр Рокэ». Вижу, вы уже делаете успехи. Надеюсь, завтра динамика сохранится. Свободны, юноша.  Ворон поднял на него свои синие глаза, и в этот момент пламя всех восьми свеч в шандале синхронно дрогнуло, будто кланяясь. Повинуясь этому движению, выгнулись тени в кабинете, метнулись по резной мебели и шелковым панелям на стенах, но лицо Рокэ осталось освещенным. Его красота вдруг показалось немыслимо острой и невыносимой; взгляд Ричарда дрогнул, размазывая натюрморт комнаты, как если капнуть водой на акварель.  Наваждение пропало так же быстро, как и появилось. Дикон моргнул, коротко поклонился и вышел и кабинета, пробормотав на ходу «спасибодобройночимонсеньор».  К чувству радости за успех его затеи примешивалось что-то еще. Тревожное чувство, от которого щекотало в груди, было словно предвкушением чего-то хорошего и одновременно очень плохого. И он понял: что-то случится, хотя даже после шестисот тридцати семи лет жизни он не знал, как такое сочетание вообще было возможно.