Поругайся на меня как раньше.

Возьми мое сердце — Ария

где ты? — Элли на маковом поле, лампабикт

тебя нет — та сторона

Леденящим утром, безжалостно ясным, Юрий, выходя на тренировку, злобно ткнул кнопку звонка на телефоне. Опять без ответа, неудивительно. «Дрыхнет, скотина, после вчерашнего», — подумал он с раздражением, но без тревоги. Так уже бывало, Бек мог отрубиться на сутки, чтобы прийти в себя. В течение дня раздражение стало смениться настороженностью, он писал: Юра (12:15): Где ты? Проспал уже. Потом: Юра (14:30): Бек, ты чего? Потом просто звонил. Сначала звонок шел, потом абонент внезапно стал «недоступен». Это было уже странно. Отабек экономил заряд, мог не отвечать, но никогда не выключал телефон совсем. Юрий стал звонить каждые пятнадцать минут, сжимая аппарат в потной ладони. К концу тренировки его лицо было мрачным, а сердце колотилось уже не от физической нагрузки. — Дед он влетел в квартиру, срывая куртку. — Бека нет, телефон не доступен. Николай Плисецкий, чистивший картошку на кухне, поднял на него суровый взгляд. —Может, на работе? Или опять в сугробе сидит — Не знаю, побегу к нему, проверю. Квартира Отабека была не заперта. Дверь легко поддалась, распахнувшись с тихим скрипом. Юрий шагнул внутрь, и его сразу же ударил знакомый запах — пыли, старого табака и пустоты. — Бек? его голос гулко отозвался в прихожей. Тишина. Он прошел в комнату. Постель была смята, но холодная. На столе — пустая пачка сигарет и смятая банка из-под энергетика. Ничего необычного, но что-то было не так. будто здесь никто не дышал уже не один час Юрий стал метаться по крохотной квартире, открывая шкафы, заглядывая в них. Его движения становились все более резкими, паническими —Где ты, придурок… он шипел сквозь зубы, швыряя с дивана грязную футболку. Его взгляд упал на вешалку у двери. Там висело несколько старых курток. Но не было той, самой, в которой Бек ходил постоянно. И не висело его рабочей телогрейки. Юрий замер, пытаясь сообразить. Он подошел к тумбочке у дивана. Там обычно валялись мелочи. Зажигалки, шнурки, иногда — ключи. Ключей не было. Он обернулся к деду, который молча стоял на пороге, наблюдая за ним с тяжелым выражением лица. —Его нет выдавил Юрий, и его голос вдруг сорвался. — Куртки нет, ключей нет, телефон… он был включен с утра, а потом его вырубили или … он не стал договаривать про разрядившийся аккумулятор. Где-то в глубине души уже шевельнулся холодный, липкий червячок страха. — Может, на подработке задержался? глухо предложил дед, но в его глазах уже не было веры в это. — Он бы написал! почти крикнул Юрий. — Он же знает, что я… что я буду звонить! Он всегда… Плисецкий просто стоял посреди этой убогой, пустой квартиры, и по его спине медленно полз страх. Что-то было не так. Очень не так. Отабек мог быть кем угодно; наркоманом, неудачником, грубым. Но он никогда не исчезал вот так, не выключал телефон. Не оставлял его одного в полной неизвестности. Впервые за все их трудные, кривые, но полгода, Юрий почувствовал не злость, не обиду, а настоящий, животный, леденящий ужас. Убийца шел по обледеневшему тротуару, давно выкинул нож в мусорный бак на окраине и сменил одежду, засунув руки в карманы. В одном -смятая пачка денег, в другом -холодный, чужой телефон, но его это не волновало. Главное — доза, которая теперь грела карман и совесть. Телефон вдруг залился звонком. Бывший зек вздрогнул, судорожно выдернул аппарат. Экран светился именем «Юра». Сердце на секунду ёкнуло не страхом, а злой досадой. Этот назойливый урод, палец ткнул на «отклонить», и звонок сбросился, почти сразу же экран снова вспыхнул. «Юра». Мужик с силой выругался себе под нос, озираясь по сторонам. Он отошел в подворотню, дрожащими пальцами хотел достать симку и аппарат сдать, но наркотики дали о себе знать, паранойя накрыла, а что если в телефоне чип, а если пойдет а ломбард- его упакуют Решил все выключить и выкинуть проблему --- Прошел еще один день. Для Юрия он растянулся в бесконечную пытку ожидания. Тренировка прошла впустую, он то и дело ронял прыжки, не слышал тренера, уставившись в экран телефона, который упрямо молчал. «Абонент недоступен». Эта надпись выжигала ему глаза. После тренировки он не пошел домой. Он пошел по их местам. Заброшенные гаражи, где они тусовались с Беком. Пустырь за домом, даже обшарпанный подъезд, где они первый раз серьезно поговорили. Всюду был только ветер, снег и гнетущая пустота. — Бек! его крик терялся в зимней тишине. — Алтын, выходи, долбаёб! Шутки кончились! В ответ — лишь эхо и настороженные взгляды из окон. Его уже знали здесь, этого взъерошенного пацана с горящими глазами, который искал своего наркомана. Юра был в магазинах, смотрел по паркам, нет, его нет, проверил каждый угол К вечеру к нему присоединился дед, Николай Плисецкий шел молча, тяжело, вглядываясь в каждую темную подворотню, каждый сугроб. Его лицо было каменным, но в глазах читалась та же тревога, что разъедала и Юрия. Они вышли на пустырь за гаражами — то самое место, где Олег закидал тело ветками и мусором. Снег здесь был нетронутым, лишь следы бродячих собак петляли между сугробами. — Его тут нет устало произнес дед, хватая Юрия за плечо. — Юрка, уже поздно, и темнеет, пошли домой. Здесь его точно нет. Юрий сопротивлялся, пытался вырваться, его взгляд метался по заснеженному полю, цепляясь за каждую тень, за каждую кучу снега. —Да подожди ты! Может, он там, за этими ящиками! Может, ему плохо, он не может идти! — Хватит! голос деда прозвучал как хлыст. Он развернул Юрия к себе. — Слушай меня, мы не найдем его ночью. Замёрзнем сами, завтра с утра пойдем в полицию, и подадим заявление Юрий смотрел на него, и вдруг вся его ярость и энергия ушли, оставив лишь леденящую пустоту. Он позволил деду развернуть себя и повести прочь с пустыря. Они не видели, что прошли буквально в двадцати метрах от того самого угла, где из-под груды обледеневших веток и ржавого железа торчал край знакомой потрепанной куртки. Не услышали тишины этого места -неестественной, мертвой, не нарушаемой даже ветром. Они ушли. А тело Отабека Алтына осталось лежать в снегу, всего в нескольких шагах от спасения, которое так и не пришло. Дым в гараже стоял густой, сладковатый и едкий. Он застилал ржавые стены, старые покрышки и лица парней, развалявшихся на ящиках и диване без пружин, убийца затянулся, стараясь казаться расслабленным, но внутри всё сжималось в комок. — Ну так чо, а Бек-то где? не унимался Санёк, лениво ковыряя зажигалкой грязь под ногтем. — давненько уже не видно, наверное, в запой ушел, да? Или бабу новую нашел, трахается. Олег фыркнул, выпуская дым колечком. —Какая баба… у него же была какая-то там краля — не было у него никакой девки Олег осделал паузу для драматизма. —Вы ж не в курсе, да? А он, оказывается, не по бабам, а по пацанам. В гараже на секунду затихли. Все взгляды уперлись в зека. —Чего? не понял один из парней, Короткий. —Говорю, наш Бек — пидорок, Он сказал это с похабной усмешкой, но внутри похолодело. — С тем фигуристом своим, Юркой, мутит. Я так думаю, он к нему и свалил. Стыдно стало, наверное, перед нами. Тишину взорвал хохот. Короткий схватился за живот. —Бля-я! Не может быть! Бек? Да он же всегда такой суровый был! —Ну, видимо, не совсем подхватил Олег, чувствуя, как напряжение понемногу спадает. — Я в телефоне его видел, переписку ихнюю. Так они там, бля… «зайка», «солнышко»… Целые романы пишут друг другу. Он соврал, конечно, но чем чудовищнее ложь, тем легче в нее верится в таком состоянии. — Охуеть! Санёк вытер слезу смеха. — Значит, он так отмазался, когда мы его с тем пацаном тролили? А он, выходит, реально с ним трахался? — Ага, кивнул, закуривая новую сигарету, чтобы скрыть дрожь в пальцах. — Вот так сюрприз. Никто бы не подумал. Ребята продолжали ржать, отпуская похабные шутки. Гараж наполнился гомофобным гоготом, грубым и беспощадным. Олег присоединялся к смеху, но его собственный смех звучал фальшиво и напряженно. И тут Санёк, все еще хихикая, повернулся к нему. Его глаза, затуманенные дымом, вдруг стали чуть более злыми, более проницательными. —Слушай, Олеж… а как ты ему в телефон-то залез? он прищурился. — Сомневаюсь, что он бы сам его дал тебе почитать такие деликатные вещи. Что-то здесь не так. Воздух в гараже снова застыл, но на этот раз смеха не последовало. Все смотрели на олега, даже Короткий перестал ухмыляться. Он почувствовал, как по спине бегут мурашки, сделал глоток из банки с дешевым алкоголем, чтобы выиграть секунду . —Да он, блин, пьяный был в стельку, — выпалил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — На лавке у подъезда сидел, телефон чуть ли не в лужу ронял. Я его чуть ли не дотащил до дома. Ну, я и глянул, пока он сопел Он пожал плечами, изображая безразличие. —А чо такого? Нашел же тему для развлечения. Но объяснение прозвучало слабо и натянуто. Санёк не отводил от него взгляда. —Странно как-то протянул он — Бек свой телефон зверем берег. Да пьяный, да в луже… Не похоже это на него. Олег почувствовал, что почва уходит из-под ног. Он резко встал, отшвырнув банку в угол. —Да похуй! срывающимся голосом крикнул он. — Не нравится — не ешь! Может, он и правда с тем пацаном свалил, а вы тут ко мне прикопались! Нашли крайнего! Он сделал вид, что полез в карман за новой пачкой сигарет, лишь бы не встречаться с их взглядами. В гараже повисло неловкое, тяжелое молчание. Шутки закончились. Остались только вопросы, которые висели в дымном воздухе, и зек, который понимал, что его ложь оказалась слишком хрупкой. Ему нужно было уходить. Или менять тему. Снова. А в это время в квартире Плисецких Юрий в сотый раз набирал номер Отабека, слушая противный гудок и голос робота. Он не знал, что всего в нескольких кварталах от него его любовь, его боль и его пропавший парень стал просто поводом для грязных шуток и причиной для ссоры в вонючем гараже. И что тот, кто знал правду, сейчас трясся от страха разоблачения, а не от холода. Юрий стоял, вцепившись пальцами в ремень спортивной сумки. Холодный ветер бил в лицо, но внутри горело все огнем. Эти двое -местные придурки, с которыми Отабек иногда пересекался — перегородили ему дорогу у подъезда. Не агрессивно, а с тупой, самодовольной ухмылкой. — Ну что, Юра начал один, тощий, с прыщавым лицом. — Слышали мы тут новости интересные. Про тебя и нашего нарика Второй, коренастый, фыркнул, пуская пар в холодный воздух. —Да-да, Бека твоего. Говорят, вы там не просто друзьями были. Что он у тебя не только на шее сидел, но и в штаны залезал. Они захихикали, обменявшись взглядами. Они не лезли в драку — знали про деда. Но их слова били по самому больному Юрий почувствовал, как кровь бросается в лицо, не от стыда. От ярости и от дикого, леденящего недоумения. Откуда? Отабек бы ни за что… Он бы не стал хвастаться. Он боялся этого больше всего. — Это бред, идиоты, его голос прозвучал низко и резко, почти по-звериному. — Вы совсем ебанулись? Чего несете? — А чо так нервничаешь? прыщавый поднял брови с преувеличенным удивлением. — Мы же просто поговорить вышли. Правда же? Может, он тебе перед смертью признался, а? он произнес последнее слово, наслаждаясь эффектом. Юрий сделал шаг вперед, его кулаки сжались. Парни инстинктивно отступили на шаг, но ухмылки не сползли с их лиц. —Повтори прошипел Юрий. —Про смерть. Повтори, я тебе сейчас твой язык через задницу вытащу. Коренастый поднял руки, изображая миролюбие. —Ого, какой нежный! Ладно, ладно, не кипятись. Просто слухи такие ходят. Что Бек-то твой не просто так пропал. Может, с совестью не совладал, что с пацаном крутил, и свалил. Или… он многозначительно замолчал. Юрий стоял, почти не дыша. Мир вокруг поплыл. Эти тупые, злые рожи. Эти слова, и главное — эта тайна, которую они хранили вдвоем с Беком, которую он оберегал даже после его исчезновения… она была тут, на улице, вывернута наизнанку и подана как грязная шутка. — Идите к черту выдохнул он, уже почти беззвучно. Оттолкнул их плечом и пошел прочь, к своему подъезду, чувствуя, как спина горит под их хохотом. — Не забывай нас пригласить на свадьбу! крикнули ему вдогонку. Плисецкий влетел в подъезд, прислонился к холодной стене и закрыл глаза. В ушах стоял звон. «Откуда они знают?» этот вопрос бился в висках, как молоток. Отабек не сказал бы. Не мог, значит… кто-то еще? Но кто? Тот, кто… видел его последним? Мысль была такой страшной и такой очевидной, что у него перехватило дыхание. Он вытащил телефон, его пальцы дрожали. Он снова набрал номер Отабека. Все тот же ледяной голос робота. — Бек прошептал он в трубку, уже зная, что это безумие. — Что они сделали с тобой? И почему все об этом знают? Вечер был серым и безнадежным. Юрий механически перелистывал учебник по фигурному катанию, но буквы расплывались перед глазами. В голове — одна мысль: «Где ты?» Ровно в 19:43 телефон на столе вздрогнул и выдал короткий, стандартный звук уведомления. Юрий почти не обратил внимания. Реклама, напоминание… Он уже хотел отложить телефон, как взгляд зацепился за текст на всплывающем баннере. «Абонент Бек снова в сети». Сердце в груди остановилось, а потом рванулось в бешеной скачке. Он уставился на экран, не веря своим глазам, не могло быть. Это глюк, шутка. Но нет. Строка была четкой и ясной. Абонент в сети. Дрожащими, почти не слушающимися пальцами Юрий нажал на кнопку вызова. Поднес телефон к уху, затаив дыхание. В груди все сжалось в тугой, болезненный комок надежды. Гудки: один, два, потом — короткий обрыв. «Абонент сбросил вызов». Юрий замер, не двигаясь. Потом снова набрал. С пятой попытки кто-то на той стороне наконец ответил. — Алё? хриплый, сиплый, абсолютно незнакомый голос, Вдали слышался шум дороги, чьи-то пьяные крики. Юрию перехватило дыхание. Это был не Бек. —Кто это? его собственный голос прозвучал срывающеся, почти до визга. — Где Отабек? С кем я говорю? — я этот телефон нашел, он еле работает послышалось в ответ, сопровождаемое шумом затяжки. — Это его телефон! почти закричал Юрий, вскакивая с кровати. — Где он? Отдайте ему трубку! Немедленно! На той стороне раздался спокойный голос. — Тут никого нет такого, человека потеряли? Юрий почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть. —Где вы его нашли? выдавил он, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — Где? На улице? Когда? — давайте встретимся, я адрес ща скажу, напишите чет — спасибо вам большое Он понял, телефон нашли. А самого Отабека… нет. Его больше не было. И этот случайный звонок. Он был последним, жестоким прощанием. Последним доказательством того, что его больше нет. .Тогда Юрий написал SMS — коротко, ясно, на языке, который тот поймет: Юра (20:15): 5000 наличными.Скажешь, где нашел, только место. И отдашь телефон Ответ с адресом пришел почти мгновенно. Деньги дают гарантию того, что сделка состоится --- Встретились у того же гаража, где всё началось.Парень был молод, не враждебный, молча взял пачку купюр, которую Юрий сунул ему в руку. — Ну, там, за углом, мотнул он головой в сторону глухого переулка. — В сугробе валялся, телефон один, больше ничё не было. Никого не видел. Юрия передернуло. Он сглотнул ком в горле. —Покажи точно. Юноша провел его в переулок и ткнул пальцем в бесформенный сугроб у стены гаража. — тут Он быстро ретировался, ведь долго разбираться с этим не хотел, уже не его проблемы Юрий остался один, опустился на корточки перед сугробом, вглядываясь в утоптанный, грязный снег. Ничего, никаких следов борьбы, ничего необычного. Только ветер гулял между кирпичных стен, завывая тоскливо. Он достал из кармана телефон Отабека. Черный, потертый, с треснувшим экраном. Он был холодным и безжизненным в его руке. Плисецкий включил его, заряда почти не было. Он лихорадочно стал листать меню «Вызовы» Последний входящий — от него, за несколько часов до… до того, как всё оборвалось. Исходящие — пусто. Сообщения. Их чат, его отчаянные вопли и короткое, последнее обещание Отабека: «Сходим. Не ори.» Фотографии; несколько снимков байка, темного неба, своего отражения в грязном зеркале. Ни его, Юрия, ни одного совместного фото. Отабек старался не оставлять следов. Блондин сидел на корточках в грязном переулке, сжимая в руке аппарат, и смотрел на пустое место, где нашли последнюю вещь своего парня. Ничего. Абсолютно ничего. Только тяжелая, давящая тишина и понимание, что это тупик. Что Отабек исчез навсегда, не оставив ни единой зацепки, кроме этого куска железа который теперь не имеет никакого смысла. Фигурист не помнил как вернулся домой, сидел на кровати в своей комнате, зажав в руках заряженный телефон Отабека. Экран светился в полумраке, отбрасывая синеватый отсвет на его бледное, застывшее лицо. Он листал переписки с жадностью отчаяния, ища хоть что-то, любую зацепку, любой намек. Но там была пустота. Никаких девушек. Никаких романов. Только сухие, бытовые сообщения с парнями: «Где брали?», «Есть чо?», «Встречаемся там-то». И… его собственные сообщения. Его вечные «Где ты?», «Отзовись», «Придурок». И редкие, скупые ответы Отабека. Он нашел те самые дни, когда они гуляли. И увидел, как Отабек отказывался от встреч с другими, грубо отмахиваясь: «Занят», «Не приду», «Отстаньте». Он делал это для него. Очищал для него время. Это было его кривое, неумелое, но проявление заботы. Юноша отложил телефон, уткнулся лицом в подушку. Она еще пахла им. Слабый запах дешевого табака и чего-то своего, знакомого. Он сжимал ее так сильно. Он еще надеялся. Глупо, иррационально, но надеялся. Что Бек просто сбежал. Уехал куда-то, где его никто не знает. Может, ему стало стыдно, может, испугался. Но он жив. Где-то жив. Эту надежду убили утром. Ему позвонил участковый, тот самый, что с неохотой принимал заявление. Голос был усталым, официальным. —Найдено тело молодого человека. Предположительно, ваш пропавший, нужно опознать. Мир не рухнул, он замер, застыл в ледяном, беззвучном крике. Юрия везли в морг, он сидел на заднем сиденье машины деда и не чувствовал ни тела, ни мыслей. Только пустоту. Ему показали… то, что осталось. Бледное, восковое лицо. Следы множества ножевых ранений. Глаза закрыты, он не приходя в себя — не проснулся. Не успел испугаться. Юрий не закричал, не заплакал. Он просто кивнул, развернулся и вышел на улицу. Его вырвало у парадной прямо на грязный снег. Потом еще раз. И еще. Самое грустное, что через пару часов у него соревнования, на которые должен был прийти бек, хотя не очень хотел, и Юрий не понимал почему Не знал, что делать. Не знал, как дышать дальше. Весь его огонь, вся его ярость -всё погасло, оставив после себя только пепел и тишину. Самая страшная тишина За кулисами пахло нашатырным спиртом, льдом и страхом. Юрий стоял, прислонившись лбом к холодной бетонной стене, за которой гудел переполненный зрительный зал. Через три минуты — его выход. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший и музыку, и голоса других фигуристов, и собственное сердцебиение. Он не видел ничего. Не видел мелькания костюмов, не видел озабоченных лиц тренеров. Перед глазами стояло одно: грязный сугроб, синий экран телефона и бледное, безжизненное лицо под белой простыней в морге. Как откатать программу? Мысли путались, не находя опоры. Вспомнить элементы? Распределить силы? Зачем? Ради чего? Все его мечты о подиумах, о славе, о будущем — рассыпались в прах. Осталась лишь одна, чудовищно тяжелая обязанность. Занять хоть какое-то место. Получить хоть какие-то деньги. Чтобы оплатить гроб, чтобы предать земле того, кого не смог защитить. Чтобы его Бек не лег в безымянную могилу, как бомж. Ему было всего девятнадцать. Они должны были… они планировали… Горло сжалось спазмом. Он с силой проглотил ком, заставляя себя дышать. Глубоко и ровно, как учили. Сосредоточься на льду. Только на льду. Но лед теперь казался ему огромным, пустым и бесконечно холодным кладбищем. Объявили его имя. Голос диктора прозвучал как из другого измерения. Юрий механически оттолкнулся от стены и пошел к выходу на лед. Ноги были ватными, движения — чужими. Он выкатился на центр. Ослепительный свет софитов ударил в глаза, но не прогнал тьму внутри. Тишина в зале стала звенящей. Он принял стартовую позу, уставившись в одну точку где-то вдалеке, не видя ни судей, ни зрителей. Первые аккорды музыки прозвучали похоронным маршем. И он поехал, первые элементы шли, он понял что делал, а потом темнота Не было ни страха, ни азарта, ни желания победить. Была только отточенная мышечная память и всепоглощающая, холодная пустота. Он делал элементы чисто, механически, будто робот. Прыжки, вращения, дорожки шагов. Все на автомате. В голове не было мыслей. Он не слышал аплодисментов после чисто приземленного четверного. Не видел одобрительных кивков тренеров. На последнем вращении, когда музыка затихала, он зажмурился. По его лицу, запрокинутому к потолку разум пришел в себя Он замер в финальной позе. Тишина взорвалась овациями, он стоял неподвижно, тяжело дыша, не чувствуя ни ног, ни рук. Не чувствуя ничего, кроме ледяной глыбы в груди Он не поклонился, лишь медленно выкатился с арены, не глядя ни на кого, сделал то, что должен был. Занял место. Заработал свои копейки на гроб. В раздевалке он сел на лавку, уткнулся лицом в жесткое сиденье и наконец разрешил себе тихо, беззвучно содрогаться. Не от рыданий. От беззвучного, вселенского ужаса перед будущим, в котором его больше не было. Тишина в раздевалке была оглушительной после рева трибун. Юрий стоял, опершись о холодный металл шкафчика, и не мог остановиться. Слёзы текли ручьями по его раскрасневшемуся лицу, капали на матовый пол, смешиваясь с каплями растаявшего снега с коньков. Это были не тихие слёзы горя, это был сокрушительный шторм. Всё, что он сжимал в себе эти страшные дни — весь ужас, всю ярость, всё отчаяние, оно вырвалось наружу сквозь мышечную усталость и адреналиновый провал после проката. Его тело тряслось крупной, неконтролируемой дрожью. Парень пытался сглотнуть ком в горле, заглушить рыдания, прикусив губу до крови, но это не помогало. Сначала его не замечали. Все были на взводе, кто-то ликовал, кто-то ругал себя за ошибки. Но его тихие, надрывные всхлипы, больше похожие на стон раненого зверя, постепенно стали прорезаться сквозь общий гам. Кто-то из ребят по команде похлопал его по плечу, кривясь в улыбке: —Юр, да ладно, мужик! Ты чисто откатал! Место займешь! Чего реветь-то? Но Юрий даже не вздрогнул от прикосновения. Он словно не слышал, был там, в том переулке, видел то, что нашли, чувствовал ледяное безмолвие того, что осталось от Отабека. Подошел тренер Яков, его лицо сначала выражало недоумение, потом озабоченность. —Юрий? Ты в порядке? Травму получил? он попытался заглянуть ему в лицо. Юрий лишь мотал головой, отворачиваясь, пытаясь скрыть искаженное гримасой боли лицо. Он не мог говорить. Слова застревали в горле, превращаясь в хриплые, бессвязные звуки. Люди вокруг начали перешептываться. Восторг от его чистого проката постепенно сменился настороженностью и неловкостью. —Что с ним? слышалось из угла. —Перегорел, наверное. Переволновался —Да нет, смотри, у него же истерика… Кто-то протянул ему бутылку воды. Юрий оттолкнул ее, чуть не уронив. Ему было не до воды. Ему было не до этого мира. Он схватил свое полотенце, накинул его на голову, словно пытаясь спрятаться от всех, от самого себя, и просто дал волю потоку. Он плакал о нем, его нелепой, жестокой смерти. Беспомощности, всех несказанных словах и несделанных вещах. О будущем, которое украли. И все смотрели на него — на одного из самых перспективных фигуристов, только что блестяще откатавшего программу, и не понимали ровным счетом ничего. Они видели слезы поражения или радости. Но не видели слез потери. Потери такой чудовищной, что ее нельзя было объяснить. Нельзя было выложить на всеобщее обозрение. Он был абсолютно один в этой комнате, полной людей. Один со своим горем, которое теперь навсегда останется его главным, самым тяжелым элементом. Слёзы не высыхали. Они текли по его щекам бесконечными, солёными ручьями, размывая остатки грима и оставляя на коже красные полосы. Кто-то сунул ему в руку бутылку с водой. Кто-то предлагал успокоительное. Кто-то говорил общие, утешительные слова о стрессе и переутомлении. Но все это было как сквозь толстое, глухое стекло. Он не видел лиц, не слышал слов. Только внутренний вой, который разрывал его изнутри. Пространство вокруг него постепенно очистилось. Люди, смущенные и беспомощные, отступили, оставив его на скамейке в углу раздевалки с его горем, которое не вмещалось в стены этого помещения. И тогда к нему подсел Семён. Пацан с соседнего двора, не самый близкий друг, но один из немногих, кто хоть краем глаза видел их с Беком. Кто как-то раз застал их у подъезда, когда Отабек, хмурый, сунул Юрию какую-то шоколадку. Семён видел этот взгляд — нежный и суровый одновременно и, кажется, что-то понял. Он не стал лезть с утешениями. Просто сел рядом, молча, положив руку на вздрагивающее плечо Юрия. И тихо, так, чтобы слышал только он, спросил: —Юр… что случилось-то? С ним что? Этот тихий вопрос, этот знакомый голос, прорвал плотину. Юрий поднял на него заплаканное, искаженное страданием лицо. Губы его дрожали, слова рвались наружу с трудом, с хрипом и слезами. — Его… он сглотнул, пытаясь выдавить из себя хоть что-то членораздельное. — Его зарезали… Буквально вчера… узнал… Отабека… Он замолчал, давясь рыданиями, не в силах продолжать. Но этого было достаточно. Слова, тихо сказанные в шумной раздевалке, повисли в воздухе и были услышаны. Не только Семёном. Замерла девочка, поправлявшая коньки рядом. Застыл с полотенцем в руках парень. Прервал разговор по телефону тренер. Наступила мертвая, оглушительная тишина. Все смотрели на Юрия, и теперь в их взглядах было не просто недоумение или неловкость -был шок — Похороны скоро… выдохнул Юрий, уже не в силах сдерживаться, не думая о том, кто слышит. — Я не могу… я не… Он снова согнулся пополам, рыдая в уже мокрое от слез полотенце. Его трясло. Семён, бледный, лишь сжал его плечо крепче, кивнув кому-то через голову Юрия. Люди молча начали расходиться, давая ему пространство. Шепотки пошли по раздевалке, но теперь они были другими — приглушенными, полными ужаса и сочувствия. Тайна, которую Отабек так яростно охранял, которую Юрий берег даже после его смерти, была вывернута наружу. Но теперь это была не сплетня. Это была правда, оплаченная такой кровью и такими слезами, что даже у самых черствых сжались сердца. Юрию было все равно. Ему было плевать на перешептывания, на жалостливые взгляды. Единственный человек, чье мнение для него имело значение, лежал в морге с ножевыми ранениями. А он сидел здесь, в раздевалке, и мир вокруг рушился навсегда. Деньги пришли утром. Крупная сумма за первое место. Лежала на карте мертвым, Юрий сидел с дедом за кухонным столом, отсекая себя от всего мира ледяной скорлупой бесчувствия. Он методично, по списку, оплачивал всё: гроб, венки, место на кладбище, поминальный обед. Каждый клик мышкой отдавался в пустоте внутри. Он не плакал. Казалось, все слезы вышли на том льду. Дед молча наблюдал, его грубые, старческие руки лежали на столе неподвижно. Он видел, как внук еле держится, как тень под глазами становится все темнее, но не мешал. Это был его крест. Его последняя обязанность перед тем парнем. Расследование, несмотря на всю неохоту ментов, шло, убийство есть убийство. Вот вечером того же дня, когда Юрий уже почти валился с ног от бессонницы и горя, на его телефон в одном из местных пабликов пришло уведомление. Какой-то левый телеграм-канал 2017 год на дворе, только только появились они, специализирующиеся на «жареных» новостях спальных районов. Заголовок был циничным и кричащим: «Нарики убивают друг друга: жесть с камеры наблюдения». В группе были фото с ножом, с человеком которого лицо замазали. Были мыльные фото тела Юрий машинально ткнул. Его взгляд, тусклый и отсутствующий скользнул по экрану, застыл. Юрий сидел, не двигаясь, не дыша. Он смотрел на экран, пока фото не закончились Не закричал, не заплакал. Внутри него что-то оборвалось и замерло. Весь мир сузился до этого дурацкого телефона, поднял глаза на деда. Тот уже смотрел на него, его лицо было серым и строгим, все понял без слов. Они сидели за столом, и между ними повисло молчание, густое и тяжелое, как свинец. Деньги на похороны лежали рядом. А на экране телефона продолжало крутиться немое кино про то, как убили его парня. Как убили их будущее. И в тишине кухни родилось новое, страшное знание. И новая, всепоглощающая цель. Это было самое страшное. Когда гроб уже стоял в зале, а немногочисленные собравшиеся — в основном дед, пара соседей, молчаливой, неловкой толпой теснились у стен, Юрий столкнулся с последним, унизительным ударом. У него не было фотографии. Не было ни одного снимка Отабека, который можно было бы поставить в рамку и положить на крышку гроба. Не было ни одного совместного фото, ни одной случайной карточки, где бы он улыбался, хмурился, просто был живым. Их связь, такая острая и настоящая, существовала в слепой зоне. В темных переулках, в пустой квартире, в краденых моментах на скамейке у детской площадки. Она не оставила после себя ничего осязаемого. Ничего, что можно было бы предъявить миру в доказательство: «был, любил, его любили». Мир знал Отабека Алтына как наркомана, как отброса, как тело из криминальной хроники. И теперь даже в смерти ему отводилась эта роль. Гроб стоял без фотографии, анонимный. Как будто его жизнь и вправду не стоила ничего. Машина деда ехала за гробовозкой медленно, будто в траурном танце. Юрий сидел на пассажирском сиденье, уставившись в запотевшее стекло, не видя улиц. Внутри него была лишь одна, навязчивая, тихая мысль, стучащая в такт дворникам: «Как бы уйти вместе с ним. Просто закончить всё это. Чтобы не чувствовать эту боль, этот разрывающийся на части мир». Он не сказал бы этого деду, не сказал бы никому. Это было его личное, последнее решение. Он держался, пока они не доехали до кладбища. Пока гроб не вынесли и не поставили на те самые два скрипучих деревянных козла перед свежей, зияющей ямой. И тут его отпустило, что он сдерживал, вырвалось наружу с тихим, надрывным стоном. Он подошел к гробу, все еще открытому, и рухнул на колени в грязный, талый снег. Его плечи тряслись от беззвучных, но таких сильных рыданий, что казалось, вот-воторвется сердце. — Нет… хрипел он, хватая ртом воздух. — Нет, нет, нет… Юрий припал головой к холодному краю гроба, его тело содрогалось в немом отчаянии. Он шептал что-то бессвязное, мольбы, проклятия, обещания, которые уже некому было выполнить. Он знал теперь его день рождения, бек как дурак не хотел говорить, а теперь знает 31 октября — корпион. Они должны были отметить это вместе. Должны были… но бек не хотел, говорил это не важно, он не отмечает .А вместо этого — 22 декабря. Дата смерти, всего 2 месяца прошло Он сидел на земле, прислонившись к козлам, не в силах сдвинуться с места. Люди вокруг стояли молча, потупив взгляды, давая ему это время. Его время. Их время. Он смотрел на это бледное, прекрасное лицо, и ему хотелось кричать от несправедливости. Кричать, что это не конец. Что так не должно быть. Но единственным ответом была лишь ледяная тишина и тяжелая, давящая реальность гроба, который вот-вот должны были унести от него навсегда. Началась истерика. Такая, от которой леденела кровь у всех присутствующих. Тихие, сдержанные рыдания перешли во что-то животное, неконтролируемое. Юрий, всё ещё стоя на коленях у гроба, вдруг откинул голову и закричал. Долгим, пронзительным криком, в котором был весь ужас, вся безысходность. — Нет! Не закапывайте его! Нельзя! его голос сорвался на визг. Он вцепился пальцами в деревянный край гроба, будто пытаясь удержать его физически. — Я не могу! Я не хочу! Я не отпущу! Потом его взгляд упал на неподвижное лицо Отабека, и ярость, копившаяся все эти дни -ярость на него, за его уход, за его слабость, за его страшный конец -вырвалась наружу. — Дурак! закричал он, его голос, сорванный и хриплый, резал морозный воздух. — Ну зачем?! Зачем ты полез туда один?! Я же говорил тебе! Говорил, что там опасно! Почему ты не позвонил мне?! Почему не позвал?! Он бил кулаком по краю гроба —Всё испортил! Всё до самого конца! Мы же… мы же всё только начали! — его крик сменился на рыдания, но он не останавливался. — Мы должны были… я хотел… а ты… ты просто взял и всё сломал! Самый большой придурок на свете! Слёзы текли по его лицу ручьями, смешиваясь с соплями и слюной. Он был абсолютно неузнаваем -это было чистое, неудержимое горе, выворачивающее душу наизнанку. А потом ярость иссякла так же внезапно, как и началась. Его плечи снова сгорбились, и он, обессиленно пошатнувшись. Голос стал тихим, сломанным, полным бесконечного раскаяния. — Прости… прошептал он, снова протягивая руку и касаясь холодной щеки. — Прости меня, Бек… Я не сдержал… не уберег… Это я во всём виноват… Я должен был быть рядом… Должен был не отпускать тебя одного… Он говорил с ним, как с живым, вглядываясь в закрытые веки, будто ожидая, что они дрогнут, что губы тронет знакомая усмешка. Что он услышит его хриплое: «Да отстань ты, Юра». — Проснись… ну пожалуйста… его шепот стал совсем неслышным, молитвенным. — Скажи что-нибудь… поругайся на меня… как раньше… Но в ответ была только мертвая, незыблемая тишина. Никакого ответа. Только холод кожи под пальцами и непоправимая реальность того, что его слова долетают уже в пустоту. Что его больше никто и никогда не отругает, не пожмет плечом, не посмотрит на него этим своим, особенным взглядом. Юрий стоял неподвижно, как статуя, пока гроб с Отабеком медленно, с противным скрипом тросов, исчезал в темной яме. Внутри у него всё оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Стало тихо, пусто и холодно. Как в могиле. Он не плакал. Просто смотрел, как первые комья земли с глухим стуком падают на полированную крышку. Прошел Новый год, но праздник ли это теперь? Он не может радоваться сейчас, было 1 января, Юрий побрел в единственный рабочий магазин, дед попросил сходить и купить что-то. В голове всплывали моменты их прогулок, но лица нет, он же помнит как выглядит бек, шрам помнит, родинку на плече. или еще не было? Блондин видел казаха в последний раз до смерти, в гробу не был похож на себя, совсем и теперь тяжело вспоминать, будто все теряется с чудовищной скоростью « я же помнил вчера, она была там » Но как вспомнить то от чего не осталось ничего? Плисецкий со слезами на щеках ходил по магазину, вытирая сопли рукой Мимо него прошел смуглый парень, Юра повернул лицо и замер «похож на моего Беку…или нет… глаза не те » Юра стоял, держа в руках хлеб « я боюсь забыть его полностью » И слезы хлынули с новой силой, в глазах начинало темнеть от всех этих мыслей. Он не помнил как купил хлеб, как дошел до дома ————————— Через два дня он сказал деду, что едет на вечернюю тренировку. Голос звучал ровно, пусто. Николай, уставший от горя, только кивнул. Квартира Отабека не была заперта. Дверь поддалась с привычным скрипом. Внутри пахло пылью, одиночеством и смертью. Блондин включил свет, планировал взять фото отца и матери беки, его парень похож на отца, так можно было напоминать себе, не дать забыть Ее нет Младший взорвался, он знал что она стояла здесь, куда Отабек дел?! Он что спятил Руки сами шарили по ящикам, выкидывал все из них, переворачивал всю квартиру, но нет, даже это забрал, Юрий уже сомневался, что действительно был Алтын, настолько забрал все с собой И он вспомнил. Вспомнил, как однажды Бек, полупьяный и помятый тыкал пальцем в щель за батареей в своей квартире. «Про запас, Юр. На черный день». Тогда Юрий отмахнулся, рассердился. А сейчас это вспомнилось с кристальной ясностью. Пробился к батарее, засунул руку в щель. Пальцы наткнулись на смятый, запыленный полиэтиленовый пакет. Внутри — несколько купюр и маленький, зловещий сверток. Та самая «заначка на черный день». Теперь она становилась пропуском в один конец. Потом он нашел в кладовке старую, но крепкую веревку. Казалось, сама судьба протягивала ему всё необходимое. Он сел на пол в гостиной, в темноте, и зашел в интернет на телефоне.свет экрана освещал его безучастное лицо. Набрал в поиске: «как завязать прочную петлю». Пальцы не дрожали. Внутри была только холодная, железная решимость. Быстро изучил несколько схем. Выбрал самую надежную. Петля, которая не развяжется. План был простым и четким. Принести табуретку из кухни. Привязать веревку к трубе под потолком на кухне — она выглядела крепкой. Сделать петлю. Принять дозу, чтобы не было страшно и больно. И шагнуть вниз. Уйти вслед за ним. Чтобы не чувствовать эту разрывающую пустоту. Чтобы не просыпаться каждое утро с мыслью, что его больше нет. Юрий сидел на полу, сжимая в одной руке веревку, в другой -тот самый сверток. И смотрел в пустоту, он был готов. Юрий стоял в центре комнаты, держа в руке маленький, скрученный из фольги кулёк. Он помнил смутные рассказы Отабека, обрывки фраз, выхваченные из его пьяных или обдолбанных монологов. «Через нос, это проще всего… не так врезает, но… быстрее». пальцы дрожали, когда он разворачивал фольгу. Внутри лежал беловатый, похожий на крупную соль порошок. Мефедрон. Первый и последний раз. насыпав горку на тыльную сторону ладони, как видел в фильмах. Наклонился, зажал одну ноздрю и резко втянул порошок другой. Эффект был мгновенным и ужасающим. Обжигающая, химическая волна ударила в носоглотку, заставив его закашляться и выплюнуть горькую слюну. Во рту появился резкий металлический привкус. Потом мир вокруг поплыл. Пол ушел из-под ног, и он осел на колени, схватившись за голову. Сердце заколотилось с бешеной скоростью, в висках застучало. Ему показалось, что стены сдвигаются, было страшно, очень страшно. Но сквозь этот страх пробивалось что-то еще -странная, химическая отстраненность. Боль где-то там, далеко. Горе — за толстым стеклом. Осталась только одна, ясная цель. С другом поднялся на ватных ногах, пошатываясь. Веревка уже была перекинута через толстую трубу под потолком на кухне. Петля болталась на нужной высоте. Он приволок табуретку. Первый раз встал на нее, сунул голову в петлю. Руки плохо слушались. Он сделал рывок, пытаясь выбить опору из-под ног. Но тело, незнакомое с таким насилием над собой, среагировало инстинктивно. Он неловко рванулся, табуретка перевернулась, и он грохнулся на пол, больно ударившись плечом. Петля болезненно дернула его за шею, но не затянулась. Он лежал, хватая ртом воздух, сходя с ума от адской химической тревоги, смешанной с унижением. Даже это у него не получалось. Гнев придал сил. Ярость на себя, на мир, на эту несправедливость. Он поднялся, снова поставил табуретку. На этот раз его движения были более резкими, решительными. Наркотик давал ложное ощущение силы, убирая последние барьеры страха. встал на табуретку. Надел петлю на шею, поправил узел сзади. Глубоко вдохнул. И резко, изо всех сил, оттолкнул табуретку ногой. На этот раз все получилось. Первое, что он почувствовал — это дикое, разрывающее давление на шею. Хрящи хрустнули. Дыхание перекрылось мгновенно. В глазах потемнело, потом взорвались белые искры. Он попытался схватиться за веревку, но руки уже не слушались, лишь судорожно дергались вдоль тела. Сознание стало уплывать быстро. Не в черноту, а в яркие, хаотичные вспышки. Он увидел лёд. Увидел Отабека, стоящего у подъезда с сигаретой. Услышал его хриплый смех. «Юра… дурак…» « да, глаза у тебя другие » Пронеслось в голове Потом началась паника. Древний, животный инстинкт выживания, который не могла заглушить даже доза. Тело стало биться в конвульсиях, пытаясь найти опору, порвать петлю. Но было поздно. Последним ощущением стала не боль. А страшная, всепоглощающая пустота. И тишина. А потом ничего. Его нашли на утро, когда дед поднял панику, сеседка пошла проверять у беки, дверь была не заперта. Войдя внутрь, она увидела его. Тело все еще медленно раскачивалось на веревке в такт сквозняку из открытого окна. На полу валялась перевернутая табуретка и маленький, пустой кулек из фольги. И на его бледном, посиневшем лице застыла гримаса не боли, а бесконечного, леденящего недоумения. Тринадцать дней В разделяли две свежие могилы на одном и том же кладбище. Для Николая Плисецкого эти дни слились в один сплошной кошмар. Сначала —безумные поиски внука. Потом —звонок из морга. Еще одно опознание. Еще один гроб. На этот раз — маленький, слишком маленький для такого яркого и яростного мальчика. Похороны Юрия были тихими и страшно повторяющимися. Те же самые лица -тренер Яков, Лилия, пара знакомых, Юри катцуки Виктор Никифоров, соседи. Та же самая мрачная музыка. . Только гроб был другим. И горе -совсем другим, личным, выворачивающим душу наизнанку. Их похоронили рядом. Так решил Николай. Не из сентиментальности. Из жестокой, горькой правды. Они выбрали друг друга. И они выбрали этот конец, пусть хоть лежат рядом. А сам Николай стоял между двумя свежими холмиками земли, и его стальное, солдатское сердце разрывалось на части не от горя, а от ярости. Бессильной, всепоглощающей ненависти. Он смотрел на имя на соседнем кресте — «Отабек Алтын» и его пальцы сжимались в кулаки. «Это ты» бурилось у него в голове. «Это ты во всем виноват. Ты, гнида, приполз в его жизнь. Тянул его за собой вниз. Испортил его. И даже смертью своей не отпустил, забрал с собой.» Он не видел их любви. Не видел отчаянных попыток Отабека бороться, его скупой заботы. Он видел только результат — два гроба. И в одном лежал его мальчик. Его Юрочка. А в другом -тот, кто его погубил. Для Юрия же в последние секунды не было ни боли, ни страха. Сквозь химический туман и удушье ему померещился знакомый силуэт. Отабек. Он стоял и смотрел на него не с укором, а с той самой, редкой, скупой улыбкой. И протягивал руку. Это был единственный образ, который Юрий и хотел видеть. Единственное, ради чего он шагнул в пустоту. Но для Николая Плисецкого не было никакого утешения. Только два креста под холодным зимним небом. И тихая, неугасимая ненависть к тому, кто, как он считал, украл у него внука дважды -сначала при жизни, а потом и в смерти. Отабек Алтын 31.10.12.22.1998.2017 Юрий Плисецкий 01.03.01.03.2001.2018 Это история о том, как любовь может вспыхнуть даже в самом темном уголке мира, но не всегда способна победить окружающую жестокость и внутренних демонов. О том, что два одиночества нашли друг друга, но не смогли удержать.