Амбивалентная полярность

Прошло два месяца с тех пор, как Леви Аккерман прибыл на Землю. За это время он успел привыкнуть к морскому ветру, металлическому гулу егерей и запаху керосина, которым пропитывались утренние брифинги. Он не привыкал к людям — только к порядку. Но рядом с Лионой Сортео беспорядок почему-то не раздражал. Их беседы стали частью ежедневного ритуала базы — никто уже не удивлялся, что генерал и посол Парадиза исчезают в библиотеке, или что поздно вечером в штабе горит свет в кабинете, где они обсуждают не стратегию, а... всё остальное. Они сидели у окна, где закат окрашивал море в янтарь. На столе — два бокала с водой, стопка документов, и книга Камю, уже не новая — с загнутыми страницами. — Вы дочитали? — спросила Лиона, скользнув взглядом по обложке. — Да, — ответил Леви. — И не понял, зачем он вообще жил, если всё равно считал, что смысла нет. — В этом и смысл, — тихо усмехнулась она. — В том, что человек всё равно живёт, даже если не видит причин. — Странная философия. — Самая человеческая, — ответила она. — Вы ведь тоже живёте, хотя ваш мир постоянно рушится. Он задумался. — Я жил, потому что не умер. А не наоборот. Она чуть прищурилась. — И всё же вы нашли причину не умереть. — Возможно, — коротко бросил он. — А вы? Зачем живёте вы, генерал? — Из вредности, — ответила она после паузы. — Кто-то должен показывать, что женщины могут быть страшнее танков. Леви хмыкнул. — В этом сомнений нет. Ваши подчинённые, кажется, верят, что вы стальная ведьма. — Пусть верят, — она откинулась на спинку кресла. — Страх эффективнее уговоров. — Или просто удобнее, — заметил он. — Иногда одно и то же. Пауза. Тишина не давила — наоборот, казалась уместной. — Расскажите мне про ваш Парадиз, — сказала она, нарушая молчание. — Не про политику. Про вас. — Там нет ничего особенного, — отозвался он. — Маленький мир, ограниченный стенами и глупостью. — Глупость есть везде, — усмехнулась Лиона. — Даже здесь, среди титанов из стали. Он посмотрел на неё чуть пристальнее. — А вы сами? Где выросли? — В Италии. Море, жара, Сицилия. Половину детства провела в академии, вторую половину — доказывая, что не хуже мужчин. — И как успехи? — Судя по званию — неплохо, — усмехнулась она. — Звание — не показатель. — А у вас показатель — выживание? — В моём мире — да. Она замолчала, обдумывая его ответ. — Вы говорите, будто у вас ничего не осталось, кроме дисциплины. — Так и есть. — Тогда зачем вы всё ещё читаете Камю и слушаете мой бред про живопись? Он посмотрел в окно. — Наверное, потому что ваш бред звучит... спокойно. Она тихо рассмеялась. — Спокойствие — редкость на Земле. — И на Парадизе тоже. Вечером они спустились в ангар, где «Химера» стояла в полумраке, словно спящий бог. Лиона остановилась у массивной ноги егеря. — Когда я впервые села в кабину, — сказала она, — мне казалось, что я управляю силой. Потом поняла — я просто держусь на волоске от того, чтобы она не уничтожила меня. — Похоже на титанов, — заметил Леви. — Да? — Чем больше силы — тем больше шансов, что ты потеряешь себя. Она перевела взгляд на него. — А вы не теряли себя? — Терял. Но каждый раз приходилось собирать обратно. По кускам. — Вы умеете быть честным, — сказала она. — Я просто не вижу смысла лгать. В моём мире ложь часто стоила жизни. — У нас она стоит доверия. А это хуже. Позже, в её кабинете, они снова вернулись к книгам. На этот раз — Достоевский. — Почему он? — спросил Леви. — Потому что он пишет о людях, которые не могут спастись, — ответила Лиона. — И всё равно пытаются. — Звучит знакомо. — Вот именно. Она закрыла книгу, посмотрела на него прямо. — Леви... когда вы впервые убили титана, что вы почувствовали? Он не отвёл взгляда. — Ничего. — Совсем? — Только усталость. Потом злость. Потом... пустоту. — А потом? — Потом привык. Она тихо кивнула. — Похоже, это универсальная схема. На следующий день они обедали в офицерской столовой — впервые вместе, не в изоляции кабинета. Она смеялась, глядя, как он аккуратно раскладывает приборы, будто готовится к хирургической операции. — У вас обсессия к чистоте? — Нет. Просто грязь раздражает. — Тогда вы на Земле страдаете. — Я страдал и на Парадизе. Привычка. Она улыбнулась краешком губ. — Удивительно, как человек, выросший в подземном аду, может быть настолько упорядоченным. — Возможно, именно поэтому. Когда вокруг хаос, ты хотя бы можешь держать в чистоте нож. — Знаете, — сказала она, — вы могли бы преподавать психологию. — Только если студентов можно строить в шеренгу. — Можно, — рассмеялась она. — Хотя не уверена, что им это понравится. — Их мнение меня мало волнует. Он сказал это спокойно, без тени высокомерия. И именно это почему-то вызвало у неё уважение. С каждым днём разговоры становились длиннее. Иногда — серьёзные: о смысле войны, о цене мира, о том, как трудно остаться человеком. Иногда — почти лёгкие. — Вы правда не пробовали кофе с ликёром? — спросила Лиона однажды, протягивая кружку. — Я не пью сладкое. — Это не сладкое, это вдохновение. — Вдохновение — это сон, — буркнул он. — А у меня с этим проблемы. — Тогда, может, вы просто боитесь расслабиться? — А вы не боитесь? — Постоянно. Но я умею пить, даже когда страшно. Он усмехнулся. — Логика у вас, как у Ханджи. — Это комплимент или предупреждение? — Ещё не решил. Со временем персонал базы перестал обращать внимание, что генерал и посол проводят вечера в библиотеке, на пирсе, в ангаре. Все привыкли. Даже Микки, который сначала поддразнивал сестру, потом перестал — видимо, понял, что это не флирт. Это что-то иное. Это было взаимное понимание. Редкое и тихое. Однажды, ночью, когда база уже спала, они стояли на балконе над океаном. Луна отражалась в воде, ветер трепал волосы. — Вы скучаете по Парадизу? — Не знаю. Там остались призраки. Здесь — шум. Разницы немного. — А всё же? — Возможно, я останусь здесь, пока не закончу то, что начал. — И что вы начали? — Учиться жить, — сказал он просто. Она кивнула. — Тогда мы занимаемся одним делом. Тишина. Волны. Два человека, два мира, две вселенные боли — и одна странная, спокойная связь между ними. Ни дружба, ни любовь, ни долг. Просто — понимание.