Опиум народа

Дождлив был октябрь. Небольшую тихую деревню всколыхнуло шагающее утро. Шагало чётко, вымерено. Сотрясало землю, заставляя с ветвей слетать птиц и красную листву опадать. Люди выглядывали из окон, выходили во двор боязливо. Человек меньше полусотни: пехотная шинель, гимнастёрка и фрунзевка с малиновой звездой — они внушали страх местным, которых было в разы больше. Воздух накалился, нити вибрирующего напряжения растянулись между остановившимися напротив друг друга, точно провода ЛЭП, проведённой от Каширской до Москвы. Шаг вперёд сделал высокий юноша двадцати пяти лет, со скрытыми под фрунзевкой короткими рыжими волосами, в ещё летней гимнастёрке, с винтовкой за плечом. — Где ваш поп? — угрожающе спокойно спросил он, осматриваясь больше театрально, нежели по-настоящему кого-то выискивая. Люд переглядывался, шептался, жался друг к другу ближе. — Сколько пуль пустить, чтобы разум прояснился? — последовало грубое уточнение. Из толпы вышла высокая худощавая фигура, возникла, точно из ниоткуда. Мужчина-брюнет тридцати лет, одетый в чёрную рясу, тотчас привлёк внимание военного, по одеянию сделавшего вывод, что это и есть священнослужитель. Настоятель знал, зачем люди в гимнастёрках здесь, потому не задавал вопросов. Он думал, как встретить пришельцев, чтобы соблюсти вежливость, при этом не желать им здравия или доброго времени, и когда командир поравнялся с ним, остановившись точно напротив, коротко поклонился, произнеся: — Приветствую. — Так приветствуйте, — усмехнулся военный, — отдайте воинскую честь, приложив руку к головному убору. О, а где же ваш? Забыли? — поинтересовался он с наигранным беспокойством. — Я не воин. — Какое упущение! А впрочем, я не удивлён, — красноармеец взглянул исподлобья и заговорил угрожающе ласково. — Папуля, после Гражданской войны экономика страны разрушена, а дети Божьи массово голодают. Вы ведь отдадите всё, что имеете, чтобы помочь, не так ли? Всё то золото и камни, что украшают вашу церковь. — Меня зовут Стефано, господин, — за ровным голосом епископ скрыл дрожь от слишком пошлого публичного обращения. — Нет, вас зовут не так, папуля. Не примирившись, но лишь закрыв на надменный жест глаза, настоятель проговорил серьёзно и строго: — Голод — это ужасно. Но я не могу позволить вам варварски грабить храм, обитель Господа, пристанище для отчаявшихся и обделённых. — Ваши слова отдают душком контрреволюционной деятельности и антисоветской пропаганды, папуля. За такое пытают и подвергают репрессиям. Может, вы любитель мазохизма? — Как мне называть вас? Армеец не показал замешательства. — Сон Минги. — Минги, не пугайте прихожан, давайте поговорим об этом лично. — Поговорим? Лично? — он удивился. Гадкий смешок, донельзя знакомый, раздался позади — у слишком активного красноармейца были свои мысли на этот счёт, возможно, потому, что он знал чуть больше остальных. А возможно, не знал, и лишь занимался эксгибиционизмом собственных предпочтений, ведь о его связях ходило много слухов, в то время как краскома поймать с кем-либо было тяжело, а спросить прямо — даже под градусом — приравнивалось к простреленному колену. — Разве осталось что-то, что нам необходимо обсудить? Вы чего-то не поняли, папочка? — он обернулся на кучку во фрунзевках, оглядел небольшое поселение и собравшихся людей, решая: — Мы останемся на ночь. Товарищам прихожанам наверняка будет полезно поговорить с людьми логики и здравого смысла и послушать истории тех, кто — в отличие от их не высовывающих голову попов — творит великую Российскую Советскую Республику. — Социалистическую Федеративную, — ехидно добавил брюнет-военный, совсем молодой и глазами очень наглый, тот самый, что ранее отличился комментарием-смешком. — Товарищи, — протянул он, — кто приютит членов красной армии, защищающих социалистическое общество в опасности? Многие ведь захотят? Это будет честью, — он напоказ прошёлся вдоль толпы, рассматривая испуганные лица и усмехаясь. Краском почти что без интереса отнёсся к выходке, вероятно привыкший. — День мы проведём здесь, а вечером состоятся переговоры у вас, папуля. — У меня? — В ваших хоромах, — красноармеец глазами указал на церковь. — Не мои. Не хоромы. Я не думаю, что это лучшее место для переговоров, господин. Минги резко перевёл взгляд на священнослужителя, острый и мгновенно потемневший. Он рассматривал лицо: заглядывал в карие глаза, обращая внимание на пролёгшие под ними тени, на длинные ресницы, желая продраться в нутро, влезть, перекопать, разобрать под микроскопом каждый аспект этого человека. Военный с раздражением и вместе с тем почти что восторженным удивлением обнаружил, что священник вызывал в нём любопытные чувства. — Тонкий, бледный с синяками под глазами — спите мало, едите плохо? Всё время на молитвы за своих людей уходит? — Я ознакомлен с вашими изображениями священнослужителей на плакатах. Неужели, вы ожидали увидеть настолько карикатурного человека? — от военного веяло опасностью, агрессией; словно пороховая бочка — одна искра, и он взорвётся, уничтожая всё поблизости. Но настоятель чувствовал также, что армеец жаждал этой искры, жаждал уничтожить, но ещё больше — быть уничтоженным. Несмотря на это, священник не мог уступить ему перед прихожанами. — Я видел их до вас уже с несколько десятков.  — Я очередной, — спокойная констатация. — Мы поговорим там. — Минги, прошу вас. — Отчего вы так противитесь? Разве храм Божий не каждому открыт? Не хотите меня пускать? — Открыт для веры, а не богохульства. Вы богохульник. Красноармейцы заулюлюкали, самый активный из них, уже успевший выделиться, издал протяжное и многозначное «у-у-у». На мгновение им показалось, краском спустит это священнику с рук. Он спиной ощущал их взгляды, их нетерпение, их желание узнать, что он сделает. Он не мог простить, находясь в том же положении, что и его оппонент. Напряжение звоном разрезал шлепок. Не сильный, он был не физическим — психическим, не только священнику. Склонившись вперёд и вытянув шею, Минги тихо проговорил у уха: — Папочка, следующий удар будет прикладом, — и отстранился, сказав громче, — мы поговорим там. Вы согласны? Священник очаровательно улыбнулся: — Если разница лишь в состоянии моего лица… — В состоянии ваших прихожан. — Не согласен. Но я вас услышал, поговорим в храме. Но попрошу не появляться там до вечера, даже не приближаться. Минги оскалился: — Нет, не очередной. Интереснее, куда интереснее…  Ночь укрывала свои владения, укрывал их вместе с тем гость нежеланный страх. Стояла напряжённая тишина, деревня застыла в ожидании. Маленькая церковь расположилась почти в центре поселения, до вечера там никто не появлялся. И вечером. Краском пришёл ровно в десять часов ночи. Настоятель всё это время находился там, и не видели жители, чтобы он выходил. Эти сведения дошли до командира. — Думали, папуля Стефано? — произнёс он с презрением, но расслабленно. Дверь негромко ударилась, оставляя сырость и свежесть ночного воздуха позади, кутая в аромат ладана и тепло тающих свеч. — Это ведь даже не ваше имя. Оно наглая ложь, обесценивание имени, данного родившей вас женщиной, таким же лгуном, как вы. — Вы беспокоитесь о моей матери? — священник, стоявший у иконы в центре, обернулся, в его глазах играли утомлённые смешинки. Минги шумно вдохнул и сделал несколько вымеренных и тяжёлых шагов вперёд. — Священство и традиции православной церкви — это старая модель государственного устройства и системы ценностей, требующая уничтожения, — чётко проговорил он. — Ради того, чтобы создать новую религию коммунизма и идолами сделать своих вождей? — мягко уточнил священник. — Вы говорите красиво. Не военным должны были стать — не окончили филологического? — Семинарии. Священник дёрнулся, словно в резкой короткой судороге. Эта тишина длилась дольше. Тяжким грузом она повисла в церквушке, всё сильнее оседая на плечи. — На колени, папочка. Хорошенько помолитесь за свою жизнь сейчас. — Мне нет нужны, я не стану молиться за себя. — Тогда помолитесь за меня. За мой рассудок, ибо жизнь ваша в моих руках и вы в моих руках. — Вам нравится эта мысль. Но она ложная, — невозмутимо пояснил священник, — не вы подвесили нить, не вам её и обрезать. Моя жизнь у Господа. Вам ли не знать? Красноармеец скривился: — Отвратительно. Он делал неспешные шаги, подбирался медленно, твёрдо. Знал, что вопрос времени — сломленная воля. О, он её сломит, он сделает это с удовольствием. — Мы здесь, чтобы поговорить, — священник сделал шаг назад. Минги привычно ощущал вкус чужого страха на языке, власть, текущую по венам вместо крови и тяжелеющую в паху. Он был голоден. Расстояние, присваивающее чужой выдох. Взгляд, прижимающий к полу, низкий голос: — Начинайте. Молиться. Настоятель повернулся спиной и обратился к иконе, склонился к ней, задумчиво рассматривая черты лица святой. Он не знал, должен ли был читать. — Вам нужно время, чтобы вспомнить начало? Переволновались? Священник проглотил насмешку. Он опустился на пол, сложил руки в молебном жесте у груди и прикрыл глаза. Вслух не произнёс. — Пострадайте, отец, стерпите. На том свете вам выдадут кусок чёрствой жалости и напоят стаканом сочувствия. Этого вам должно вполне хватить, при жизни вы и меньшим готовы обходиться. Пальцы обвили шею, надавили под подбородком, требуя запрокинуть голову. — Откройте глаза, взгляните в мои, взгляните на меня, — священник повиновался, и тогда революционер отчеканил, — не существует лучшей загробной жизни, папуля. Мы все проживём в среднем не более семидесяти лет, в большинстве своём жалких, и будем гнить в земле. Чернота и ничто — вот, что после смерти. А вы предлагаете людям дешёвое оправдание для всего их эксплуататорского существования, — Минги стоял позади, склонившись ближе к краснеющему лицу, держал крепко, двинуться не позволяя. — А вы убиваете тех, у кого иное от вас мнение, насильно насаждая свою веру, — прошептал священник, взгляд его постепенно мутнел. — Мне известно о деяниях красной армии в городе Шуя. — Известно ли вам также имя «Иван Кочуров»? У вас будет возможность познакомиться с ним получше в самое ближайшее время, — ладони скользнули по коже — одна легла поперёк шеи, вторая потянула волосы. — Это не тот разговор, который нам нужен, прошу… — Просите, — с нажимом проговорил красноармеец, не дав закончить фразу, и усилил хватку. — Раки с мощами святых уже были вскрыты, и на фото запечатлены доказательства их тленности. Они разлагаются, как и все остальные, как будем мы с вами. Вы ведь не считали себя тем святым, тело которого сохранится, папочка? — Нет, — Стефано собрал все силы, чтобы ответить. Надломленно — это забавляло Минги всё больше. — Я бы посмотрел, как будет гнить ваше тело, — шептал он почти что в губы, — прострелил бы вам голову и забрал себе, наблюдая за разложением бархата кожи, колдовских глаз, сердца. — Вы находите смерть красивой? — Неизбежной. — Зачем вы пришли сейчас? — Откажитесь от религии. Откажитесь от христианства, и я не выпущу пулю вам в лоб. Священник отвёл взгляд, не продолжая разговора. Рука дрогнула от желания убрать чужую со своей шеи, чтобы вдохнуть. Но он знал, что силой не превзойдёт. Прикрыл слезящиеся глаза, тяжело сглатывая. — Отчего же вы молчите, папочка? Я же знаю, что вам страшно, что вам неприятно, больно. Никому не хочется, чтобы его мозги вылетели из их положенного места и растеклись по стенам. Или вас захватывает такая перспектива? Вы такой холодный, папочка, такой непреклонный. Тихон вот признался, что находился под тлетворным влиянием антисовета. Давление на горло прошло, вместе с тем рука в волосах сжалась сильнее, Минги дёрнул на себя, тряхнул и потащил по деревянному полу к иконостасу. Бросил на ступень, ударяя о её угол головой, и снял с плеча винтовку, вжимая ствол в подбородок. Но даже тогда ответом стало негромкое: — Тихон призывал к здравомыслию и был против пролития крови в Гражданской войне. Он предан своему служению и старается сохранить равновесие между новым и старым укладом, чтобы спасти религию, — покрасневшие глаза стали влажными, из тёмных волос к уху потекла кровь. Минги смотрел в широкие зрачки озверевше-заворожённо, желание скурпулёзно рассмотреть священное нутро, разобрать по кусочкам до тошноты возникло вновь. Священник не пытался подняться, полулёжа и исподлобья отвечая на взгляд не менее уверенным. — Пёс. Овчарка без тормозов, которой нужен хозяин с тяжёлым кожаным ремнём. Кадык командира дрогнул, он развернул ружьё и прикладом ударил в подбородок, разбивая нижнюю губу. — Среди вас ведь одни крысы, «священники-обновленцы»! Присоединитесь к ним, отвернитесь от патриарха и останетесь живы.  Юнхо слабо улыбнулся, обнажая красные зубы. — Есть в ваших словах что-то ещё, я не прав? Минги присел, его пальцы задрожали у приоткрытых губ. Противиться было всё сложнее. Он провёл двумя пальцами по зубам, коснулся языка и протолкнул их глубже к глотке, неотрывно наблюдая, поглощая священника взглядом. Горло сжалось. — Какой чувствительный. Минги поднёс пальцы к лицу, рассматривая. Юнхо казалась, он сейчас передумает. Отпрянет. Но тот небрежно слизал с них слюну и кровь, давая раскрыться опиумом на языке. Тогда настоятель понял, что сегодня уйти ему не удастся. — Что же это «что-то», папочка? — командир улыбался от сдерживаемых смеха и восторга, не мог поверить тому, что слышит. — Вы устали быть волком. Вам нужен пастух. — Боже… — красноармеец выдохнул в губы и впился, раздирая, кусая свежую рану. Толкнулся языком глубоко в рот, запрещая отстраниться, вдохнуть. Его одолевало желание сожрать священника, до последней косточки обглодать всего. Он пришёл за этим. — Будет по-другому. Вы кончите, и я не прострелю вам голову. Он поднял Юнхо за талию и уволок за собой к столу у левой стены храма, не выпуская из поцелуя. Затушил почти все свечи, на нём поставленные, и опрокинул их на пол. Почти все. Протянул руки к рясе, но был перехвачен. Осторожно. Властно. — Свечи здесь ставятся за упокой. Минги всмотрелся в спокойное лицо, серьёзное, немного нахмуренное. Тихо рассмеялся, отпуская. — Снимите рясу сами. Так, словно вы этого хотите. Юнхо замер. Он смотрел на Минги. — Вы этого хотите. И этот взгляд пугал Минги, он хотел взять над тем, что в нём крылось, верх, ощутить, что этот проницательный ум мужчины в его руках и он может его контролировать, может использовать в своих целях. Не быть преданным. Пальцы скользнули по тёмной ткани. Священник расстегнул рясу и снял, не глядя на командира, аккуратно опустил её на пол. — Как вас зовут? Оставив вопрос в тишине на несколько секунд, он всё же сказал:  — Юнхо. — Вы такой прекрасный, отец Юнхо. И когда соглашаетесь на правила игры, и когда против. — Вас трясёт. Это холод или нетерпение? — в голосе слышалась усталость. Минги поцеловал в шею, покрывая отметины от рук. Погладил поясницу и опустился к ягодицам, смял сквозь подрясник. Мысль о том, что он лапал священника, как проститутку, должна была вызвать отвращение — он не пользовался услугами желтобилетных девиц — потому что они не сопротивлялись. Вместо этого член дёрнулся, и Минги прижался телом почти до боли. — Папочка Юнхо, вам нравились мужчины? — Да. — Вы спали с ними? Священник оставил вопрос без ответа. Военный усмехнулся и облизал мочку уха, продолжив усыпать шею поцелуями, бёдрами подталкивая сесть на канун. Ощутил сопротивление. На несколько секунд — затем Юнхо поддался. От этого сердце зашлось в тревожно-радостном ритме. — Папочка Юнхо, я хочу вам угодить. — Уверены, что справитесь? — его взгляд оставался печальным. Всё время до прихода Минги священник утопал в мыслях о том, что может сделать, чтобы защитить мирян, прихожан и храм, о том, насколько далеко может зайти и будет ли иметь право оставаться настоятелем, если его действия, пускай и принесут положительный результат, но пойдут вразрез с уставами священного писания. «Мужеложец, — он прикрыл глаза, позволяя снять с себя подрясник. — На кануне. Ужасно. Я ужасен». Взглянул на свои разведённые ноги, на военного между них, ощутил поцелуи и укусы на бёдрах. — Минги, вы все уйдёте, если я займусь с вами любовью? Оставите моих прихожан? — Любовью, не грехопадением? — Минги знал, что не услышит ответа. Продолжил. — У меня могут возникнуть из-за этого проблемы. — Минги, сделайте это для меня. Пожалуйста, — священник положил ладонь на скулу и аккуратно притянул к себе, утягивая в нежный долгий поцелуй. Коленями обхватил талию, погружая в своё пространство, в свою сладость, позволяя в ней находиться и брать, что нравится, брать до конца, и у командира не осталось вариантов, кроме как пообещать: — Я сделаю для вас всё, на что буду способен. Я сделаю больше. Он поцелуями осы́пал живот, мешая с укусами, и опустился вниз, всей поверхностью языка прошёлся меж ягодиц вверх, обхватил губами. — Господин военный… что вы делаете? Минги не позволил свести ноги, опустился на колени и обнял за бёдра, устраивая лицо между них. — Ублажаю своего папочку. Разве не видно? — Вашей горячей крови не хватает выдержки и рассудка, — священник заставлял себя опустить взгляд ниже собственного обнажённого живота. — Я готов закончить переговоры в вашу пользу, разве для вас моё отсутствие рассудка не преимущество? Вы об этом тогда молча помолились?Я могу быть вашей большой собакой, папочка, я могу драть глотки всем, кто вас обидит, и приносить вам их головы. Вы можете только сказать. Он приподнял мягкий член и прошёлся по длине несколько раз. Вобрал половину и повёл языком внутри рта, описывая рельеф и в удовольствии ощущая, как тело реагирует, прямо во рту становится напряжённее, твёрже. Юнхо хмурился, поджимал губы, когда собственное дыхание становилось тяжелее. — Посмотрите на меня. Вам нравится? — военный потёрся щекой о полувозбуждённую плоть, оставил маленький, почти невинный поцелуй и опустился меж ягодиц. Язык повёл по кольцу и толкнулся внутрь, погружаясь неглубоко и тут же выходя. Ещё раз, и ещё. Дразня. Внизу живота завязался болезненно приятный узел, и с уст священника сорвался первый короткий стон. Раздосадованный своей реакцией и разочарованный в своей выдержке, он ответил, словно исповедуясь: — Да, нравится. «Жар в теле — я словно в аду. Но мне приятно до чёртиков. Господь, смогу ли я когда-то искупить сегодняшний грех? Получу ли когда-нибудь твоё благое прощение за то, что собираюсь сделать? Я бы себя не простил. Кажется, сегодня я паду так сильно, что больше не буду тем настоятелем Стефано…» Нога скользнула с кануна, кончики пальцев, едва касаясь, провели по гимнастёрке вниз, и священник поставил стопу на возбуждённого военного. — Кого вы сможете убить для меня, Минги? Не священников ведь. Убьёте своего? — носком он надавил сильнее, смял ткань брюк пальцами, чувствуя под ней движение. Минги хрипло простонал, упираясь лбом в обнажённое колено совершенно подавленный, поражённый. — Не слишком ли кровожадно, как для священнослужителя? — На одного меньше вас — и на десяток больше спасённых жизней христиан. — Впечатляюще… — военный шумно, рвано вдохнул воздух вместе с запахом кожи и сглотнул, прикрыв глаза. — Кого вы хотите? — Того, кто отдаёт вам приказы. — Вы хотите моей смерти. — Нет, его. Носком Юнхо погладил от паха вверх, задирая гимнастёрку и обнажая часть подтянутого, со слишком хорошим рельефом живота. — В следующий раз я приду с его головой. — Без неё не возвращайтесь ко мне, — он склонился, целуя с нажимом, страстью, не позволяя протрезветь и добавляя дозу одурманивающего яда. — Разденьтесь. И пока Минги снимал одежду, Юнхо дотронулся до своего подбородка: — Вы оставили мне синяк, да? На виске от ступеньки его видно не будет, но скрыть этот будет сложно. — Скажете, что неудачно упали. — Скажу. Юнхо вытянул шею: — А как быть с этим? — Я вас ловил, когда вы падали. — Плохо ловили, раз всё-таки упал. — Стыд мне. — Вы поплатитесь, — Юнхо осмотрел обнажённого юношу: накаченные широкие плечи, рельефный торс, крепкие бёдра и яркое возбуждение. Он не привык, чтобы его хотели — так сильно, не скрывая, без стыда. — Красивый. Шрамов на вас мало. Шрамы красят мужчину. Ах, но вы не мужчина, вы юноша… — прошептал он, сомкнув ладонь на члене, и несколько раз, пробуя, провёл вверх и вниз. — Ведомый эмоциями, на поводу у своей жажды, — свободная рука подхватила одну из оставшихся на кануне свечей, поднесла к телу. Глаза ловили каждое движение: горячую каплю на плече, следующую — на груди; обжигающий воск на розоватой коже, тонкую струйку, задевающую сосок. Минги зашипел сквозь стиснутые зубы и пальцами впился в бёдра священника. — Похвально. Хотите доказать мне, что уже мужчина? Но разве не вы звали меня «папочкой»? — он повёл по члену, наклонил к себе и обхватил крепче с нижней стороны. Пустил каплю. Болезненное мычание, запрокинутая голова и зажмуренные глаза — Минги не вырвался. — Здесь стояли свечи за упокой, господин военный. Вы совершили акт вандализма, богохульство, насмехательство. Две капли на чувствительную плоть, почти что рык боли. — Маленький военный, глупый невежественный мальчишка. Такой наивный, — словам в ритм двигалась ладонь, — влажный, моя рука уже испачкана вами, о чём таком вы думаете? Капля воска внизу живота, от пупка к паху, капля на косточке бедра — он увлекался. — Ваш Бог всё простит. — Простит. Я не прощу. — Тогда пускай мои органы жжёт так же, как души тех, кого я осквернил, — командир взял руку со свечой в свою, поднёс к солнечному сплетению и впился в губы, хватая кровь с разбитой. Груди коснулось тепло, но, стремительно нарастая, почти сразу переросло в болезненный жар. Температура в тысячу градусов, но нутру стало вдруг невероятно холодно. Тяжело стало сделать вдох, запахло палёной кожей. Юнхо отстранился первым, убирая руку от груди Минги, на которой быстро розовел след. — Будем считать, вы отметили свою суку, Юнхо, — он вновь опустился на колени. — Испытав ваш гнев, я получил право довести вас до оргазма? — Рискните, щеночек.

***

В коридоре было темно, и множество закрытых дверей прятали свои тайны. Одну из них кому-то очень хотелось вытрясти. — Куда, по твоему мнению, он мог направиться? Молодой и язвительный армеец наигранно наивно усмехнулся. — С чего бы мне знать? — Ты глаза и уши, слишком любопытные. Но ты также слишком активный язык, можешь создавать проблемы, от таких избавляются. Если ты будешь бесполезен, в один день я разрешу твоим сослуживцам перерезать тебе глотку, Уён. — И кто же тогда позаботится о вашей беспокойной душе, господин Чхве? — он опёрся о стол, переплёл пальцы, укладывая на них подбородок, лениво. — Тем более, я отчего-то не припомню, чтобы слышал от вас жалобы на мой очень активный язык. Кажется, я мог предположить, что он вам нравится. — Гадёныш. — Я правда не знаю, куда соскочил Минги, серьёзный господин. Может, в Бога уверовал и решил встать на путь искупления? — Голова нашего с ним наставника, почти что отца, — жертвоприношение Богу, я так понимаю? — Может, он нашёл себе другого папочку?..

***

Расцветала ночь беззвёздная, небо, укутанное облаками. Шаги вымеренные, неспешные. Одиночные. Открытая без стука дверь — у него было предчувствие. — О… щеночек откусил голову вожаку. Кажется, теперь мне его щеночком называть никак нельзя. — Где поставите? — На заднем дворе, под яблоней. Она пригрустила последнее время, возможно, удобрение земле поможет. Оставьте там, сами зайдите, тщательно вымойте руки после охоты. Молча военный выполнил указания, и когда остановился у раковины, священник встал позади, наблюдая за хмурыми бровями и задумчивым взглядом через небольшое овальное зеркало. — Он был вам близок? — Какой ответ вам будет приятнее? Ваша нижняя губа почти зажила. — Возможно, рубец останется. — Шрамы красят мужчину, — усмехнулся Минги. — Покажите мне свой. За шинелью и будёновкой на спинку стула легла гимнастёрка. — Звените орденами. — Заберите, какие нравятся. Составьте свою коллекцию. — Место собаки у ног хозяина. Военный замер лишь на несколько секунд. Смирно опустился на колени. О, прошло время с тех пор, когда он стоял так в последний раз тогда, с Юнхо. Жар воспоминаний колыхнул разум, заставляя тяжело сглотнуть. — Большой, агрессивный, послушно выполняющий команды. Цербер. Где ваши головы? — металлический голос вырвал из мёдом тянущихся мыслей. — Одна у вас на заднем дворе под яблоней, вторая будет вашего близкого человека. Настоятель резко выдохнул: — Ах, ну конечно… Цербер хранил оба мира друг от друга, — быстро проговорил он, а затем более чётко продолжил, — не моих прихожан, Минги. Иначе цербер станет стерильный, — стопа изящно и с нажимом опустилась на пах, рука подхватила со стола подготовленный заранее, сложенный вдвое кожаный ремень. — У меня есть ещё вишнёвое дерево… Материал чуть бугристый, тёплый, вверх по шее в обманчивой нежности — первый удар по ней же, второй — по груди, по розовому шраму.  Вплотную затянулся ремень, и пока под ним выступали напряжённые мышцы, военный смотрел снизу вверх совершенно очарованный — если Господь существует, то к Минги он невероятно милостив этой ночью, даже если на утро пули собственной пехоты проделают в нём кружевной узор. — Совершим акт любви?