Часть 5
24 ноября 2025 г., 18:35
***
Уже почти месяц Минхо жил с Джисоном, как одна семья. Однако они обитали в доме родственников Джисона, а это означало — жить по их правилам. После рождения Чонина всё стало, с одной стороны, проще, а с другой — вернулся страх, что может случиться вторая беременность. Стоило им только немного затихнуть в комнате, как тут же кто-нибудь заглядывал: предложить перекус, чаю или сменить пелёнки. Раньше действовало строгое правило — дверь в спальню должна быть открыта, если они находились в комнате Джисона. Хотя они уже были женаты, каждую нежность приходилось будто вырывать у обстоятельств. Дом был старый и не слишком большой, а потому звук проходил сквозь стены легко. Как-то они попытались уединиться в ванной, но их «обломали» — вроде бы случайно, но возможно, это был тонкий расчёт. Минхо понимал: всё это — защита Джисона от хищного альфы, который уже однажды испортил ему юность. Каждое прикосновение к нему, каждый чуть затянувшийся взгляд приходилось прятать, будто это нечто постыдное. Иногда ночью, когда Чонин, наконец, засыпал, а Джисон лежал, уткнувшись носом в его плечо, Минхо смотрел в потолок и думал: вот оно — наше счастье.***
Джисон наворачивал круги по детской площадке в ожидании Феликса и, как только тот появился, тут же кинулся к нему: — Спасай! — Что случилось? Джисон покраснел, побледнел, а потом, с горящими ушами, выложил всё: про родных, что волнуются, про неудачные попытки близости, и даже про то, как, заикаясь, пошёл покупать презервативы. — Замечательно, но что ты от меня хочешь? — Феликс внимательно на него посмотрел. — Можешь посидеть с Чонином пару часов? Пожааааалуйста. Через пару недель Минхо уедет, и тогда у нас получится только после окончания его семестра. Это ещё четыре месяца. Последний раз был в день свадьбы… — Ого. Тяжело, когда даже дома ты сам себе не хозяин, — Феликс смотрел без осуждения. — Я бы не просил... — Понимаю. Слушай, завози его ко мне, я присмотрю. — Правда? — Только пообещай, что позаботишься о себе. — Ты лучший! — Всю неделю покупаешь мне какао, — Феликс смотрел на него серьёзно. В условленный день Минхо сказал, что уходит на работу, а Джисон — что пойдёт гулять в парк. Они вышли с разницей в полчаса — для достоверности. Никакой особой одежды, причёсок — всё было просто. На самом деле их путь лежал к дому Феликса и Чана: там они оставили Чонина на попечение «дяди» и сели в такси. Каждая минута была на счету. Рука Минхо согревала коленку Джисона. Тот зачем-то вырядился в рваные джинсы, несмотря на холод. Закадровый голос: Обратный отсчёт пошёл. Минхо забронировал номер в ближайшем отеле — это оказался безликий бизнес-отель для командировочных. Маленькая комната без шкафа, две узкие кровати и тумбочка посередине. Но для Минхо и Джисона это был номер люкс — они были вдвоём, и дверь запиралась. Этого хватало. Джисон стоит перед ним — почти ничего не говоря, в этой унылой комнате с узкими кроватями и серыми стенами. Но в глазах Минхо этот номер становится самым прекрасным и самым уютным местом на свете. Свет из окна скользит по коже — медовой, полупрозрачной, как персик на утреннем солнце. Волосы растрёпаны, чуть вьются, пахнут чем-то тёплым и домашним — как подушка, в которую утыкаешься после долгой дороги. Прикушенная губа делает его не взрослым, не «омегой», а мальчиком, которого хочется защитить… и не отводить взгляд. Джисон смущён, но не прячется. В нём есть что-то безоружное и честное — словно он стоит на краю и не делает ни шага назад. Минхо замечает, как дрожат пальцы, как Джисон старается казаться собранным. И от этого сам начинает дрожать. «Вот он, — думает Минхо. — Мой безумный, упрямый, настоящий». В его взгляде — не просто страсть, а почти благоговение. Почти страх — перед тем, что этот человек выбрал его. И впервые Минхо понимает: перед ним не просто тот, кого он хотел. Перед ним — тот, ради кого он хочет стать достойным. Джисон подтянул худи, обнажив живот. Кожа всё ещё хранила память о беременности — тонкий красноватый шрам. Он смотрел на Минхо с вызовом и неуверенностью: — Хо, может, мы уже начнём? Время идёт, а ты просто пялишься. Минхо не ответил. Он просто шагнул вперед, и его руки скользнули по узкой талии Джисона, крепко удерживая, почти прижимая к себе. Он опустил голову и коснулся его лба своим. Закрыл глаза. Ладонь, лежащая на шее Джисона, была теплой и тяжелой, как якорь. Минхо вдыхал знакомый запах — детский шампунь, молоко и что-то неуловимо его, Сони. И от этого взгляд становился мягче, теряя паническую остроту. Пальцы Минхо медленно гладили волосы на его затылке, успокаивая их обоих. Джисон замер, и его собственное дыхание выровнялось. Он кивнул, почти незаметно, разрешая. Разрешая просто быть. Минхо задержался рядом молча, касаясь носом его щеки, впитывая ее тепло. Потом, без слов, он прижал его ближе, и в этом объятии не было страсти — была необходимость. Нежность, как глоток воздуха после долгого удушья. Они стояли так, в тишине уродливого номера, и два украденных часа на счастье. Джисон скользнул мягко, осторожно, дразня лёгкими прикосновениями. Минхо выдохнул коротко, сбивчиво, его плечи дрожали от ожидания. Минхо вжимался ближе, не решаясь говорить, пока Джисон шептал почти неслышно — слова любви и нежности, смешанные с дыханием. Взгляд Джисона искал одобрения, губы приоткрыты, будто просили о чём-то большем, чем просто прикосновения. Дыхание сбивалось на выдохе, когда он тихо потянулся за рукой Минхо. Его пальцы цепко ухватились за ткань кофты, словно боялись, что всё это исчезнет. Внезапно Минхо замер, его тело напряглось. «Стой... Презервативы», — выдохнул он, и в голосе прозвучала знакомая, горькая паника. Тень прошлой ошибки на мгновение затемнила его взгляд. Но Джисон лишь нежно прикоснулся губами к его виску. — В кармане куртки. И в сумке целый пакет — Феликс дал. В этот раз мы не забудем. Облегчение волной прокатилось по телу Минхо. Он потянулся к куртке, не выпуская Джисона из объятий. Шуршание фольги в тишине комнаты звучало громче любого признания — это был звук их взросления, звук выученного урока. Поцелуи спускались по шее, вниз к груди, а пальцы Минхо проходили по рёбрам, животу, талии, будто заново открывая каждую линию. Язык искал ответ, а рука на затылке удерживала, не давая отступить. Одна рука утонула в шёлковых волосах, прижимая Джисона непозволительно тесно, так, чтобы Минхо чувствовал все изгибы его тела — каждый изгиб, каждую дрожь. Джисон целовал его только в шею, оставляя влажные следы на коже, и Минхо довольно фыркал, звук смеха и наслаждения, вырывающийся против воли. Вошёл медленно, будто проверяя, и тело Джисона откликнулось сразу — горячее, податливое, готовое. Движения становились ритмом, общим дыханием, пока кульминация не накрыла дрожью, не заставила их замереть, выдохнуть одновременно. Дрожь прошла волной, а ладонь Минхо всё ещё лежала на груди Джисона, чувствуя, как бьётся сердце. Запах их близости остался в воздухе, густой и сладкий. Тихий смех вырвался после — счастливый, беззаботный, какого не было давно. И он не отпускал. Не сейчас. Не когда мир за дверью этой уродливой комнаты наконец перестал существовать. — Сон-и, мне кажется, я понял. Мне нужно больше работать. Нам нужна няня. Хотя бы иногда, — Минхо тёрся носом о шею Джисона. Он хотел сказать: «Я скучаю по тебе не только как по родителю, но и как к партнёру», но произнёс то, что произнёс. — Молчи. Мне сейчас хорошо, и я не хочу говорить, — Джисон довольно фыркнул. — Давай полежим ещё минут пятнадцать, тогда успеем на второй заход и даже в душ. Закадровый голос: Минхо думал: вот переспим — и всё станет как надо. Взрослые же так делают, правда? Хочешь научиться плавать — надо нырнуть. Только никто не сказал, что вода может быть ледяной. Теперь он знал: Плавать учишься не тогда, когда прыгаешь, а тогда, когда кто-то держит тебя на поверхности, пока ты судорожно хватаешь воздух и боишься снова уйти под воду. В тот раз они не тонули. Они были уставшими, ранимыми, заблудившимися. Но в этой слабости и в этой неидеальности что-то начало прорастать. Не то хрупкое, стыдливое, что нужно прятать под одеялом. А настоящее. Как росток сквозь асфальт. Тёплая ладонь, дыхание в затылок, случайное «не уходи» — и в этом больше любви, чем в громких признаниях. Они привыкали к виду обнаженного тела друг друга. После, лёжа рядом, с сердцем, ещё гулко стучащим в груди, Минхо смотрел в потолок. Они с Джисоном не говорили — не потому, что нечего было сказать, а потому, что всё важное уже случилось. Он подумал, что, может быть, счастье не в том, чтобы всё получилось «правильно» или «вовремя». Счастье — это когда ты смотришь на человека рядом и знаешь: ты бы выбрал его даже тогда, когда не понимаешь, как дальше жить. Минхо сжал пальцы Джисона — просто чтобы напомнить себе: он здесь, рядом. Пока — этого хватало.***
Они шли по зимнему городу, держа друг друга за руки — не спрятано, не украдкой, как раньше, а открыто, будто наконец позволили себе быть. Снег медленно ложился на капюшоны и ресницы, трещал под подошвами, и каждый шаг отдавался теплом в груди. Джисон смеялся, что пальцы мёрзнут, а Минхо всё равно не отпускал — сжимал крепче, будто боялся, что если ослабит хватку, всё исчезнет. Они останавливались в переулках, где казалось, что их никто не видит, и целовались, как в кино — глупо, счастливо, с закрытыми глазами, не замечая ни прохожих, ни проезжающих машин. Минхо посмотрел на Джисона, и ему казалось, что город исчез. Он хотел остановить время. Хотя бы на чуть-чуть. Хотя бы до того момента, когда снова придется быть взрослыми. Но всё оборвалось в одно мгновение — короткий звонок, сообщение, и вдруг всё изменилось. Чонин проснулся раньше, плачет. Требует родителей. И вот уже их шаги становятся быстрее. За одно утро они прошли путь от беззаботных подростков до родителей. Но рука в руке осталась. Даже когда сердце сжалось, даже когда снова пришлось быть взрослыми — они всё ещё держались друг за друга. И, может, в этом была любовь. Настоящая. Не только в поцелуях, но и в том, чтобы не отпустить, когда стало страшно.***
Если вы хотите поблагодарить и поддержать автора — поставьте оценку, оставьте отзыв, автору будет приятно))
