Чайные пятна на карте времени...

Чайник взвыл - звук рваный, наглый. Таррант дёрнулся, как от удара током. Его пальцы, вцепившиеся в ткань её платья, разжались. Он отшатнулся, наткнувшись бедром на стол. Чашки звякнули, жалобно. — Чай, — выпалил он, вертя головой. — Да. Чай. Иначе день… день сложится в гармошку. Будем прыгать по складкам. Вверх-вниз. Ни к черту. Он рванулся к плите, заслонив чайник спиной. Стоял так, дыша неровно, сгорбившись. Алиса не двигалась. Слова сейчас были бы как хлопок в ладоши - он подпрыгнул бы к потолку от неожиданности. Она давала ему время. Время собрать осколки себя хоть во что-то, хоть в колченогую, временную форму. Мастерская была его черепной коробкой нараспашку. На длинном столе - взрыв, застывший в воздухе: ленты, перья, пружинки, шляпы-недоделки. Это не был беспорядок. Это была мысль, пойманная на полпути и так и оставшаяся висеть. А вот маленький столик у окна… там стояли три чашки. Ровно три. В безупречном треугольнике. Рядом - одна вилка, воткнутая ручкой в дерево. Он возился у плиты. Движения рваные, дерганые. Насыпал заварки. Задумался. Вытряхнул половину обратно в банку. Потом схватил крошечную баночку и швырнул оттуда в чайничек щепоть чего-то сизого, то ли сушёную ромашку или мелиссу, то ли несколько зёрнышек кардамона, а может вовсе щепотка гвоздики — Для горечи, — бросил он через плечо. Голос был надтреснутый, но пытался нащупать знакомую нить. — Сладость обманывает. Липнет. Шепчет глупости, а потом — бац! — и её нет. Одна липкость на зубах. Он повернулся, поднося две чашки. Его взгляд скакал — с её руки на окно, с окна на дверную щель. Поставил перед ней ту, что с отколотым краем. Алиса взяла чашку. Тепло просочилось в кожу. Она сделала глоток. На вкус… как чай. С лёгкой, странной ноткой, описать которую сходу невероятно сложно. Она поставила чашку на стол. Звук — чёткий, твёрдый, деревянный. Он вздрогнул. — Я не призрак,не игнорируй мое присутствие - сказала она. Без мягкости.. — И чашки — это просто чашки. Глина и обжиг. А мы с тобой — просто люди. Очень уставшие. Тиканье часов в углу, на полках, в ящиках стало вдруг оглушительным. Каждое — отдельный, чёткий удар по тишине. Он не ответил. Глаза его, бегавшие по комнате, наконец устали. Остановились где-то на уровне её колен. Он опустился на стул. Тяжко, будто кости налились свинцом. Потер лицо ладонью, оставив красные полосы на бледной коже. — С тобой… — начал он и замолчал. Потом выдохнул, и из груди вырвался сдавленный, скрипучий звук. — Я разучился. С людьми. Они тут… не задерживаются. Уходят. Это, знаешь ли, весьма закономерно. Как то, что чай остывает. Он сказал это ровно. Без дрожи в голосе. Без театра. Просто констатация устава, выученного наизусть. Это было страшнее любой его шутовской паники. Алиса встала. Не сказав ни слова, подошла к плите. Взяла чайник - тот самый, тяжёлый, потертый. На ощупь он был уже почти тёплым. Она напрямую, без спроса, долила кипятку в его почти полную чашку. Пар клубился, влажный и резкий. — Значит, нужно делать то, что не забывается, — сказала она, возвращаясь на своё место. Голос был тихим, но в нём не было сомнения. — Пить чай, пока он горячий. Чинить сломанное. Говорить, даже если слова кажутся глупыми. Я останусь. До тех пор, пока… Он поднял на неё взгляд. В его глазах не было безумия. Там была голая, незащищённая надежда, такая хрупкая, что, казалось, разобьётся от звука. — …пока не перестану видеть в тебе призрак? — прошептал он. Голос сорвался на полуслове. — …пока ты сам не поверишь, что я настоящая. Он медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, протянул руку к чашке. Пальцы его дрожали. Они обхватили грубую глину, впитывая жар. Он не пил. Просто держал. Смотрел на пар, поднимающийся тонкой струйкой. На что-то простое. Реальное. Осязаемое. — Он… остынет, — глухо произнёс он, как будто это был приговор. — Тогда выпей быстрее. Молчание повисло между ними, но теперь оно было другого качества. Не пустое, а наполненное. В углу его рта дёрнулась мышца. Это не было улыбкой. Это было началом Он поднёс чашку к губам. Сделал маленький, осторожный глоток. Потом ещё один. Поставил чашку. Уже твёрже. — Маятник, — вдруг сказал он, глядя куда-то поверх её плеча. — Тот, что в углу… у него сбился ход.. Нужно… поправить. Алиса кивнула. Она поняла. Это не было про часы. —Завтра, — сказала она. —Завтра, — повторил он. И в этот раз это прозвучало не как отсрочка, а как обещание. Он допил свой чай до дна. Это было началом чего-то. Началом тихого, трудного возвращения.