Глина и Гром

      

Воздух в мастерской был густым, наполненным запахом влажной глины, древесной пыли и чего-то неуловимого, почти осязаемого — творческого напряжения. Свет из высоких панорамных окон, запыленных намеренно, чтобы смягчить солнечный свет, падал широкими столбами, в которых танцевали мириады пылинок. В этих золотистых лучах, словно живое воплощение искусства, замерла обнаженная натурщица. Ее тело, гибкое и юное, было идеальным объектом для изучения — игра света и тени на коже, плавные изгибы линий, совершенство пропорций. И в центре этого святилища стоял он — Осаму Дазай. Высокий, с изящной фигурой аристократа, одетый в просторную белую рубашку, запачканную засохшей глиной, и потертые брюки. Его карие глаза, обычно выражавшие скуку и легкую насмешку, сейчас были сужены в фокусе, абсолютно спокойны и серьезны. В его длинных пальцах, удивительно нежных для такой работы, замер шпатель. Он не лепил, а, казалось, высвобождал из бесформенного комка глины ту форму, что уже существовала внутри. Каждое движение было выверенным, почти хирургическим. Его семья, клан Дазай, была известна на весь город своими архитектурными проектами. Они не строили дома, они возводили монументы стабильности, богатства и преемственности. Их мир был миром чертежей, расчетов прочности и холодного блеска стеклобетона. Мир Осаму же был миром хаоса творчества, податливой глины и теплоты живого тела. «Совсем не так», — прошептал он, и его голос, низкий и бархатный, нарушил застывшую тишину. Он сделал шаг к глиняной фигуре, почти в человеческий рост, и провел мокрой тряпкой по бедру будущей скульптуры, сглаживая шероховатость. Это было тело юноши, полное динамики и скрытой силы. Недостаток был в линии плеча. Она должна была передавать не просто анатомию, а напряжение, готовность к движению. — Ты не устала, Аяне? — обратился он к натурщице, не отрывая взгляда от работы. — Еще нет, Осаму-сэнсэй, — девушка покраснела, польщенная вниманием. Он кивнул, и в уголке его губ играла привычная, слегка колкая улыбка. «Сэнсэй». Как забавно. Для своих родителей он был неудачным сыном, для прислуги — странным баловнем судьбы, а для девушек, что по очереди заполняли его мастерскую, — гениальным творцом. Его «хобби», как с пренебрежением называли это родители, началось еще в детстве. Пока другие дети рассматривали книги по архитектуре, он пропадал в Лувре и Уффици во время их поездок в Европу. Его маниловали не фасады зданий, а изваяния — мраморные мускулы Давида, нежные изгибы Венеры, полные страдания лица Лаокоона. Он нашел свою отраду. В скульптуре была жизнь, пульс, эмоция. В архитектуре — лишь бездушный порядок. И он, как настоящий создатель, работал только с натуры. Его влекла красота человеческого тела, его бренная, хрупкая и совершенная оболочка. Девушки слетались на его чары, как мотыльки на огонь. Он был красив, богат, талантлив и обладал ядовитым шармом, который сводил с ума. Интим с натурщицами был для него таким же естественным процессом, как и сама лепка — способом познать плоть, почувствовать ее тепло, понять механику движений изнутри. Это был его способ бегства от давящего бремени фамилии, от предопределенного будущего. В объятиях очередной красавицы он на мгновение забывал, кто он — Осаму Дазай, наследник империи, и становился просто человеком, жаждущим красоты и сиюминутных наслаждений. Сессия подошла к концу. Аяне накинула шелковый халат, подаренный ей когда-то Осаму, и подошла к почти готовой скульптуре. — Это... невероятно, Осаму-сэнсэй, — прошептала она, глядя на глиняного юношу. — Он будто живой. В нем столько... гнева. Дазай улыбнулся, на этот раз искренне. Он подошел к раковине, смывая с пальцев липкую глину. — Гнев? Возможно. Или просто неукротимая энергия. Нечто, что не вписывается в отведенные рамки. Его взгляд упал на папку с чертежами, лежавшую на дальнем столе — «подарок» от отца, намек на то, чем он должен был заниматься. Он отвернулся. — Знаешь, Аяне, — сказал он, глядя в запыленное окно на идеально подстриженные сады их поместья, — люди думают, что скульптор создает форму. Но на самом деле он лишь убирает все лишнее, чтобы явить миру то, что уже скрыто внутри. Как археолог, откапывающий статую. Он повернулся к ней, и в его карих глазах вспыхнул знакомый девушке игривый огонек. — А теперь, дорогая, давай поможем расслабиться и твоему прекрасному телу. У меня как раз появилась бутылочка превосходного бургундского. Он протянул ей руку, и она, сгорая от стыда и предвкушения, приняла ее. В этот миг он был богом в своем маленьком мире, где царили мрамор, плоть и мимолетные удовольствия. Он еще не знал, что очень скоро этому миру придет конец, и что в его душу, так же как и в бесформенный кусок глины, ворвется нечто совершенно новое, неукротимое и синее, как ночное небо. Нечто, что начнет безжалостно убирать все лишнее, обнажая его истинное «я».