Глина и Гром

Неделю спустя после той сессии с Аяне атмосфера в особняке Дазай висела тяжелым, неподвижным покрывалом. Осаму удавалось избегать семейных обедов под предлогом работы над «важным проектом» — новой скульптурой, в которой он пытался поймать ускользающее чувство неудовлетворенности, гнездившееся у него под ребрами. Но вечер пятницы был священным, нерушимым ритуалом, как отлив и прилив. Столовая напоминала музей. Длинный полированный стол из красного дерева, начищенный до зеркального блеска, отражал хрустальные подвески люстры. Воздух был густ от аромата дорогого жаркого и скрытого напряжения. Отец, Кадзуки Дазай, с безупречной осанкой и сединой на висках, резал мясо с хирургической точностью. Мать, Акико, в строгом платье цвета слоновой кости, словно фарфоровая кукла, вела светскую беседу о новой выставке в городском музее. Они были воплощением того самого «блестящего будущего», которое готовили для своего сына. Осаму отодвинул вилкой брокколи, чувствуя, как галстук душит его. — Итак, Осаму, — начал отец, не глядя на него, отпивая из бокала с бордо. — Мистер Танака сообщил, что ты пропустил две консультации по подготовке к вступительным экзаменам в Токийский университет. У него блестящие связи на инженерном факультете. — Я был занят, — парировал Осаму, его голос прозвучал ровно, но с легкой насмешкой. — У меня был творческий порыв. Вы же не хотите, чтобы я пренебрегал своим... развитием? — Твоим развитием должна стать карьера в нашей компании, Осаму, — холодно возразил отец, наконец подняв на него взгляд. Его глаза, такие же карие, но лишенные глубины сыновних, были жесткими. — Твое «хобби» уже давно перешло все границы приличия. Акико положила изящную руку на руку мужа. — Дорогой, не надо так. Осаму, мы просто беспокоимся. Ходят... слухи. О твоей студии. О тех девушках. Это неприлично. Что подумают наши партнеры? Семья Камидзава, с чьей дочерью мы надеялись... сблизиться? Внутри у Осаму все похолодело. Они не просто знали. Они вышли на конкретные имена. — Моя студия — это мое личное пространство, — произнес он, и в его голосе впервые зазвучала сталь. — А то, что я там делаю и с кем, не имеет никакого отношения к семье Камидзава или нашим «партнерам». — Все, что ты делаешь, имеет отношение к нашей семье! — Голос Кадзуки громыхнул, заставив задрожать хрусталь. Он швырнул салфетку на стол. — Ты — наследник! Ты не можешь проводить дни, возясь с грязью и развлекаясь с продажными натурщицами! — Они не продажные! — Осаму вскочил, и его стул с грохотом отъехал назад. Вся его напускная расслабленность испарилась, обнажив сырую, болезненную ярость. — И это не грязь! Это искусство! Нечто большее, чем все ваши бездушные стеклянные коробки, вместе взятые! — Искусство? — Отец тоже поднялся, и его фигура вдруг показалась гигантской, заполнив всю комнату. — Ты называешь искусством эти похабные поделки? Ты позоришь имя Дазай! Я закрываю эту твою лавочку. Завтра же. А все твои «творения» будут выброшены на свалку, где им и место. Сердце Осаму упало в пропасть. Мастерская была не просто комнатой. Это была его кожа, его легкие, его спасение. — Ты не посмеешь. — Я уже распорядился, — ледяным тоном заявил Кадзуки. — С завтрашнего дня ты будешь заниматься с репетиторами по шесть часов в день. Никаких отговорок. Никаких «прогулок». Ты будешь учиться, ты поступишь в университет, и ты примешь бразды правления компанией. Твои детские игры окончены. Осаму смотрел на них — на отца, дышащего гневом, на мать, с ужасом отводящую взгляд. Они были не семьей. Они были стражей его будущей тюрьмы. В его душе что-то надломилось. Горячая волна отчаяния и бессилия подступила к горлу, но он не позволил ей вырваться наружу. Вместо этого его лицо застыло в холодной, непроницаемой маске. — Понятно, — тихо произнес он. Его голос был звенящей пустотой. Он развернулся и, не сказав больше ни слова, вышел из столовой. Его шаги по мраморному полу отдавались эхом, словно удары молота по гробу. Дверь в его комнату он захлопнул не от ярости, а с мертвой, окончательной тишиной. Щелчок замка прозвучал громче любого крика. Он прислонился спиной к дереву, закрыл глаза и впервые за долгие годы почувствовал, как по его щеке скатывается предательская слеза. Он смахнул ее с яростью, словно она была признаком слабости. Он объявил бунт. Молчаливый, одинокий. Его мир, его фарфоровая крепость, дала трещину. И за неделю, что он просидел в заточении, выходя лишь по ночам, чтобы тайком принести еду из кухни, эта трещина лишь росла. Он не прикасался к глине. Он просто смотрел в окно на идеальный, ухоженный сад и чувствовал, как его душа медленно каменеет. Он был скульптором, лишенным своего материала. Творцом, которому запретили творить. И в конце этой недели тихого отчаяния, когда стены его комнаты стали сжиматься, угрожая раздавить его, в нем родилось новое, отчаянное решение. Ему нужно было вырваться. Хотя бы ненадолго. Увидеть что-то, что не было бы частью этого спланированного, душного мира. Он не знал, что искал. Возможно, просто глоток другого воздуха. Возможно, подтверждение, что за стенами его фарфоровой крепости еще существует жизнь. Настоящая, неидеальная, взрывная.