Глина и Гром

Три дня. Семьдесят два часа. Все это время Осаму Дазай существовал в странном, пограничном состоянии. Он был подобен алхимику, пытающемуся воссоздать формулу взрывчатки, имея на руках лишь обожженные осколки тигля. Он перебирал в памяти каждую секунду той мимолетной встречи, пытаясь вычленить саму суть — химическую формулу того взгляда, той ярости. Просто наблюдать из угла было уже недостаточно. Ему нужен был реактив. Ему нужен был катализатор. И он, с присущим ему изящным коварством, решил, что станет им сам. Он вошел в «Café Lupin» не как тень, а как актер, выходящий на сцену. Легкая, почти ленивая походка, идеально сидящее пальто, руки в карманах. Его карие глаза, обычно томные или насмешливые, сегодня были острыми и собранными. Он нашел глазами Чую, который вытирал столик у дальнего окна, и без тени сомнения прошел к одному из столиков в его секторе. Он дождался, пока Чуя, не глядя на него, с нахмуренным лицом подойдет с блокнотом. — Добрый день, — голос Дазая прозвучал как струя меда — сладко и липко. — Что у вас здесь самое... нетривиальное? Из кофейных напитков. Чуя поднял на него взгляд. В синих глазах мелькнуло мгновенное узнавание, тут же затопленное волной раздражения. Он бросил короткий взгляд на меню. — Все написано. Эспрессо, американо, капучино. — Как скучно, — вздохнул Дазай, откидываясь на спинку стула. — Ладно, тогда сделайте мне латте. С тройной порцией эспрессо. На миндальном молоке. И чтобы молоко было вспенено ровно до шестидесяти пяти градусов, не больше и не меньше. И карамельный сироп. Без сахара, разумеется. Вы справитесь? Он улыбнулся. Улыбкой, которая была острее бритвы. Он видел, как скулы Чуи напряглись, как его пальцы сжали край блокнота до побеления костяшек. — У нас нет термометра для молока, — проскрипел Чуя, глядя ему прямо в глаза. Вызов был принят. — Жаль, — с наигранным сожалением покачал головой Дазай. — Что ж, постарайтесь на глаз. Я верю в ваш профессионализм. Чуя развернулся и ушел за стойку так, словно шел по минному полю. Дазай наблюдал, как он яростно хлопал портафелом, как его плечи были подняты к ушам. Он наслаждался каждым моментом этого кипения. Напиток был принесен. Идеально собранный стакан с ровной, глянцевой пеной. Дазай сделал маленький глоток, задержал его на секунду, а затем поставил стакан обратно. — Нет, — сказал он просто. — Пенка не та. Слишком воздушная. Мне нужна была более плотная, кремовая. Переделайте, будьте добры. Он думал, Чуя взорвется тут же. Но вместо этого парень замер, и в его синих глазах плясали уже не просто искры, а целые зарницы. Он молча взял стакан и ушел. Вторая версия напитка была возвращена с такой силой, что он чуть не подпрыгнул на столе. — Благодарю, — улыбнулся Дазай. Он отпил еще глоток. — Теперь я чувствую, что эспрессо пережжен. Чувствуется горечь. И сиропа, кажется, маловато. Это был последний соломинка. Чуя не закричал. Он не заматерился. Он сделал нечто более пугающее. Он подошел вплотную к столику, наклонился, уперся руками в столешницу по обе стороны от Дазая, и его лицо оказалось в сантиметрах от его лица. От него пахло кофе, мышечным напряжением и чистой, неразбавленной яростью. — Слушай, ты, мажорный ублюдок, — его голос был низким, хриплым шепотом, который обжигал сильнее крика. — Я насквозь вижу твои потные, дешевые провокации. Ты думаешь, это смешно? Думаешь, я твоя обезьянка в цирке? Игра окончена. Проваливай отсюда к чертовой матери, пока я не размазал твою самодовольную рожу по этой стене. Дазай замер. Весь его расчетливый план, все его насмешки испарились. Его мир сузился до этого лица, до этих глаз, в которых бушевала настоящая буря. Он не видел угрозы. Он видел гениальную, живую скульптуру, которую так отчаянно искал. Его собственные глаза расширились, в них вспыхнул одержимый, почти безумный восторг. Он не откинулся. Наоборот, он чуть приблизился, его шепот был полон благоговения: — Вот... Вот оно. Не двигайся. Именно этот взгляд. Идеально. Реакция была настолько неожиданной, настолько идиотской и сумасшедшей с точки зрения любого нормального человека, что Чуя отшатнулся, словно от прикосновения раскаленного металла. Его гневная маска на мгновение сползла, обнажив полное, абсолютное недоумение. Он смотрел на Дазая, как на инопланетянина. — Ты... Ты совсем ебанутый? — вырвалось у него, уже без прежней ярости, с какой-то растерянной констатацией факта. Дазай в это время уже лихорадочно рылся в кармане, доставая телефон. Он успел сделать несколько снимков — крупно, глаза, изгиб губ, напряжение в шее — прежде чем Чуя, с громким ругательством, развернулся и ушел за стойку, с силой швырнув в раковину полотенце. Дазай не стал его дожидаться. Он встал, оставил на столе купюру, более чем покрывающую стоимость невыпитого латте, и вышел на улицу. Солнечный свет ударил ему в глаза, но он его почти не чувствовал. Он сжимал в руке телефон, как священный артефакт. На его лице сияла торжествующая, одержимая улыбка. Он получил свое. Он вызвал бурю. И он понял одну простую вещь: этот рыжий ураган по имени Накахара Чуя был самым захватывающим проектом в его жизни. А Чуя, оставшись в кафе, все еще чувствовал на своей коже призрачное прикосновение того безумного взгляда. И впервые за долгое время его ярость смешалась с чем-то другим — с ледяным, неприятным интересом. Этот долговязый псих был опасен. Но не так, как те парни из переулка. Он был опасен как щель во льду, в которую проваливаешься, не понимая, что ждет тебя внизу.