Глина и Гром

Дазай так и не притронулся к сэндвичу. Американo остыл, оставив на крышке стаканчика жалкие капли конденсата. Он медленно шел по оживленному тротуару, но не видел ничего, кроме одного-единственного изображения, выжженного на сетчатке: вспышки синих глаз в обрамлении взъерошенных медных прядей. Это было не просто любопытство. Это было нечто более острое, навязчивое, почти болезненное. Он, Осаму Дазай, чьи пальцы привыкли подчинять себе податливую глину, вдруг столкнулся с чем-то абсолютно неподвластным, диким и оттого невероятно притягательным. Этот рыжий официант, этот вихрь из брани и ярости, был полной противоположностью всему, что его окружало: холодному расчету родителей, показной утонченности их круга, покорной пластичности его натурщиц. Вернувшись в свою «фарфоровую крепость», он прошел прямо в мастерскую, игнорируя вопросительный взгляд горничной. Он щелкнул выключателем, и в свете софитов предстали его прежние работы — идеальные, гладкие, прекрасные в своей статичности. И вдруг они показались ему до жути безжизненными. Куклами из глины. Он подошел к чистому станку, схватил комок влажной, прохладной глины. Пальцы сами потянулись лепить. Но не изящный изгиб женской спины, не нежную линию шеи. Его руки, будто одержимые, выводили грубые, угловатые формы. Резкую линию скулы. Острый подбородок. Взъерошенные волосы. Он работал с яростью, с которой не был знаком прежде, сдирая с глины целые пласты, царапая ее, пытаясь высечь из бесформенной массы не образ, а самую суть — ту самую неукротимую энергию, что обожгла его в кафе. Но ничего не выходило. Глина трескалась, формы расплывались, не желая подчиняться. Он не видел того лица целиком, лишь обрывки: взгляд, уголок губ, искаженный гримасой гнева. Этого было недостаточно. Скульптор, работающий с натуры, оказался слеп. «Недостаточно... Мне нужно увидеть его снова», — прошептал он в тишину мастерской. На следующий день, ровно в то же время, он снова стоял у входа в «Café Lupin». На нем была просторная темная куртка, воротник поднят. Он не хотел быть узнанным. Не сразу. Войдя внутрь, он тут же нашел его взглядом. Чуя, в том же фартуке, расставлял подносы за стойкой. Его движения были резкими, энергичными, в них чувствовалась сдерживаемая сила. Сегодня он не ругался, но его осанка, сам способ держаться кричали о готовности к конфликту. Дазай выбрал столик в углу, в тени, откуда мог наблюдать, оставаясь незамеченным. Он заказал у той же милой баристы кофе, который так и не выпил в прошлый раз. И он смотрел. Он изучал каждое движение Чуи: как тот с силой ставил чашку на стол, как его пальцы сжимались в кулак, когда недовольный клиент что-то бурчал себе под нос, как мгновенно загорались его синие глаза, стоило кому-то повысить голос на другого официанта. Дазай видел не просто вспыльчивого парня. Он видел часового, стоящего на посту, защищающего свою территорию с врожденной, звериной отвагой. В какой-то момент их взгляды встретились. Всего на секунду. Чуя, проходя мимо с подносом, скользнул по нему взглядом — не узнающим, а оценивающим, сканирующим потенциальную угрозу. И снова — этот укол, этот электрический разряд. Дазай почувствовал, как сжались его собственные пальцы. Он пробыл там почти час, пьющий свое остывшее американo, пленник собственного внезапного одержимого состояния. Он ушел лишь тогда, когда у Чуи закончилась смена, и проследил за ним взглядом, как тот исчез в боковой улочке, засунув руки в карманы и наклонив голову против ветра. Вернувшись домой, он снова заперся в мастерской. И снова набросился на глину. На этот раз он лепил не лицо. Он лепил фигуру в динамике. Фигуру, замершую в момент перед броском, полную сжатой, как пружина, силы. Спину, напряженные плечи, характерный наклон головы. И снова — неудача. Форма была, но души в ней не было. Не было того самого огня. Осаму Дазай отшатнулся от станка, тяжело дыша. По его щеке, испачканной в глине, стекала капля пота. Он в изнеможении прислонился к стене и медленно сполз на пол, уставившись на свое неудавшееся творение. Он был скульптором, одержимым своей музой. И его муза был взрывной, рыжий и совершенно недосягаемый парень из кофейни, который, скорее всего, даже не запомнил его лица. Ирония судьбы была настолько горькой и восхитительной одновременно, что Дазай тихо рассмеялся в тишине мастерской. Его бунт против предсказуемой жизни принял самую непредсказуемую форму. Он больше не хотел лепить бездушные тела. Он хотел понять душу, спрятанную за этими синими, как ночное небо, глазами. И он был готов на все, чтобы получить еще один шанс. Не как наблюдатель из тени. А как активный участник.