Глина и Гром

Звонок над дверью, возвестивший уход громил, будто заморозил время внутри «Café Lupin». Стеклянная дверь еще покачивалась, а Чуя все стоял, вцепившись пальцами в стойку, словно в единственную твердыню в рушащемся мире. Дрожь, которую он так яростно подавлял, вырвалась на свободу, сотрясая его с головы до ног мелкой, неконтролируемой дрожью. Он чувствовал себя обнаженным. Не перед этими ублюдками, а перед этим… этим зрителем, который видел его слабость, его страх. Он медленно, будто против своей воли, повернулся к Дазаю. В его синих глазах не было и следа благодарности. Там бушевал ураган из унижения, что его, Накахару Чую, прикрыли, как какого-то несмышленыша; ярости, что его войну вломился посторонний; и леденящего душу недоумения. Зачем? Какой во всем этом прок для этого мажора? — Ты… — его голос сорвался на хриплый, сдавленный шепот, больше похожий на скрежет. — Ты что, совсем сумасшедший? Кто тебе позволил вот так… влезать?! Но даже он сам слышал — в его словах не было прежней, сокрушительной силы. Они висели в воздухе хлипкими, беспомощными щепками после бури. Дазай не ответил сразу. Он наблюдал. Его карие глаза, обычно подернутые дымкой насмешки или одержимости, сейчас были чисты и невероятно сосредоточены. Он видел не объект, а состояние. Он анализировал каждую бледную черту, каждый нервный вздрагивающий мускул на лице Чуи. — Они не ушли навсегда, — тихо, почти конспираторским тоном, произнес Дазай, нарушая тягостное молчание. — Они просто перегруппируются. Слово «порт» и упоминание моего отца заставили их задуматься. Но ненадолго. — Я в курсе! — выдохнул Чуя с новой волной ярости, но на сей раз ярость была от бессилия. — Я сам бы с ними разобрался! — Как? — один-единственный вопрос прозвучал с убийственной простотой. — Снова устроив потасовку у всех на виду? Чтобы менеджер наконец-то уволил тебя, а полиция заинтересовалась? Чтобы твое укрытие перестало быть укрытием? Чуя сжал кулаки, но возразить было нечего. Этот сумасшедший был чертовски прав. Его методы, работавшие в мире «Ёмо», здесь, в мире законов и условностей, были билетом в один конец обратно за решетку. Он отвернулся, пытаясь совладать с дрожью и собрать в кулак расползающиеся мысли. Воздух между ними сгущался, наполняясь невысказанным. — Зачем? — наконец, Чуя выдавил из себя тот главный вопрос, что жгли его изнутри. Он повернулся, и его взгляд, все еще полный гнева, был теперь обращен не на мажора, а на человека, чьи мотивы он не мог разгадать. — Чего ты от меня хочешь на самом деле? Не неси чушь про искусство. После всего этого. Зачем тебе вот так… лезть? Дазай сделал шаг вперед. Не вызывающий, а скорее… приближающийся для лучшего обзора. — Ты — единственное, что не хочет принимать ту форму, которую я пытаюсь придать, — его голос прозвучал непривычно лишенным прикрас. — Ты разрушаешь все мои инструменты: лесть, деньги, чары. Мною движет отвращение к послушному, предсказуемому миру, в который меня пытаются втиснуть. — Он замолчал на секунду, давая словам просочиться. — А тобой? Что движет тобой, Накахара Чуя? Страх, что твое прошлое настигнет тебя здесь, в этой кофейне, за столиком с кофе «американо»? Эти слова попали в самую точку, в незащищенную, дрожащую рану. Чуя почувствовал, как подкашиваются ноги. Этот человек видел его насквозь. Не как жертву, а как… явление. И в этом был какой-то извращенный, пугающий уют. — Если ты еще раз влезешь в мои дела, — прошипел Чуя, но уже без прежней убедительности, скорее констатируя факт, — я сломаю тебе руки. Твои тонкие, аристократические пальцы. Понял? Угроза прозвучала почти по-детски, отчаянная попытка восстановить рухнувшие границы. Уголки губ Дазая дрогнули в едва заметной улыбке. Он кивнул. Не из страха, а как равный, принимающий условия некоего договора. — Понял. Он отступил на шаг, давая Чуе пространство. Потом развернулся и направился к выходу. Он не попрощался. Он просто ушел, оставив Чую в звенящей тишине кафе, один на один с гудящей в ушах тишиной и осознанием того, что в его жизнь ворвалась сила, с которой нельзя было справиться кулаками. Сила, которая предлагала не помощь, а интерес. И это было единственной валютой, которую его израненная гордость была готова принять. На следующее утро, ровно в девять, Дазай снова был в «Café Lupin». Он занял тот же столик в углу, заказал черный кофе и открыл книгу. Он не смотрел на Чую. Не пытался заговорить. Он просто был. Присутствовал. Как часовой. И Чуя, стиснув зубы, делал вид, что не замечает его. Но спиной он чувствовал этот взгляд — не давящий, а… ожидающий. И впервые за долгие годы эта мысль не вызывала в нем чистой ярости, а лишь тяжелое, сложное, незнакомое чувство. Чувство, что он, возможно, больше не один в своей войне.