Глина и Гром

Призрачное перемирие длилось три дня. Дазай приходил, пил кофе, делая вид, что читает. Чуя работал, бросая в его сторону угрюмые, но уже без прежней ярости, взгляды. Они существовали в одном пространстве, разделенные невидимой, но прочной стеклянной стеной. Однако воздух вокруг Дазая с каждым днем становился все более звенящим. Он чувствовал себя приманкой, оставленной на видном месте, и ждал, когда капкан захлопнется. Это случилось вечером, когда Дазай возвращался от кофейни к своему дому, свернув в короткую, плохо освещенную аллею, служившую ему сокращением пути. Он уже почти вышел к огням главной улицы, когда из тени высокого куста позади него послышался резкий скрежет гравия. Он обернулся с опозданием на долю секунды. Тень отделилась от стены и с силой толкнула его в грудь, прижимая к холодному кирпичу. Перед ним был тот самый тощий громила, его глаза блестели лихорадочным возбуждением. — Ну что, папочкин сынок, — просипел он, и его дыхание пахло дешевым сигаретным дымом. — Поиграли в защитника? Теперь давай поговорим по-взрослому. Где он? Дазай не ответил. Его ум лихорадочно работал, оценивая ситуацию. Без оружия, против физически более сильного и явно готового к насилию противника. Его аристократическая броня была бесполезна. — Я не знаю, о ком вы, — произнес он, стараясь, чтобы голос не дрожал. В ответ последовал резкий удар кулаком в живот. Дазай сложился пополам, захлебываясь воздухом. Боль, острая и унизительная, разлилась по всему телу. — Не ври! — рыкнул громила, хватая его за волосы и отрывая от стены. — Ты его под прикрытием держишь? Он что, за тобой шпионит? Говори, пока цел! Второй удар пришелся по лицу. Дазай почувствовал, как губа распухла и заполнилась теплым, солоноватым вкусом крови. Мир поплыл перед глазами. И в этот момент, сквозь туман боли, он увидел то, чего не ожидал даже в самых смелых своих прогнозах. Из темноты в конец аллеи, словно материализовавшись из самой ночи, вошла знакомая невысокая фигура. Чуя. Он не бежал. Он шел. Его шаги были неслышными, а осанка — прямой и собранной, как у хищника, вышедшего на охоту. На его лице не было и тени ярости, которую Дазай видел в кафе. Там была лишь ледяная, абсолютная пустота, куда страшнее любого гнева. — Эй, мудак, — его голос прозвучал низко и спокойно, разрезая тишину аллеи. — Ты, кажется, трогаешь мое имущество. Громила резко обернулся, на мгновение отпустив Дазая. Его глаза расширились от удивления, сменившегося злобой. — А, сам нашелся!.. Он не успел договорить. Чуя не стал вступать в перепалку. Он сдвинулся с места с такой взрывной скоростью, что Дазай едва успел моргнуть. Не было уличной драки, не было шума и криков. Было два быстрых, хрустящих движения, приглушенный стон и звук тяжелого тела, падающего на асфальт. Дазай, прислонившись к стене и прижимая руку к разбитой губе, смотрел, завороженный. Его мозг, всегда аналитический, на секунду отказался обрабатывать информацию. Это было не просто умение драться. Это была... кинетическая поэма. Смертоносный балет. — Это... — наконец выдавил он, его голос все еще дрожал от адреналина. Он вытер тыльной стороной ладони кровь с губ. — Это обязательный навык, чтобы работать официантом? Или вас этому учат на курсах повышения клиентоориентированности? «Как эффективно утилизировать недовольных гостей за три секунды»? Чуя, стоявший над бесформенной грудой, резко обернулся. В его синих глазах, холодных секунду назад, снова вспыхнули знакомые искры, но на сей раз в них промелькнуло что-то вроде мрачного удовлетворения. — Заткнись, — отрезал он, его грудь слегка вздымалась. — И катись отсюда к чертям, пока они не пришли в себя и не позвали подкрепление. — С удовольствием, — хрипло усмехнулся Дазай, пытаясь выпрямиться, и застонал от боли в животе. — Но, боюсь, в одиночку я далеко не уйду. Ты же не хочешь, чтобы твое... «имущество»... испортили по дороге? Он смотрел на Чую, и в его карих глазах, помимо боли, читался вызов. Ставка в их игре снова повышалась. Чуя смерил его взглядом, полным нескрываемого раздражения. Он тяжело вздохнул, будто делая себе одолжение. — Черт с тобой. Только будешь ныть — прикончу сам. Понял? Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился вглубь лабиринта узких улочек. Дазай, с трудом переставляя ноги, поплелся за ним, чувствуя, как странная смесь стыда, благодарности и дикого, неконтролируемого интереса подступает к горлу.

–––

Чуя привел его в заброшенный гараж на отшибе. Воздух здесь пах маслом, пылью и тайной. — Садись, — коротко бросил он, указывая на ящик из-под инструментов. Он достал из-под верстака бутылку с водой и чистую, хоть и потертую, тряпку. — Дай сюда. Он не спрашивал разрешения. Он взял подбородок Дазая в свои сильные, шершавые пальцы и грубо протер разбитую губу мокрой тряпкой. Дазай вздрогнул от боли, но не отстранился. Он смотрел на сосредоточенное лицо Чуи, на его нахмуренные брови. — Спасибо, — тихо произнес Дазай, когда Чуя отпустил его. — Глупости не неси, — отрезал Чуя, отворачиваясь и отпивая из бутылки. — Они теперь и за тобой пришли, и за мной. Ты влез по уши. Поздравляю. Он сел на другой ящик напротив, и в тесном пространстве гаража их колени почти соприкасались. Повисло молчание, но на сей раз оно было другим — не враждебным, а тяжелым, обремененным общим знанием опасности. — Ты... — начал Дазай, глядя на его руки, зажавшие бутылку. Он собирал в голове обрывки: эти двое в кафе — не случайные хулиганы, в них чувствовалась система, принадлежность к чему-то большему. Их уверенность, их настойчивость. А та легкость, с которой Чуя обезвредил того типа в переулке... это не уличная драка. Это что-то отработанное до автоматизма. — Эти люди... они пришли не просто за деньгами или чтобы избить тебя из-за старой обиды. Они смотрят на тебя как на... актив. Который либо работает на них, либо не работает вообще. Он сделал паузу, глядя прямо на Чую, в его синие, настороженные глаза. — Они готовы были так давить на тебя из-за кофе? Нет. Ты что-то умеешь. Что-то, что им нужно. Что-то, чему не учат в обычных уличных драках. Что-то... из твоего прошлого, что ты пытаешься оставить позади. Вор? Громила? Киллер? Он произнес это не как обвинение, а как перебор холодных, логичных гипотез. И наблюдал. Наблюдал за малейшей реакцией — за напряжением в плечах, за тем, как сжались его пальцы на бутылке. Чуя усмехнулся, коротко и беззвучно. Но в его глазах не было отрицания. Была усталая горечь. — В «Ёмо» не учат красиво воровать, Дазай, — его голос был низким и ровным. — Там учат выживать. А для этого нужно уметь ломать. Быстро, эффективно и без лишнего шума. Взламывать не сейфы, а ребра. — Он откинул голову назад, глядя в ржавый потолок. — Меня подставили на самом крупном деле в моей жизни. Дали роль пушечного мяса. Оставили одного гнить. А теперь, когда я вышел и пытаюсь жить тихо, они снова приползли. Потому что старый инструмент, который знает слишком много, либо возвращают в строй, либо ломают навсегда. Дазай слушал, не перебивая. Он смотрел на этого человека, который был грозой и бурей, а сейчас казался уставшим мальчишкой, прижавшимся к стене в темном гараже. И впервые он почувствовал не одержимость художника, а что-то другое. Что-то острое и щемящее, что заставляло сердце биться чаще. — Меня... меня заставляют быть тем, кем я не являюсь, — тихо сказал Дазай, ловя себя на том, что говорит то, о чем не говорил никому. — Архитектором. Наследником. Мужем для какой-нибудь приличной девушки. Моя мастерская... это был мой побег. А теперь и ее отнимают. Чуя смотрел на него, и его взгляд был лишен осуждения. Он просто слушал. — Мы оба в клетках, — наконец произнес Дазай, встречая его взгляд. — Просто решетки у нас разные. Чуя ничего не ответил. Он просто держал его взгляд в полумраке гаража, и в этом молчании было больше понимания, чем в тысяче слов. Стеклянная стена между ними дала первую, настоящую трещину. И за ней открылось нечто новое, хрупкое и пугающее. Нечто общее.