Глина и Гром

Первые лучи утра, пробивавшиеся через запыленное окно гаража, застали Дазая в полудреме. Каждое движение отзывалось болью в животе и пульсацией в разбитой губе. Он сидел, прислонившись головой к холодной металлической стеллажу, и наблюдал за Чуей. Тот не спал. Он сидел на своем ящике, склонившись над каким-то старым механизмом, который он, казалось, чинил просто чтобы занять руки. В сером утреннем свете его рыжие волосы казались приглушенными, а лицо — уставшим и удивительно молодым без маски привычной ярости. Дазай заметил тонкую сетку шрамов на его костяшках и темную линию татуировки, выглядывающую из-под рукава футболки. Каждая деталь была штрихом к портрету, который он все еще не мог до конца постичь. — Ты вообще спал? — тихо спросил Дазай, и его голос прозвучал хрипло в тишине. Чуя вздрогнул, словно забыв о его присутствии. Он не поднял глаз. — Выспался в «Ёмо» на всю оставшуюся жизнь. Он отложил деталь и наконец посмотрел на Дазая. Его синие глаза были ясными и усталыми. — Как себя чуешь, мажор? — Как будто меня переехал каток, а потом заставили прослушать лекцию моего отца о процентах по ипотеке, — честно ответил Дазай, пытаясь улыбнуться, и вздрогнул от боли в губе. К его удивлению, уголок губ Чуи дрогнул. Это не была улыбка. Но это было что-то очень близкое к ней. — Слабак, — бросил Чуя, но без злобы. Он встал, потянулся, и его футболка задралась, обнажив плоский живот и еще один след — длинный, белый шрам вдоль ребер. — Ладно, сиди тут. Принесу хоть какую-то жратву. Он ушел, оставив Дазая наедине с гудящей тишиной гаража. И с новыми мыслями. Этот человек, который еще вчера грозился сломать ему руки, сейчас ушел за едой для него. Потому что иного выхода не было? Или потому что что-то между ними все же сдвинулось? Чуя вернулся с двумя сомнительного вида сэндвичами и банкой холодного кофе. — Не твой ресторан, но сойдет, — пробурчал он, протягивая один из свертков Дазаю. Они ели молча. И это молчание было уже не неловким, а почти комфортным. Разрушительная энергия их первых встреч испарилась, оставив после себя странное, зыбкое спокойствие. — Твои родители, — неожиданно нарушил тишину Чуя, откусывая сэндвич. — Они знают, что их золотой мальчик ночует в гаражах с отбросами вроде меня? — Они думают, что я все еще в своей комнате, творю в тихом бунте, — ответил Дазай. — У них есть свои иллюзии. — А у тебя? — Чуя пристально посмотрел на него. — Какие у тебя иллюзии, Дазай? Ты все еще думаешь, что сможешь слепить из меня свою скульптурку и поставить на полку? Дазай отложил еду. Он посмотрел на свои пальцы, привыкшие подчинять себе глину, а потом на Чую — живой, дышащий, неподдающийся контролю хаос. — Нет, — тихо сказал он. — Эта идея умерла где-то между твоим кулаком в животе того типа и этим... кофе. — Он сделал глоток из банки. — Я больше не хочу лепить тебя. Я хочу... понять. Формулу твоего хаоса. Почему ты до сих пор не сломался. Чуя замер. Он смотрел на Дазая, и в его глазах снова мелькнуло то самое недоумение, что было в кафе после первой провокации. Этот человек снова говорил с ним на каком-то своем, непонятном языке, но на сей раз в его словах не было насмешки. Было... уважение. — Потому что сломанные долго не живут, — наконец выдохнул Чуя, отводя взгляд. — А я... я еще не все сделал. — Что? — спросил Дазай. — Выжил, — просто ответил Чуя. И в этом одном слове была целая жизнь. Позже, когда они решили, что пора выбираться из укрытия, Чуя неловко протянул Дазаю чистую, хоть и поношенную, темную кофту. — Надень. Твоя рубашка вся в крови. Привлекать лишнее внимание не надо. Дазай взял кофту. Ткань была грубой и пахла металлом, пылью и чем-то еще... простым, мужским. Запахом Чуи. Он надел ее, и ткань, все еще хранящая тепло другого тела, обволокла его плечи. Это было непохоже на прикосновение дорогого кашемира. Это было грубее, реальнее. Как доспехи. Он посмотрел на Чую, и тот, поймав его взгляд, что-то пробормотал себе под нос и быстрее вышел из гаража, но Дазай успел заметить, как краешек его ушей покраснел. Они вышли на улицу. Утро было ясным и холодным. Дазай шел рядом с Чуей, и его собственная, знакомая жизнь — с ее мраморными залами, податливой глиной и давящими ожиданиями — казалась теперь призрачным сном. А вот это — боль в боку, грубая кофта на плечах, молчаливый рыжий парень с синими, как ночное небо, глазами, шагающий рядом — было пугающе, мучительно и ослепительно реально. Что-то между ними сдвинулось. Не с грохотом, а с тихим, необратимым щелчком. И Дазай понимал, что обратного пути нет. Он больше не хотел убегать от своей жизни. Он хотел построить новую. И, к своему величайшему изумлению, он начал подозревать, что хотел бы строить ее с ним.