Городской дозор

      С незапамятного времени рыцари, называвшие себя воинами Света, преследовали ведьм, волшебников и колдунов, которые заблуждали людей.       Вел их с давних времен — таких давних, что почти никто из ныне живущих уже и не помнил, когда главой светлых на Руси был еще Владимир, — сильнейший, светлейший и мудрейший лидер, чей род никогда не был замечен ни в чем грязном и бесчестном. Имя его вселяло во всех, кто был не чист на душу, благоговейный страх.       Москва вел за собой в тот день тысячи, чинно следуя во главе колонны своих сподвижников. Шли они за ним твердо и уверенно, смеясь друг с другом и лязгая оружием; силы света последнее столетие упорно трудились, изматывая стареющего главу сил тьмы, Великий Новгород, и приближали момент своей полной победы, как могли; теперь он готов был настать.       Но дорогу к городу на севере, покровительствующему воинам Тьмы, им перекрыло вышедшее прямо навстречу войско, полное темных.       Меж ними был узкий мост, и никто не хотел уступить.       Во главе воинов Тьмы был не Новгород, кто-то совсем другой, — под мехом, обрамляющим его шлем, не было видно, кто именно. Но Москва не стал разворачивать свои силы, чтобы разобраться перед следующей попыткой похода, кто теперь вел врага.       И битва началась, кровавая и беспощадная.       И с той, и с другой стороны моста шли ожесточенные сражения, в которой ни те, не другие, не жалели своих животов. Бряцал металл, летела грязь и пыль, бросались копья и пронзали плоть стрелы — но больше всего было крови.       Стоя со своей стороны моста и смотря на то, как идет сражение, подняв забрало, Московский, даже если бы следил за окружающим его хаосом, не смог бы понять, капли чьей крови остаются на его лице, медленно скатываясь с него, чтобы дать на своем холсте место новым брызгам. Светлая кровь и кровь темная все равно, смешиваясь, оставляли на его щеках и лбу совершенно одинаковые полосы; и вкус у них, затекавших порой промеж его губ, был одинаковый тоже.       Битва ожесточалась и велась теперь и в воде реки, и в воздухе, поднимаясь до небес. Смотря на такого же неподвижного, как он сам, главу сил Тьмы по ту сторону моста, и чувствуя его взгляд в ответ, открылась Москве новая истина.       Если не остановить кровопролитие, погибнут все. С обеих сторон.       И так он, подняв руку и зайдя в Сумрак, остановил битву.       Сражение вокруг замедлилось, посерело и, наконец, замерло, оставляя их с новым главой темных в звенящей тишине. Не сговариваясь, они слезли со своих лошадей и сошлись прямо по центру моста, снимая шлемы и посмотрев друг другу в глаза.       Так силы Света и силы Тьмы заключили перемирие, и с того времени ни злые, ни добрые дела не творились без взаимного согласия.       Так появился Дневной дозор, состоявший из темных и следивший за силами Света.       И так появился Ночной дозор, состоявший из светлых и следивших за Тьмой.

***

      — И вот уже триста лет прошло, а крупных конфликтов и стычек на территории России так и не происходило, и все всегда решалось малой кровью, — заключил свой рассказ Костя, подтыкая одеяло дочери, смотрящей на него во все глаза. — Дозоры живут в мире, потому что с тех пор их главы всегда находили между собой компромисс.       — И все это правда было? — спросила его девочка, хлопая ресницами.       — Правда, — кивнул ей Уралов. — И я тоже там был, пусть и совсем еще маленьким.       — Брехня! — крикнул из коридора проходивший мимо Магнитогорск. — Мы, темные, все равно самые крутые и победили бы даже тогда. Светлые сочинили эту сказочку, чтобы доказать себе, что они не немощи.       Екатеринбург, являвшийся, как раз, светлым и “немощным”, закатил глаза, не отвечая ему и приглаживая вместо этого волосы Катеньке.       — Потом сама все узнаешь, когда придет время; мы любим тебя, кем бы ты не оказалась.       — А главы дозоров эти… Они какие? — уже сонно, устав от длинной старой легенды, спросила Снежинск. — Наверное, старые и страшненькие?       — О да, — ответил ей Екатеринбург, слыша, как, открыв входную дверь, Сережа разрешает кому-то зайти к ним в дом. — Старые и страшненькие. Какими им еще быть?       Поцеловав Катюшу в лоб, Костя встал, выключил ночник и вышел из комнаты, аккуратно затворяя за собой дверь.       — Ничего я не старый и не страшненький, — с легкой обидой произнес приятный и мелодичный голос.       Екатеринбург обернулся и, прислонясь к стене плечом и сложив руки на груди, пронаблюдал, как пришедший, блеснув очками, снимает и вешает на вешалку свое дорогое пальто.       — Добрый вечер, — приветствует его Костя, провожая на кухню. — По делам или так, в гости?       — Прямых рейсов из Владивостока ко мне удобных не было. У всех либо прибытие днем, либо вылет, — поморщился его гость. — Ты как-то говорил, что я могу заглядывать, так что извиняюсь, конечно, что без приглашения, но…       — Какие вопросы, комарик? Чувствуй себя, как дома, — отмахнулся Екатеринбург от его оправданий. — Здесь все свои.       В идеальном костюме, с почти неестественно прямой спиной и сидящий, как будто был на приеме у императора, глава всех русских Темных, Петербург, совсем не вписывался в уютную и захламленную кухню Уралова. Они двое были разными настолько, насколько было можно, не только в этом, но вообще во всем; тем не менее, дружбу водили давнюю и к странностям друг друга привыкли, почти не обращая на них больше внимания.       Предлагать еду своему бледному гостю Екатеринбург не стал тоже; ему она была незачем. Да и холодильник был полупустым; в конце концов, в этом доме ели только Костя со Снежкой.       — Костян, у нас же еще была попить? — вихрем ворвался на кухню Челябинск, не приветствуя новое лицо. — Мы с Серегой забыли сегодня сходить в донорский, а сейчас уже поздно; он-то попил, а я на стенку уже лезу… Есть!       Достав из стенки холодильника банку, на дне которой осталась полоска густой красной жидкости, он торжествующе опрокинул все ее содержимое в себя. Екатеринбург подскочил, сдвигая брови домиком и начиная сокрушаться:       — Юра, мать твою, я же сегодня за беглым вампиром охотиться должен! Где я достану еще в такой час? Московский убьет меня!       — Не кипишуй, — подошел к нему Татищев, на губах которого все еще осталась необлизанная кровь, и поцеловал, “передавая” ее возмущенному Косте. — Тебе для этого и столько хватит.       — Я не понял, Татищев, где уважение? — поднял голос позабытый в углу кухни Александр. — Ты в присутствии Высшего вампира, твоего непосредственного начальства, и не потрудился даже поприветствовать, как следует?       Закатив глаза, Челябинск, немного отойдя от облизывающего губы Кости — который завороженно облизывал их, определенно, только для того, чтобы не оставалось невыпитой крови, — сделал начальству кривой реверанс.       — Рад Вас видеть, Ваше Темнейшество. Звиняйте, крови нет, Костяна кусать тоже не дам; мое. Не завидуйте, — издевательски сказал он, зарабатывая в свой адрес укоризненный взгляд и удаляясь обратно, куда-то вглубь квартиры.       — Завидую… — задумчиво протянул он, снимая очки и устало потирая глаза, чтобы прогнать из памяти эту картину семейной идиллии.       Вышедший из прострации Екатеринбург обернулся на него с удивлением, неуверенный, что услышал друга правильно. Вот уж от кого он не ожидал услышать о проблемах в личной жизни, так это от главы Дневного дозора — в конце концов, показателем, насколько идеальны его отношения, был трехсотлетний мир Светлых и Темных, о котором он только что рассказывал Катеньке.       Москва, когда двое начальников встречались в нерабочее время, носил Петербург на руках. Часто — в буквальном смысле.       Если бы не они, Уралов считал бы любовь с первого взгляда сказкой для маленьких детей, не имеющей ничего общего с реальностью; но то, что он застал совсем молодым еще Иным на мосту, во время последнего сражения, триста лет назад, и то, как потом рассказывал ему об этом, подружившись, Саша, назвать по-другому не получалось. Предвидел ли это Новгород, передавая бразды правления молодому тогда, но уже чрезвычайно сильному и успевшему стать Высшим вампиру-Петербургу, или судьба просто смеялась над этим миром, решив, что так закончить многовековое противостояние будет забавно, Екатеринбург не знал, но в то, что это произошло случайно, верить отказывался.       Сошлись тогда северная и первопрестольная столицы, чтобы сразиться вдвоем, не жертвуя больше своими воинами.       Заглянув друг другу в глаза — поняли, что не смогут поднять друг на друга оружие.       И всё. И наступил мир.       И на общих собраниях темных и светлых меж ними, если и царило напряжение, кажущееся непосвященным преддверием скорой их прилюдной драки, Уралов знал наверняка — они удерживаются, чтобы не накинутся друг на друга, но в плане совсем другом.       Поэтому сейчас, смотря на то, как Романов угрюмо смотрит в окно, на ночной Екатеринбург, подпирая локтем подбородок, было трудно поверить в то, что у них могло что-то не срастись.       — Мне стоит начинать полировать свои старые доспехи и обзаводиться чесноком? — осторожно пошутил Уралов, присаживаясь с другого конца стола и складывая руки в замок.       — Нет, не настолько, — усмехнулся Петербург. — Просто уже предвкушаю один очень неприятный разговор, только и всего.       Он затих, подбирая, наверное, слова — Костя же смотрел на него в ожидании, не прерывая размышлений своими словами.       Саша выглядел точь-в-точь так же, как и сто, и двести лет назад.       Это было не слишком удивительно; в каждом городе за все его существование рождалось всего по одному Иному, и Иной, рожденный в Петербурге, появился почти сразу после его основания. Они поэтому и называли друг друга по названиям городов, Иными которых являлись — так со старых времен было легче друг друга запоминать и отличать. Проявлялись все в свое время, в своем возрасте; кто-то, как Великий Новгород, и вовсе проживал почти всю свою жизнь, считая себя обычным человеком. Петербург, быть может, тоже прожил бы, не ведая, кто он и дольше, если бы не наводнение.       Наводнение, едва не лишившее его жизни.       По счастью, с Петербургом по чистой случайности оказался рядом тогдашний глава Темных, Новгород, сразу распознавший, кто перед ним, и его жена-вампирша, в свое время сильно помотавшая нервы Московскому — чтобы спасти Сашу, его пришлось укусить. Так он и остался вечно двадцатилетним внешне, почти не меняясь; так он и смог стать самым молодым в их краях Высшим вампиром, а затем — и главой.       Иногда Екатеринбургу было интересно, жалеет ли тот, что не успел пожить, не зная забот и правды, подольше? Нужно было когда-нибудь спросить.       — Дело в Химках, — наконец, заговорил снова Романов. — Один из его детей. Даня Московский; может, помнишь?       Костя не помнил.       Москвят было слишком много, чтобы помнить всех.       — Это который вредный, почту Московскому разбирает и лицензии на кровь мне вечно зажимает, — крикнул из коридора Магнитогорск. — Вредный и хитрый, задрал; как только Светлым сделался?       — Проблема, как раз, в этом, — повернулся к Уралову теперь Александр всем корпусом. — Не Светлый он, Кость.       У Екатеринбурга отвисла челюсть.       Московский, но не светлый? Это как сказать что-то вроде “сухая вода” или “жидкий камень”: совершенный оксюморон. Московские были светлыми все поголовно, с незапамятных времен, и безумно этим гордились.       — Ты уверен? — спросил Уралов.       — Абсолютно, — уверенно отозвался Романов. — И его нужно инициировать сейчас; он уже начинает заходить в Сумрак и пропадет, если не выберет сторону.       — Москва знает?       — Его не будет до конца недели, он в Америке и на звонки не отвечает; но Даня не протянет неинициированным так долго. Представляешь, что скажет Миша, вернувшись домой и увидев, что за время его отсутствия его сын стал Темным? — на Сашином лице застыло выражение потерянности. — И что, хуже всего, инициировал его я, не дав возможности даже попытаться переубедить?..       — Так, спокойно. Выдохни, — потянулся через стол Костя. — Я думаю, что ты переживаешь напрасно.       Петербург посмотрел на него, искренне надеясь на то, что сейчас его переубедят.       — Посмотри на меня, Саш. Я — Светлый и живу практически в комарином логове. Юра вампир; Сережу он укусил, чтобы он не умер от туберкулеза, а нашу совсем общую, Снежинку, ты и сам видел, и наверняка все почувствовал тоже, Светлой ей не быть. И меня это совершенно не беспокоит, — искренне сказал Екатеринбург. — Я люблю их всех больше жизни. Москва же не ребенок, чтобы думать, мол, Темный — обязательно плохой; вы просто питаетесь негативными эмоциями людей, только и всего. У тебя же и у самого есть светлые сын, брат и сестра; ты же не отказываешься от них только поэтому, правильно?       — Правильно, — с осторожной улыбкой повторил Романов.       — Ну значит и от того, что мальчик выберет Тьму, Московский не рассыпется тоже, — заключил Екатеринбург.       Он в тот момент и предположить не мог, какими катастрофическими окажутся последствия этих слов.

***

      Московский, действительно, не рассыпался.       Рассыпался в щепки его стол, когда на него приземлился кулак.       — Пап, я…       — Я не желаю слышать твоих оправданий! Вон отсюда!       Химки, опустив голову и скрыв дрожащую от обиды и боли губу, покинул кабинет отца, быстро проходя мимо столпившихся у его двери снаружи братьев и сестер, и ничего им не говоря. Если кто-то и хотел пойти за ним, расспросить и успокоить, то не стал под страхом того, что гнев отца обратится и на них тоже.       Дверь в кабинет главы Ночного дозора медленно закрылась, и Московский, от ярости дышащий тяжело и резко, направился к своему рабочему столу, снося стоявшие на его пути пару стульев.       Он был в бешенстве.       Едва разблокировав телефон, два раза введя пароль неправильно из-за того, как от желания ударить что-то еще тряслись его руки, он выбрал единственный контакт, находившийся у него в избранном, и крепко прижал устройство к уху.       Петербург ответил спустя всего один гудок, как будто сидел и ждал его звонка. А он должен был ждать его, после того, что сделал, сволочь.       — Как ты посмел, — не здороваясь, сразу начал Москва. — Как вообще у тебя поднялась на это рука?!       — С возвращением, Миш.       — И у тебя еще поворачивается язык называть меня так после того, что ты сделал? — закричал в трубку Михаил.       “Московский” было не просто его фамилией.       Это было обещанием.       Вековой династией.       Этому обещанию было больше лет, чем поганому Петербургу, больше, чем большинству Иных на этой земле; он дал его так давно, что, даже если там бы и присутствовал кто-то, кроме их с Владимиром, то записи пришлось бы делать на бересте. Только-только инициированный Москва клятвенно пообещал тогдашнему предводителю Светлых, что и он, и все Московские, которые только будут ходить по этой земле, будут верой и правдой служить делу Света, отдавая всех себя на благо людей и мира вокруг.       Владимир тогда только потрепал его по голове, ничего не сказав. Молодой, пусть и инициированный уже мужчиной средних лет, Москва воспринял это тогда, как благословление и уверенность в том, что он, Миша, уследит.       И десятилетиями, веками, находя Иных из поселений Подмосковья, Михаил давал им свою фамилию, обращая в Свет, когда приходило время; столетия добрых дел, сотканных руками его москвяток, говорили о том, что он не прогадал.       “Московский” в документах накладывало обязательства. Видя эту фамилию, преступники-Темные прятались по своим норам, трясясь от страха, а остальные Светлые полностью доверялись, зная, что у кого попало такой фамилии не было.       Это была честь. Это была ответственность.       Найдя недавно родившегося, наконец, Иного города Химки, Москва дал ему свою фамилию без задней мысли, не поговорив даже раз.       Просчитался. Расслабился.       И можно было бы просто тихо выгнать его, узнав, что он станет Темным, и задним числом сменить документы, стирая гордую фамилию — некрасиво получилось бы, конечно, но хотя бы так, — но нет же, Саша решил, что знает лучше, и теперь весь Ночной дозор знал об этом казусе.       — Я должен был тебя предупредить, признаю; но мне не было известно, когда именно ты прилетаешь. Я хотел позвонить тебе вечером, — начал оправдываться в трубке Петербург, когда молчание начало затягиваться. — Но не подумал о том, что ты можешь приехать на работу сразу с самолета.       — Мне плевать, предупредил бы ты меня, или нет! — воскликнул Миша, снова ударяя кулаком по столу и неосторожно сбивая с него этим движением стоявшую на краю чашку. — Это черта, которую нельзя было переступать.       — Миша…       — Я отказался от него и выгнал взашей. Мне плевать, что с ним будет; если приползет к тебе, передай, чтобы сменил фамилию, — прорычал Москва. — А с тобой мы еще поговорим; и, поверь мне, это будет не слишком милый разговор.       Он бросил свой телефон с размаху в стену, оставляя на ней в месте удара небольшую вмятину и падая на свой стул с прижатыми к лицу ладонями.       Скоро об этом узнают все. Не обратить внимания на то, что теперь существует Московский, ставший Темным впервые за почти девять сотен лет истории их рода, было невозможно.       Светлым и так последние годы давались непросто; такой удар по их репутации и смех темных над их главой может стать последней каплей для тех, кто хотел прямого столкновения. Сдержать их Москве, репутация которого определенно пострадает, будет непросто.       Он подвел все, ради чего жил, трудился и проливал кровь. С небес на него смотрели сейчас преданные его невнимательностью Московские, отдавшие свои жизни за Свет, за дозор и за честь своих потомков.       Сейчас же эта честь лежала в руинах, и сделали это самые близкие ему существа на всей этой земле.       — Я очищу этот позор, — поднял голову вверх Москва, обращаясь к тем, кто был куда выше потолка его кабинета, в небесах, витавших над крышей здания Горсвета, где работал Ночной дозор. — Клянусь, что очищу. Мой Свет не будет запятнан Тьмой.       Небеса не ответили.       Москва, видимо, не достоин был сейчас от них ответа.

***

      — Александр Петрович, к Вам… — приоткрыл дверь главы Дневного дозора Петергоф, но Петербург сам встал со своего места, чего никогда не делал для простых посетителей, и подошел, чтобы лично пригласить пришедшего войти.       Он знал, кто это, слишком хорошо.       — Дядя Саша, — шмыгнул носом Даня. — Я…       — Я знаю, — не волнуясь о том, что их видит половина офиса, Романов приобнял мальчика, проводя рукой по светлым волосам, очень похожим на волосы Москвы.       Поначалу он чувствовал себя виновато, когда только инициировал Химки четыре дня назад, вытащив из Сумрака в самый последний момент и не позволяя потеряться в нем. Но потом, понял кое-что, что разломило его вину в щепки, избавляя от ее неприятного груза.       Если бы Химки в принципе можно было бы инициировать, как Светлого Иного, это было бы уже сделано любым из его многочисленных братьев и сестер. На Мише свет клином не сошелся.       Получается, выбором было не то, станет ли Даня Светлым, или Темным; вопросом было, станет Химки вовремя Темным, или умрет.       Конечно, живой сын лучше мертвого, разве нет?       Что ж, для Москвы, как оказалось, нет.       В штабе Дневного дозора на пришедшего Московского все смотрели с подозрением и опаской, что было немудрено; но все взгляды были быстро отведены, когда главный Романов приложил к губам палец, строго осмотрев свои владения из-за макушки всхлипывающего тихо куда-то в его пиджак Дани.       А потом все как будто бы наладилось.       Химки был сперва молчалив, ходя по офису, словно призрак, первые пару дней; после немого предупреждения начальника от него, конечно, не шарахались, как от прокаженного, но документы все еще прятали и сворачивали, а взгляд отводили.       Московский, все-таки. Его родственнички тут в свое время, до перемирия, наводили шороху и извели кучу Темных.       Но прошло пара дней, и блудный москвенок, наконец, начал находить свое место.       Сначала с ним заговорил Мурино. Их разговор был коротким и странным:       — Расслабься. Ходишь, как смотрящий.       — Что?       — Лицо попроще, говорю. Может, так поменьше будешь похож на папку своего, одуванчик, — в руки Дани была вручена пачка печенья. — Тебя здесь никто не тронет; ты теперь свой, и неважно, как тебя зовут. Отсюда тебя не выгонят, пока ты не уйдешь сам.       Печенье, как выяснил Химки, в очередной раз ночуя на диване у главы Дневного дозора, здесь печь умели хорошо.       От него не требовали ничего особенного и не шпыняли, как было у отца; все просто занимались какими-то своими задачами, не мешая другим и работая в своем темпе. Вскоре и скучающий Данила нашел себе халтурку, проходя мимо горы нерассортированных документов, сваленных у кабинета Петербурга; без криков «быть быстрее» и давления, делать это было куда приятнее, чем все годы подмастерьем в Ночном.       Его за старания в конце дня никак не поблагодарили и не вознаградили; вышедший вечером из кабинета Романов, посмотрев на очищенный от документов стол, кивнул ему, в очередной раз сажая в свою тонированную машину и увозя ночевать к себе домой, ни разу не задавая ни единого вопроса, до каких пор Химки собирается жить у него на кухне и есть его еду. Хотя, еда у Петербурга не то, чтобы была — в углу холодильника, помимо купленного для Дани, одиноко стояла темная бутыль донорской крови.       Несмотря на отсутствие похвалы, после этого случая Темные потеплели к нему, увидев, что он готов трудиться рядом с ними и для них.       Его подкармливали домашней едой и рассказывали, что значило быть Темным — картинка, где Тьма была абсолютным злом, с которым нужно было мириться, пока они не наберутся силы его победить, трескалась и обрушалась, уступая место осознанию, почему он попал именно сюда.       Здесь у него была свобода.       Здесь он мог быть один и не оправдываться не перед кем за каждое свое действие. Напортачил — получил от жизни последствия и пошел дальше, а не жил во всеобщем осуждении с мыслями о том, как он всех подвел.       Здесь от него не требовалось каждый день менять мир к лучшему — все, как и он, считали, что справедливость рано или поздно восторжествует сама по себе, и не надо ей ни помогать, ни мешать.       Ненависть к себе, которую он испытывал, только став Темным, поутихла и сменилась на ощущение для него совершенно новое — он был в месте, где его, наконец, понимали. Даже если теперь он был на плохой стороне, а не на хорошей.       — Александр Петрович, — сказал он спустя неделю своего нахождения в северной столице. — У меня есть к Вам просьба.       Едва вышедший из своего кабинета на обед Петербург посмотрел на него с тенью интереса.       — Слушаю, — просто ответил Романов, поправляя наручные часы.       — Я хочу вступить в ряды Дневного дозора.       Романов замер, даже не убрав руку с часов.       Офис за Даниной спиной замер тоже.       — Я понимаю, что не все будут рады видеть меня в своих рядах, — обернулся Химки на смотрящих на него во все глаза Темных за своей спиной. — Но я знаю, чего хочу, и на что этим соглашаюсь. У меня больше нет дома; позвольте найти его здесь.       Кто-то зашептался, но никто не торопился отвечать ему во всеуслышание; Петербург, задумчиво глядя на него, немного сдвинул брови и предупредил:       — То, что ты Темный, не обязывает тебя вступать в ряды дозора, Даня. Ты молод, только инициирован; можешь пожить для себя, если хочешь. Можешь прожить так, если не будешь нарушать правил, хоть всю жизнь.       Даня чуть не заплакал, услышав эти слова.       До этого, едва найденный Московскими, он работал постоянно и практически без продыху, постоянно удерживаемый в напряжении словами о долге и том, что без его постоянного участия и внимания все вокруг рухнет, всем будет плохо, и он будет в этом виноват.       То, что его готовы были выпустить на свободу, то что хотя бы понимали ценность свободы и предлагали ее, заставляло желать остаться здесь и помогать еще сильнее.       — Меня не обязывают, я хочу сам. Пожалуйста, дайте мне работу в дозоре.       Петербург тяжело вздохнул и устремил взгляд куда-то в сторону; из их здания был виден Московский вокзал. Они всегда шутили, что это для того, чтобы Темные могли наблюдать за Московским круглые сутки.       На его лице было отчетливо видно сомнение. На лбу залегла морщина, и он прикусил губу, взвешивая, видимо, все в своей голове.       Даня истолковал это, как сомнения в своей верности, и решил зайти с последних козырей, которые у него были.       — Я понимаю, что знаю и умею совсем немного, но я готов учиться. И пойти против своего отца, если это понадобится, — Романов повернул на него голову, и в его глазах теперь было еще больше сомнений; отчаявшийся Химки решил пойти ва-банк. — Я знаю, как работает Ночной дозор, знаю многие их слабые места и секреты; я буду полезен, обещаю!..       Я готов быть плохим.       Пожалуйста, только примите меня. Хотя бы вы.       — Успокойся; я не сомневаюсь в твоих способностях, — прервал его Петербург.       Воодушевленные вздохи Темных сзади, услышавших, что Данила готов делиться секретами, эти его слова заткнули тоже.       — Если ты сделаешь это, то не сможешь вернуться, — наконец, что-то для себя решив, сказал Петербург.       — Мне некуда возвращаться, — с готовностью ответил Химки.       — Что ж, тогда, — Романов протянул ему руку. — Добро пожаловать в ряды Дневного дозора, Данила Михайлович.