Городской дозор

      — А, может, не стоит?..       — А что ты предлагаешь? Зачеркнуть? Закрасить?       Только-только пришедший на работу Москва, допивающий свой утренний стаканчик кофе среди шумного офиса Ночного дозора, не был в восторге от того, что в его владениях кто-то собирался скрывать какую-то информацию, и резко вышел из-за угла, находя двух перепуганных Московских, смотрящих на какой-то документ, и немного нервную Гатчину — Светлую, которая жила в Ленобласти и, вообще-то, не являлась частью Ночного дозора, но часто привозила передаваемые им от Дневного документы.       Ей доверяли это делать обе стороны, не трогая и защищая в обмен за такую помощь; Светлые были приветливы к ней, зная, что она — одна из них, а темные же прекрасно понимали, что плохо относиться к назва́ной сестре главы Дневного дозора было опасно для жизни.       — Что там? Дайте сюда, — выхватил у одного из Московских какой-то документ. — Добрый день, Софья Петровна. Чем обязаны?       — Ежеквартальная отчетность от Дневного дозора. Надеюсь, Ваша уже готова тоже? Я передам им, когда поеду обратно, — поприветствовала Москву кивком Гатчина.       — Да, конечно. Дань, сходи в… — на автомате начал Миша, запинаясь и поправляя себя. — Боря, сходи в архив; она должна лежать сразу у входа.       Привыкнуть к отсутствию Химок, несмотря на обилие в распоряжении Московского москвят, оказалось сложнее, чем он думал сначала. До инициации Даня был где-то под рукой почти всегда — не имея пока сил, он занимался работой исключительно бумажной. Из-за его отсутствия пришлось оперативно менять нагрузку всех остальных и выцеплять их с действительно важной и ответственной работы.       Получалось у заменивших, с непривычки, из рук вон плохо.       Москва скучал.       Может, и не по сыну-предателю, нет — но как минимум по тому, как хорошо он работал, и как старался, боясь подвести. Он был одним из лучших продуктов воспитания Миши, образцовым Московским почти во всех отношениях; не был бы темным, для него открылось бы большое будущее.       Но Даня темным был и после того дня так ни разу нигде и не объявился.       Может, если бы он пришел, умоляя дать ему еще один шанс и сказав, что его инициировали в Темные насильно, Москва с барского плеча и отвалил бы ему свое царское прощение, закрыв глаза на этот неприятный инцидент и приняв обратно шпионом в обмен на клятву трудиться, не покладая рук, для всеобщего блага. В нем не было ничего плохого и лукавого, Миша знал это наверняка — он бы почувствовал запах лжи и зла еще в первые дни после знакомства.       Так почему Даня выбрал Тьму? Неужели, действительно, запутался и теперь думает, как вернуться обратно, к Свету, но уже не может?       Было бы интересно это узнать, когда он, все же, устанет прятаться и, наконец, придет за прощением.       — Так, данные о вампирах… Оборотнях… Список замеченных за Светлыми нарушений… — просматривал привезенный пакет документов Москва. — Запрос на лицензии для вампиров… Новые сотрудники?       Вот это всегда было интересно — проходившие мимо них по коридору светлые даже остановились, чтобы послушать.       — Посмотрим… — перехватил нужный документ поудобнее Михаил, сгружая смотрящим на него боязно москвятам остальные. — Романов Денис Александрович, Иной города Мурино; ожидаемо, ожидаемо. Зилант Иделия Рустамовна, Иная города Иннополис; Камалия предупреждала, но все равно печально. Московск…       Обычно весело галдящий и находящийся в постоянном движении офис Ночного дозора замер, оставляя единственным звуком мерный шум кондиционеров.       Слышать светлейшую фамилию во всей России в таком документе было из ряда вон; куда хуже, чем просто факт того, что Химки оказался Темным.       В своих руках Москва держал теперь окровавленный нож, который ему воткнули до этого в спину; кровью были печатные чернила, ножом — неопровержимый факт того, что Данила Московский теперь не только не собирался возвращаться к Свету; он собирался начинать с ним активную борьбу.       Запрашивать вампирские лицензии на охоту, на убийства людей. Следить за Светлыми, за своей же семьей, прекрасно зная изнутри, как они прячут от Дневного дозора превышение своих полномочий. Ловить за руку и наказывать Светлых, если покажется, что творят они столько добрых дел, что нарушают баланс.       Покрывать, в конце концов, темную преступность.       — Мне нужно сделать звонок, — сказал он медленно, опустив руку со злосчастным именем и уходя в сторону своего кабинета. — Продолжайте работать.       Он дошел уже до двери, но никто за ним не пошевелился. Полсотни, кажется, Светлых, почти весь штабной состав, стояли, смотря неверящим взглядом ему вслед.       — У него же остались все наши секреты и планы… — прошептал едва уловимо кто-то, но из-за полной тишины был услышан всеми.       — Вы плохо меня услышали? — обернулся Москва, предупреждающе сверкнув голубыми глазами. — Я сказал, за работу!       Толпа рассосалась, быстро исчезая на своих рабочих местах и оставляя в коридоре лишь изначальный состав — двух москвят и Гатчину, смотревшую на старшего Московского печальным взглядом.       У нее были серые глаза.       Может, у Саши они тоже были бы такими, если бы не чертова Тверь.       Михаил зашел к себе в кабинет, запер дверь и прошел мимо длинного стола к окну, к своему рабочему месту в его главе. Два стула из общей массы стоявших за столом и по сторонам его кабинета — их было много, чтобы при необходимости разместить здесь на совещании весь штаб, — выделялись теперь из общей картины. Это были замены тех самых стульев, которые Миша опрокинул неделю назад, в порыве ярости после появления Дани в его офисе Темным; с мрачной иронией он заметил, что новые стулья были темнее затертых до самого дерева остальных.       Он знал, кого посадит на них в следующий визит делегации Дневного дозора, черт подери.       Москва поднял трубку старого телефона на своем столе, вызывая главу Ночного дозора официально, по всем правилам — но трубку никто с той стороны брать не торопился.       Миша положил ее обратно; ничего, времени у него было много, и злости — тоже.       Делегацию, кстати, он собирался вызывать еще до того, как зашел сегодня в офис: дело в том, что за последнюю неделю Темные начали совсем уж как-то распоясываться. Некритично пока, конечно, и без жертв среди светлых; но начинали подходить к прочерченной века назад грани слишком близко для Мишиного спокойствия.       Ночной дозор работал на полную силу, и к вечеру здание Горсвета теперь регулярно пустело. И вызвано это было не тем, что все уходили по домам, спать, совсем нет — в конце концов, и работать они начинали через пару часов после обеда, в конце дня, чтобы ухватить в рабочее время кусок вечера и ночи, — а обилием выездной работы даже хотя бы в пределах Москвы и области.       На окраинах населенных пунктов, отдаленных автобусных остановках, лесных массивах и дачных поселках, находили теперь регулярно растерзанные тела. Почерк был узнаваем сразу и подтвердился быстро, за пару выездов — дело это было когтей оборотней, которые все были Темными. Обычно в таких масштабах они бушевали только весной, в свой, если можно так выразиться, “брачный период”; но сейчас число случаев подскочило так, словно у них всех одновременно случился приступ безумия. Лицензий на их охоту — оборотням для жизни тоже, в конце концов, нужны были мясо и кровь, пусть и не так критично, как вампирам, — Дневной дозор в таких объемах не запрашивал и не получал, а на вопросы, что происходит, пока не пришло никакого ответа.       Среди же чащ городских активизировались вампиры. Самые низшие, к дозорам никакого отношения не имеющие; те, кому нечего терять, и чей голод овладевал ими, не оставляя в мозгу и варианта успокоить себя донорской кровью. Она была для них, говорят, почти безвкусной, никогда не напитывающей до конца; кровь же, высосанная из шеи самостоятельно, “живая” кровь, была самым вкусным, что только можно было себе представить, и утоляла их вечный голод до конца, хотя бы на несколько дней даря покой.       Мишина собственная шея от этих мыслей зачесалась; пальцы, стремясь устранить этот зуд, мазнули по старым, едва заметным отметинкам клыков.       Саша вот уже лет сто не получал лицензий и не охотился на людей.       Если сказать коротко, Саше было вкусно, а Мише — несложно. Часто даже приятно.       Но вампиры пониже, не имеющие ни статуса, ни признания, ни хоть сколько-то здравого смысла — Темные, что с них взять, — руководствовались только желанием стать сильнее и безумным, безграничным, всепоглощающим голодом.       И Ночной дозор убил за эту неделю уже четвертого, охотившегося без лицензии, только на улицах Москвы, когда в обычное время появлялся в среднем один в две-три недели, и младшие Московские сражались за право его поймать. Зато теперь, определенно, хватало на всех.       В других частях страны тоже были сильные Светлые, являющиеся номинально частью Ночного дозора, но почти никогда в его офисе не появлявшиеся — Екатеринбург, Пермь, Нижний Новгород, Архангельск, Хабаровск, перечислять всех было бы долго до безумия. Они тоже сообщали, что ситуация в их краях потихоньку ухудшается, но заверяли, что у них все под контролем.       Факт оставался фактом. Низшие Темные по какой-то причине решили, что Ночной дозор ослаб.       И Миша, черт возьми, догадывался, какие до них дошли слухи.       Он набрал на дисковом телефоне — заговаривать их было легче и заговорены они были десятилетиями, ни разу не подводив, так зачем менять, — код штаба Дневного дозора, “78”, еще раз, и на этот раз дозвонился.       Через секунду, услышав голос в трубке, он уже жалел о том, что позвонил вообще.       — Дневной дозор. Александр Петрович сейчас не может подойти к телефону; что нужно ему передать? — послышался в трубке знакомый голос.       Если бы телефон главы Светлых не был укреплен заговором тридцатилетней закалки, то наверняка бы треснул в месте, где Михаил сжал трубку, напополам.       Это, блять, был его сын.       Московский — в секретарях у Темных.       Позорище.       — Мне плевать, чего он там не может, Данила Михайлович, — сквозь зубы проговорил Михаил, почти шипя имя сына в трубку. — Из-под земли мне его достаньте, если понадобится, и подведите к этой трубке. Выполнять!       Испуганный сдавленный вздох, который было слышно даже через телефонную трубку, заставил Москву мрачно ухмыльнуться — все такой же неуверенный в себе трусишка. На том конце провода было слышно какую-то возню; извиняющийся перед кем-то Химки, более взрослый голос, вклинявшийся в его объяснения и вполголоса — так, чтобы не было слышно через телефон, кто-то опытный, наверняка, — и, наконец, голос Саши, приближающийся к микрофону.       — …Я же говорил не брать на себя чужую работу, даже если попросят, — с тенью раздражения сказал Петербург кому-то у себя, а затем, уже четко и в телефон, сказал. — Я Вас слушаю, Михаил Юрьевич. Что-то срочное? Мне известно о повышенной активности низших Темных в последнее время, я как раз сейчас обсуждаю вопросы их сдерживания…       То, что Романов сдерживал большую часть вампиров и был на вершине их иерахрии в России, Москва знал и так. Преступления и тогда, и сейчас, совершали преимущественно маргиналы и новообращенные, еще не успевшие понять всех правил, а некоторые — даже зарегестрироваться.       Но сейчас вопрос с подросшей преступностью занимал старшего Московского не сильно.       Слона в комнате глава Дневного дозора, продолжавший объяснять, какие меры предпринимает, чтобы сгладить ситуацию, упорно продолжал игнорировать.       — …И, уверяю, мы готовы оказывать сотрудникам Ночного дозора любое содействие в поимке… — продолжал Романов.       — Содействие вроде приема на работу? — перебил его Москва.       Александр замолчал.       — Я понятия не имею, какими уловками и обманом Вы обратили этого светлого мальчика во Тьму, — продолжил Московский, решив не показывать слишком явственно, насколько сегодняшняя новость его задела. — Но то, что Вы после этого еще и взяли его в дозор, переходит все границы. Как отец, я против.       Какое-то время трубка безмолвно лежала в его руке; затем оттуда донесся подчеркнуто любезный Сашин голос, в котором вызов не услышал бы только глухой.       — Если я помню правильно, Вы отсекли его от рода, Михаил Юрьевич, в наш прошлый разговор, и сказали, что Вам плевать, что с ним будет. Я думаю, это лишает Вас права голоса в этом вопросе; поэтому единственное слово было за ним, и я не нашел причин ему отказать.       Если бы Саша хотел, он нашел бы сотню причин, почему Химки непрофпригоден. Москва и сам мог сейчас с ходу выдумать с десяток: инициированный подростком и всего пару недель назад, неопытный, безалаберный и, как оказалось, совершенно ненадежный.       И глава Дневного обязан был понимать, принимая свое решение, какое этим пошлет сообщение Москве и всем вокруг.       Прилюдное унижение.       Плевок в лицо на глазах у каждого, кто смотрит в их сторону.       И всего этого можно было избежать, просто откажи Петербург Дане.       — Вы отдаете себе отчет о том, что именно из-за этого Вашего действия сейчас и поднялась преступность, Александр Петрович? — они вообще довольно редко говорили по этой линии, последнее десятилетие предпочитая личные телефоны; только тогда, когда дело касалось организаций, а не их самих. — Стоило ли оно десятков потерянных из-за произвола низшей черни человеческих жизней?       — Возможно, они услышали о том, как глава Ночного дозора относится к своей собственной семье, Михаил Юрьевич, и решили, что Светлые начинают сходить с ума, — ответил в том же тоне Петербург, не отступая. — Заставляет задуматься о правильности и Ваших решений, не правда ли?       Москва скрипнул зубами так, что стало больно.       — При следующей встрече нас ждет весьма интересная беседа, Александр Петрович, — с четкой угрозой в голосе заключил Москва.       — Буду ждать с нетерпением, Михаил Юрьевич, — отозвался Петербург. — Хорошего вечера.       — Бракованного оставь себе, — бросил Миша ядовито, с силой укладывая трубку на место и не зная, услышал ли его собеседник.       У него было достаточно ресурсов, чтобы взять за шею каждую Темную шавку в пределах страны, не давая вздохнуть без опаски, и он, черт возьми, сделает это.

***

      Петербург стоял с прижатой к уху трубке, нечитаемым взглядом смотря на Химки; тот вжался в угол комнаты секретаря главы, в которой они стояли.       А ведь Мурино просто попросил его посидеть здесь, пока отошел на обед. Правда, отошел он и не вернулся; но Дане делать все равно было особенно нечего, ведь назначенную ему пока архивную работу он сделал еще с утра.       За последние две недели у них с дядей Сашей, знакомым до этого только потому, что лицензии в Ночном дозоре делал и передавал ему в руки каждый квартал именно Даня, установилось какое-то до этого немыслимое взаимопонимание.       Жил старший Романов один: его область была в основном взрослой, и даже самые юные предпочитали жить отдельно, сами себе на уме. На общежитие Московских, которые просыпались, работали и засыпали рука об руку, это похоже не было совсем. Поначалу его вампирские странности вроде затонированных окон, пустеющего холодильника и приглушенного света в квартире немного напрягали Даню, но теперь он даже проникся тихими мелодиями, которые Александр играл на фортепиано, и их поездками в офис, начинавшиеся и заканчивавшиеся в подземных парковках, чтобы не тревожить кожу высшего из вампиров России. Петербург не говорил с ним, продолжая жить так, будто бы его рядом нет; Химки послушно прятался в его тени, не беспокоя и не мешая.       Теперь, услышав только лишь половину идущего перед ним диалога, он понимал, насколько не хотел бы теперь это все потерять.       “Отсечение от рода” и “плевать, что с ним будет”, которых ему не рассказывали прежде, лишний раз резанули по его сердцу и подтвердили, что теперь нужно во что бы то ни стало закрепиться здесь.       Вероятно, теперь ему придется придумывать себе другую фамилию.       Черт.       — Денис Александрович Романов, — раздраженно произнёс глава Дневного дозора, поворачивая голову на зашедшего недавно и непринужденно стоящего у двери Мурино. — Делегировать — нормально, но делать это регулярно, сваливая работу на того, кто пока не научился отказывать, низко. Я уже не говорю о том, что эта линия с Дневным дозором, а ситуацию ты себе представляешь.       — Так он научится отказывать быстрее, — надул ртом из жвачки шарик Денис, не выглядя раскаивающимся. — В конце концов, они и так получили сегодня документы о том, что он с нами.       Немного подумав над сказанным, Петербург махнул рукой, отпуская своего сына:       — Резонно. Жди у двери; сядешь на телефон снова, когда мы выйдем. Свободен.       И все?       Даню до сих пор удивляли местные порядки. Но как стать их частью, как остаться?       Просить Александра Петровича позволить и ему стать Романовым было бы неправильно и слишком нагло, наверное. Да и, на самом деле, со своей фамилией Даня расставаться, даже после всего, что случилось, совсем не хотел, но раз выбора не было…       — Данила Михайлович, — сказал Романов, опустив телефонную трубку на держатель, и Химки мгновенно встал по стойке “смирно”, ожидая приказов. — Скажите мне, пожалуйста, какие у Вас дальнейшие планы?       — Дальнейшие?.. — не понял Химки.       — Вы Темный. Вы работаете в дозоре. Помимо этого, после работы, где, с кем и как Вы собираетесь жить?       Конечно, Романов выгонял его.       Незваный гость засиделся у него дома слишком надолго, позволяя себе подрасслабиться и совсем не подумав о том, что будет делать, когда гостеприимство дяди Саши — который, вообще-то, был главой всех Темных и злых Иных России, о чем Даня сейчас постоянно забывал, — закончится, и он снова окажется на улице.       Московские обратно его не примут; никто из них. Отдельно от других жил лишь его отец; остальные же проводили вместе дни напролет. Они просыпались, работали, гуляли и шли спать все вместе, и жили даже друг от друга в считанных минутах: самые младшие в арендованном Москвой под них этаже общежития напротив здания Горсвета с их офисом, а те, кто был постарше, по двое и по трое, в квартирах, расположенных в том же квартале. Темного они к себе, Даня это был, или нет, не подпустят, скорее всего, и за версту.       — Ну, я не могу вернуться, — ответил он Петербургу, опуская голову. — Так что идти мне некуда. Но я уйду, если нужно, правда; дайте мне только забрать вещи, и я найду…       — А почему ты хотел бы вернуться? — ухватился за первую фразу Романов.       И Даня, молчавший эти недели, боясь, что его выгонят из последнего места, куда можно было прийти, не смог больше держаться, начиная выкладывать все сомнения, скопившиеся на душе:       — Я не знаю. Я знал кто я, и что я должен делать, пока был там, с ними, с Московскими; там все улыбаются, все помогают друг другу, и всегда понятно, что делать, кому помочь, и что, когда работа заканчивается, надо просто взять еще, ни у кого не спрашивая. Но здесь… — Химки сжался еще больше, внутренне ругая себя за то, что вырывается из его рта. — Здесь я чувствую, что меня понимают. Мне не нужно помогать каждому кусту на своем пути. Здесь я… Дышу.       Он только что принизил свою семью перед главарем Темных.       Признал, что ему не так уж и нравилось жить одной кучей, от чего остальные москвята были в восторге, и помогать каждому прохожему, будь то бомж или пьяница.       Он тайно думал так и до инициации, постоянно хороня эти мысли глубоко внутри и затыкая их, едва ловил; теперь же, когда все это привело к тому, что он теперь на плохой стороне, на стороне зла, даже эта маска слетела, и он посмел признаться в этом вслух.       Он начал становиться всем, против чего боролись Московские.       — Мой отец ненавидит меня, — тихо сказал он. — И он совершенно в этом прав. Наверное, теперь, когда я здесь, мне нужно возненавидеть его тоже. Их всех.       — Не стоит рубить сплеча, — мягко прервал его Романов, присаживаясь на секретарское место у телефона. — Он просто вспылил. Не стоит так сразу против него выступать и делать что-то, о чем ты потом можешь пожалеть.       — Но я не буду жалеть, ведь правда же? Я темный, а у темных нет совести! — сорвался вдруг на заливистый смех Даня, повторяя отцовские напутствия и зарабатывая от вампира приподнятые брови. — И Вы, Александр Петрович, тоже его не защищайте! Думайте о своих, о Темных, о том, как Вам повезло; Вы хоть понимаете, кто я? Я знаю все потайные ходы и секреты Ночного дозора, слабости каждого из них! Раз я теперь Темный, мне должно быть плевать!       Александр отвел взгляд в сторону, в окно, на Московский вокзал, ничего не говоря и просто пережидая его нервный срыв. Химки же продолжал, теперь выхаживая по секретарскому кабинету взад и вперед:       — Я молчал, я пытался молчать и делать все, чтобы только быть, как они, но им, в одночасье, плевать! И знаете, что, дядя Саша? Я стану плохим! — воскликнул он, ударяя себя кулаком в грудь. — Я стану таким плохим, что Вы задумаетесь, не передать ли мне через пару лет свои полномочия; я стану их ночным кошмаром, и попрошу Вас укусить себя и сделать вампиром тоже, если это потребуется для того, чтобы Вы признали меня достойным!..       — Ты не оправдал его ожиданий, и теперь хочешь забыть об этом любыми способами, — снова вклинился в его речь мелодичный голос вампира.       Даня, вся спесь которого была сбита одной этой фразой, оперся на подоконник, отчаянно глядя на здание вокзала, поезд из которого мог бы отвезти его домой, если бы этот дом у него все еще был.       Петербург попал в точку.       — Я не хочу быть плохим, — прошептал он неожиданно тихо после предыдущего его выступления.       — Ты не плохой, — возразил ему Романов.       — Я Тёмный, — парировал Даня. — Все Московские прекрасно знают, что это одно и то же.       Приоткрытое окно, около которого стоял Химки, так и манило распахнуть себя и ринуться наружу.       Ему было невдомек, что сейчас ему в спину смотрел Петербург, впервые за жизнь сложив в своей голове воедино все маленькие уколы, комментарии и замечания Москвы в сторону Темных, которые до этого искренне считал шутками.       “Бракованного оставь себе”.       Что ж, Саша оставит.       Оставит и покажет, что быть Темным — не равно быть плохим.       И сам он, может, родитель и учитель так себе, но он знает прекрасное место для того, чтобы дать Дане это понять.       — Ну, раз ты Темный, а я — твой начальник, слушай меня, Даня, — Химки, натренированный принимать приказы и моментально бросаться на их исполнение, вновь выпрямился по струнке, повернувшись лицом и внимательно слушая. — Я отправляю тебя в командировку. На Урал.       Пора было, наконец, применить способности зевавшего сейчас на совещании вампиров в соседней комнате Костиного муженька.