Городской дозор

      Отдохнул ли Костя за выделенные ему на сон Московским между заданиями десять часов?       Ха!       После вечерней ситуации с Пермью он отдал Юре практически все, что у него оставалось внутри; хотел бы и все, но Татищев всего брать не стал. Екатеринбург был ему за это тайно благодарен, пусть и, естественно, вслух только поругал, что недопил: но, если бы допил, на следующий день Уралов бы точно никуда не встал.       Когда все подуспокоились, и дети были отправлены по своим комнатам, в дверь постучалась вдруг Тюмень, о возможном приходе которой Челябинск никого в доме не предупредил, и забыл в суматохе сам. Она приволокла невесть откуда, всклокоченного немеченого вампира, и попросила поставить метку; хлебнув сорокоградусной, припасенной на самый крайний случай на антресоли, Уралов согласился потратить на это задание то, что не допил Юра ранее. Условие только поставил, чтобы хоть как-то почувствовать свой контроль над ситуацией — попросил, чтобы Татьяна, хотя бы на несколько недель, но взяла бы все Юрины обязанности и поездки на себя. Она сперва не поняла, но, увидев след на щеке и мелкую дрожь у метки, быстро согласилась — одной бедой меньше.       Спал оставшиеся после всего этого три часа Екатеринбург, как младенец.       А наутро пришло сообщение с билетами и инструкциями.       И билеты были в одно из самых неоднозначных, по мнению Кости, мест страны.       Он был теперь рядом с университетом цитологии и генетики в Новосибирске, собакой добежав сюда от самого аэропорта, чтобы хоть как-то взбодриться — что, вероятно, отняло у него больше времени, чем хотелось бы, но теперь глаза хотя бы не закрывались на ходу. Он сидел теперь, так и не перетекши обратно, в человеческий свой облик, и пытался отдышаться, высунув язык и, в конце концов, ложась в тенек под памятник.       Старая лабораторная мышь, которая вязала своими спицами причудливую нитку ДНК, возвышалась над ним, устало глядя на его фигуру, вниз. Ее бронзовые глаза отражали, что она познала уже очень давно, почему это место настолько Уралову неприятно — но и сама была примерно такой же, и ничегошеньки поделать не могла.       Золотистый ретривер, потянувшись, лег уже основательнее, кладя морду на лапы и прикрывая глаза.       Довольно глупо, конечно. Один из самых таинственных оперов Ночного дозора — лабораторная мышь. Но так было.       Во-первых, он был одним из всего двух перевертышей у Светлых в России — в Союзе было побольше, но это дела давно минувших дней. У Ани стало получаться позже, чем у него, и ее уже не тронули; зато его троица сибирских ученых, в свое время, изучила его всего вдоль и поперек, но так и не смогла определить главного: как получилось, что он стал именно собакой, а не кем-то еще. Москва когда-то сетовал, что не кем-то побольше и посильнее, под стать обычному облику Екатеринбурга, но, в конце концов, сдался и махнул рукой, приняв решение скрывать его собачью форму и использовать, как легко теряющегося в толпе шпиона.       Сам-то Костя и так прекрасно знал, как стал собакой; причем собакой именно этой.       Но никому не скажет. Это личное.       Во-вторых же, он был еще одним уникальным для науки Иных образцом; вторым был сам Москва, который никогда бы не согласился признать этого вслух, а, если и был кто-то еще, то хорошо скрывался.       Екатеринбург был донором для вампира; и почти все, что было известно об этом процессе, изучено оказалось этими вот сибиряками. Сколько силы выпивается за раз, насколько этот процесс могут контролировать стороны; может ли вампир жить исключительно на этом, и влияет ли такая “диета” на его силу в долгосрочной перспективе. Когда оптимально есть, по сколько, как и долго ли восстанавливаться после этого донору — ответы были найдены десятилетия назад, и представлены Москве и Петербургу, как начальству.       Но даже сами ученые не догадывались, что и как заинтересованным лицам — тоже. Силенок не хватило бы увидеть; главы умели хранить свои тайны.       Они приняли это к сведению — и не сделали ничего.       А Костя, когда шел на это, надеялся, что все поменяется.       Что сейчас будет найден способ, который избавит их мир от лицензий на охоту и Голода.       Когда он предлагал Ане пару дней назад свою концепцию распределить вампиров по Светлым, он не шутил — зарегистрированных по всем правилам вампиров, на самом деле, кот наплакал. Следить за ними так, как Уралов испокон веку следил за Татищевыми, было бы куда проще, чем сейчас, ушла бы лотерея человеческих жизней, а всякий Темный шлак, не желающий жить по правилам, можно было перебить совершенно спокойно и централизованно.       С такими поправками Екатеринбург, может быть, снова начал бы полностью подчиняться букве договора, раз его прошлые, так сказать, превышения полномочий, так и остались нераскрытыми.       Послышались голоса; его висячее ухо дернулось и повернулось по направлению звука, и он начал различать все больше голосов, которые знал дольше, чем жило большинство простых смертных.       — …И у меня больше, — донесся до него первым самодовольный голос Кемерово.       — Да черта с два! Просто момент неподходящий!.. — возмущение и обиду Кургана не заметил бы только глухой и слепой. — У меня больше! Просто…       — Просто не надо думать, что на твои инкубовские штучки поведется любая женщина, и простит все грехи! — перебил его развеселый голос Самары. — Подумать только, Турскую задумал надуть!       — У меня хотя бы не нашли в крови два с половиной промилле! — попытался защититься Курган.       — У меня хотя бы нету обязанности простить ей следующее вмешательство 5 уровня! Будет прямо перед тобой склонять человека на какую-нибудь дрянь, а ты и сделать-то ничего не сможешь, — с заплетающимся немного языком ответила та.       — Ребята, ребята, успокойтесь, — призвал их к тишине как всегда успокаивающий, словно говорил с детсадовцами, голос Томска.       — Да. То, что у кого-то уровень силы выше, а у кого-то — ниже, это совершенно ничего не значит, — поддержал его почти сразу, уже порезче, и определенно подуставший от этой шумной компании, Омск. — Главное, что у всех у вас все хорошо.       Костя, наконец, приподнял морду, понимая, что они скоро будут проходить мимо него.       Все Светлые коллеги прошли мимо, сгибая локоть, сжимая там, видимо, ватки после анализа, и совершенно не обратив на пса никакого внимания, и продолжая обсуждать, что там и у кого больше — хотя, обсуждать бы было нечего, будь среди них Пермь, Волгоград, или Москва, например. Омск и Томск, провожавшие их, видимо, на транспорт, переглянулись, увидев ретривера; оба, и Светлый, и Темный, были связаны, как и Новосибирск, заветом Московскому, что не выдадут его, поэтому Уралов не повел и бровью, заметив в глазах узнавание.       — Ну, здесь я вас, пожалуй, покину; заезжайте еще, — остановился Томск, когда компания дошла до деревьев у дороги; Светлые, кажется, не заметили даже того, что он отстал.       Что же, пора работать. Заберет, что там было надо Москве, и все.       Сегодня он пока ни на что еще не соглашался.       — Заезжайте еще… — повторился Томск, обернувшись на стоящую теперь прямо за ним собаку, и добавил негромко, наклоняясь к нему, но благоразумно не трогая. — И к Вам, Константин Петрович, это тоже относится. Чего так долго не захаживали?       Да если бы не чертов Московский, он бы сюда и лапой не ступил больше, наверное, без острейшей необходимости.       — Ну пойдемте, — не получив никакого ответа, ни даже взмаха хвостом, поднялся обратно Томск. — Боюсь, с Максимом Вы сегодня можете уже и не пересечься; но, думаю, Вам не привыкать к Темной компании, правда ведь?       Они пошли к воротам, затем — ко входу в здание. Собака без поводка никого здесь не смущала, но совсем не по тем причинам, по каким хотелось бы; Екатеринбург с радостью уже принял бы свой обычный облик, но не мог при людях, а дать ему отойти в темный угол на улице Тумов почему-то не подумал. Очухался только, когда какая-то молодая студенточка пораженно ахнула, спросив довольно громко у своей подруги, экспериментируют ли и с такими большими и красивыми собачками тоже.       Костю из-за мыслей до этого выбило из равновесия этой фразой, и он зарычал; Томск, обернувшись на него, бросил ему извиняющийся взгляд и повернул к уборным.       Собака скрылась за дверью, и через пять секунд ее открыл уже широкоплечий мужчина с двухцветными волосами, укоризненно смотрящий на своего провожатого. Тумов виновато улыбнулся, проводя его дальше:       — Извините, Константин Петрович. Совсем забегался; день такой хороший выходит!..       Еще и день у него хороший, черт возьми. Костя тоже хочет хороший день.       Они прошли по коридору, в конце которого взяли по халату, бахилы, и двинулись дальше, за пластиковую, почти ничем не примечательную белую дверь; людей становилось все меньше, пока к концу, к последней двери, их совсем не осталось. Уралов, не ожидая приглашения, просто прошел внутрь; там, разумеется, сидел и ждал самый далекий от оперативной работы и тепличный Темный, какого только можно было себе представить.       Сам на себе проверявший, сколько лет можно жить, откладывая выбор стороны, и почти от этого погибший; ставший примирением меж Омском и Томском, которые были до него единственными целителями, которые не хотели ограничиваться тем, что уже знали, и активно, пусть и вместе, изучали каждый свою сторону и то, как ей, в случае чего, победить.       С ним их трио обрело покой, и просто лечило страждущих обеих сторон. Больше они не занимались ничем.       По крайней мере, только эта информация была официальной.       — Константин Петрович, — голос Новосибирска был мертвее, чем у нежити, и большинству было от этого немного не по-себе. — Здравствуйте. Вы же за копиями исследований о донорстве для Михаила Юрьевича?       Так вот, почему Москва послал его. И себя чтоб не выдать, и память освежить.       — Да, — сказал он, косясь на набор пластиковых колб, равномерно раскачивающихся на плоском столике, в которых неспешно проворачивалась алая жидкость.       — Я подготовлю! — с готовностью вскинул голову, все еще улыбаясь, Томск, и встал с места у компьютера, за которое едва сел, чтобы отойти вглубь их лаборатории; к дальнему, запертому, кажется, не лишь на простой ключ шкафу.       Екатеринбург, не смотря на то, что на первый взгляд любой сказал бы, что пугает больше молчаливый, отстраненный, и как будто совсем уж не от мира сего Новосибирск, был несогласен. Он смотрел сейчас на приветливый, не слишком величественный и смущенный своей прошлой ошибкой с собакой Томск, и думал, что что-то в его улыбке пугает куда сильнее беспристрастного Сибирякова; но что, он пытался понять годами, но так сформулировать и не смог.       — А что сдавали здесь остальные? — спросил он, чтобы не стоять истуканом, и отвлечься от нехорошего предчувствия от улыбки Томска. — На уровень сдавали? Мне тоже нужно?       — Исследуемый у них параметр для Вашей крови, Константин Петрович, все мы знаем наизусть, — ответил Новосибирск, сосредоточенно наблюдая за жидкостью в колбе. — Шкала, по которой мы оцениваем пользу крови для вампиров, выведена по Вашим показателям…       — Коля! — прикрикнул с досадой с другого конца комнаты Тумов. — Язык, как помело!       — Нельзя? — поднял брови Сибиряков, ненадолго отрывая взгляд от своего эксперимента. — Но это же Екатеринбург?       Томск перевел оценивающий взгляд на Уралова, задерживаясь сперва на темной части его волос, затем — на открытой шее с явными следами вчерашнего Юриного укуса, и выдохнул:       — Ладно. Действительно; если кто из Светлых, кроме Макса, и может это услышать с открытым сердцем, и понять потенциал, — согласился Тумов.       Если бы Москва, двести лет назад давая ему задание втереться в доверие к какому-нибудь сильному Темному, узнал бы, насколько своим Костя был теперь в подобных вот кругах, то был бы в полном восторге. Одному Владимиру известно, сколько раз Уралов подслушивал случайно — или специально, — вот так вот разговоры о зарождающихся опасных акциях Тьмы и предотвращал их в зародыше; иногда с помощью Москвы, а иногда и без.       Тьме действительно не следовало доверять ему настолько сильно.       — Мы сидели как-то, втроем, и рассуждали, — приоткрыл форточку Томск, подходя с парой массивных папок под рукой. — Ну, о крови Светлых. О том, как она может заменять человеческую, если делать все правильно. Все в таком духе.       Екатеринбург затаил дыхание, теперь присаживаясь.       Неужели его хоть кто-нибудь услышал?       — Естественно, ожидать донорства хоть от сколько-нибудь существенного процента Светлых совершенно иррационально, — мигом разрушил его надежды голос Сибирякова. — Этот процесс, как Вы, Константин Петрович, подчеркивали, требует очень большого доверия с обеих сторон, осторожности и точности; с сегодняшней стигмой против даже зарегистрированных вампиров для того, чтобы об этом хотя бы начали говорить без ругательств, нужно что-то колоссальное. Это должна сказать действительно авторитетная среди всех Светлых фигура; Пермь, хотя бы. Волгоград. Москва, в конце концов. Но их отношение к низшим нам всем известно.       — …Всем известно, — кивнул Костя, вспоминая вчерашний отчаянный звонок Московского.       — Поэтому мы подумали зайти с другой стороны, — продолжил Новосибирск. — И сделать легальное получение питания без насилия привлекательным для самих вампиров в первую очередь. Основная ведь проблема, что для существенного повышения их силы нужно большое разнообразие, которое даже с помощью многолетней охоты на людей получить непросто, так ведь?       — Да; молодым вампирам сейчас едва кому получается превращаться в летучих мышей, даже спустя лет тридцать легальной охоты, — подумал о Сереже Костя.       — Тридцать лет — всего лишь шестьдесят человек. Это ничто, — помотал головой Томск. — Да и люди могут в этой лотерее выпасть и старые слишком, и за день до своей собственной смерти; не у всех ведь одинаковая, так сказать, питательная ценность, но это уже…       — Ближе к делу, — поторопил его Уралов.       — Мы подумали, что можно смешать кровь нескольких Светлых, и надеялись, что то, насколько быстро из нее пропадает сила — мы же поэтому и не выдаем вампирам бутылированную кровь Светлых Иных уже сейчас, — компенсируется тем, что сила в этой крови сложится друг с другом. Но она не просто сложилась, Костя, — от воодушевления Тумов забыл о том, что они не очень-то друзья, и взял его за руку двумя своими. — Сила умножилась!       — Я не понял, — честно сказал Екатеринбург.       — Матвей Борисович имеет в виду, что, пытаясь найти решение по донорству, мы случайно нашли для вампиров умножитель силы, — объяснил Новосибирск, кивая на колбу рядом. — Это большой прорыв. У нас есть пока только первый образец, и мы не знаем, повезло нам, нет, и как долго он может храниться; еще и тестировать не начинали.       — И то, насколько подскочит уровень силы, неизвестно; но ясно одно, подскочит, и очень существенно. Прямо сразу, хоть на следующий день после инициации; бах, и уже такой сильный, что хоть в мышь, хоть на войну, — воскликнул счастливо Томск. — И Магнитогорск мы тебе поднимем будь здоров как, приводи; Челябинск станет высшим уже безоговорочно, а не номинально. А Петербург — да я его на уровень самой Василисы Премудрой подниму!       Может, Костю и впечатлили бы перспективы для всех, кого он знал. Наверное, впечатлили бы. Он прекрасно знал, как непросто приходится, например, Сереже, и как он стоит ночами на балконе, раз за разом пытаясь превратиться в летучую мышь, когда думает, что никто не видит.       Но в голове осело то, что со все той же лучащейся улыбкой Тумов сказал раньше.       — Вы хотите усилить низших Темных для войны, Матвей Борисович?       — У этого могут быть и другие… — начал было Сибиряков.       — На случай прекращения перемирия, Константин Петрович. Я не собираюсь ничего начинать, — сказал поверх своего старого ученика Томск. — Чтобы у таких, как Ваш с Юрой сын, был хотя бы шанс убежать и выжить.       — Понятно.       Повисло молчание; недолгое, но слишком очевидно некомфортное и неправильное, чтобы не выдать то, насколько Костя сомневался в этой идее.       — Я пойду, пожалуй, — встал с места Екатеринбург, забирая оставленные для него папки, которые нужно было довезти до Москвы. — Надеюсь, Ваши начинания будут полезны тем, кто этого заслуживает.       Он вышел быстро, не дожидаясь сопровождения, и почти побежал по коридору к выходу из крыла с лабораториями.       Новосибирск-то не выглядел заинтересованным в “боевой мощи” совсем. Иртышский, где-то все еще шатавшийся, тоже был не из таких вот, и давно успокоился, просто сосредоточившись на исцелениях.       Недаром Томск сегодня и всегда казался ему таким пугающим. Старый шарлатан все еще не оставил идею этой поганой “гонки вооружений” с Омском, и мечтал тайно о том, чтобы проверить все в поле, в настоящем конфликте.       Это ведь все не останется единичной помощью десятку совершенно законопослушных вампиров. Это будет пытаться повторить, если узнает, любая нежить, и на выходе на улицах будут уже не десятки новоинициированных, как сейчас, а сотни, да еще и сразу очень сильных низших Темных!       Нужно было сообщить. Так просто это оставлять нельзя.       — О, Константин Петрович, — столкнулся он в дверях с Омском. — Уже уходите? У нас был вопросик, не знаю, успели ли Вас ввести в курс дела: нам для одного небольшого исследования нужен молодой, моложе семидесяти, зарегистрированный вампир на грани превращения в другую форму. Не могли бы Вы поговорить с Сергеем Юрьевичем…       — Не мог бы! — рявкнул Екатеринбург, но обернулся, пробежав почти мимо Омска, и быстро извинился. — Прошу прощения, сейчас я очень спешу. Поговорим позже, ладно?       Они не поговорят. Участие в этом бреде Магнитогорска не могло даже обсуждаться. Не после той фразы.       Отойдя на приличное расстояние от здания, к дороге, он достал теперь заряженный полностью телефон, и набрал Москву. Тот ответил после одного гудка, как будто только его звонка и ждал.       — Объявился?       — Что? — не понял Костя. — Ладно, не важно, у меня срочное; ты знаешь, что происходит у них здесь?       — В Сибири? — фыркнул Москва. — Знаю; половина моих оперов с востока решили взять себе выходной на определение уровня силы в один день и напиться в центре Новосибирска. Можешь к ним присоединиться; я жду тебя с оговоренным завтра-послезавтра.       — Они нашли способ повышать вампирам силу, смешав несколько видов крови Светлых, — выпалил в трубку Костя. — За полчаса буквально нашли, перемешав образцы всех сегодняшних; если это действительно сработает и об этом услышат улицы, это будет элементарно просто повторить!       — Петербург не допустит, — отмахнулся Москва. — Так что переживать здесь не о чем; может, года через два начнем говорить об очень ограниченном тестировании, но так быстро эти дела не делаются. Он, кстати, с тобой не связывался?       — Это не шутки! Я этого так не оставлю, — воззвал к явно отвлеченному и не осознающему опасности Московскому Екатеринбург. — Нужно обрубить это на корню! Хотя бы перенаправить и засекретить, сразу же, сейчас; если этот отчет Саше повезет какой-нибудь Петергоф, или кто похуже…       — Выпей, — твердо сказал Михаил. — Иди и пообщайся с коллегами, пропусти стопарик-другой; если бы и существовал такой волшебный способ повысить все и сразу, поверь мне, я уже давно знал бы о нем. Не твоего это ума дело.       Москва положил трубку, оставляя Костю в тишине.       Уралов обернулся на здание, из которого вышел, видневшееся за деревьями и забором. Эти трое в нем временами даже спали, когда исследовали что-нибудь особенно интересное; наверняка, и сегодня будет так же. Через дверь Костю ночью никто не пропустит, да и, все, наверняка, заперто; а вот их окно было вполне себе доступным, да и совсем не защищенным в Сумраке…       Он займется решением этой проблемы сам; без санкции Москвы.       Не впервой.

***

      — …Ну приукрасила я с часами в подворотне; но говорила ведь тебе, что его не хватит даже на слова?..       Первое, что почувствовал, придя в себя, Петербург — это тягучая тяжесть по всему телу.       И холод. Адский холод.       Как в склепе.       Он, правда, к счастью, в склепах никогда не лежал, но однажды Париж рассказал ему, что там лежится именно так.       — …Я не мог подумать, что он такой трус, — донесся до него откуда-то справа расстроенный бас.       — Он и не трус; просто Светлые не умеют любить. Их любовь заканчивается там, где начинается “честь” и “мораль”, — ответили пренебрежительно слева.       В живот и голову с размаху ударил Голод; Сашу скрутило, и он скукожился, поджимая колени к груди и обхватывая их руками.       Может, и здорово было бы уснуть на лет десять-двадцать; недаром это делали многие вампиры. Как там Пьер это называл, beauty sleep?..       — Давай, давай, Сашенька; выдыхай, сынок, — помогли ему присесть на край того, на чем он до этого лежал, большие и мягкие руки. — Васенька, ну сделай хоть что-нибудь…

Гⲟⲗⲟⲥⲁ ⲏⲁ ⲩⲗυцⲉ. Цⲉⲏⲧⲣ ⲅⲟⲣⲟⲇⲁ. Вⲟⲕⲣⲩⲅ ⲡⲟⲗⲏⲟ ⲗюⲇⲉύ.

Кⲣⲟⲃь. Быⲥⲧⲣⲟ.

      Саша был дезориентирован и тяжело дышал; клыки впивались в его собственные губы, не помещаясь во рту совсем.       Сбоку от него вдруг прогнулся матрас, и его оттянули за волосы, запрокидывая назад голову; рот от неожиданности приоткрылся, и в него полилась теплая, свежая кровь, унося своим потоком куда-то глубже, вниз, внутрь весь шум и тяжесть, пусть и не прогоняя Голода.       Хорошая кровь. Из донорской, наверное, самая лучшая, что доводилось пить.       Выпил он много, чудом не захлебнувшись от, казалось, нескончаемого потока. Зубы, как ни во что и не впившиеся, продолжали неистово зудеть, но мысли хоть немного очистились, и тяжесть утекла, оставаясь только в груди и освободив от себя все конечности.       — Этого не хватит надолго; но, признаю, организованный твоими вампирчиками притон у вас в подвале мне по душе, Сашенька, — отпустила его волосы Тверь, давая сесть прямо. — Лучше только мясорубка твоих оборотней; и улицы чистые, и животинка накормлена. Я уж начинала думать, “Расчленинград” — просто милое дворовое прозвище…       — Василиса Ярославовна… — прохрипел Романов.       — Да, да, здравствуй, — приобняла его Тверь рукой, оттягивая от Святогора. — Как ты?       — Ладно, твоя взяла все равно. Не стоило мне в Московского так верить. Делай, как знаешь, — сказал ей Новгород, пригладив напоследок Сашины вихры, и вышел из комнаты.       — Во что верить? Где я? — спросил Петербург немного невнятно из-за неприятного ощущения в клыках.       — Я нашла тебя случайно, в подворотне дома Москвы. Не знаю, сколько ты лежал там, но был уже день, — немного сжала его плечо древняя вампирша. — И я усыпила тебя, и забрала к тебе в город, чтобы тебя не тронули; ты спал почти пять ночей.       В подворотне?       Москва, черт его дери, не удосужился даже выйти поискать его на улицу?       Законченный идиот. Или — ему было плевать, и он так и не простил его за Химки и остальное.       В любом случае, сейчас Саша был более, чем готов извиниться, только бы снова начать мыслить здраво, а не кончиками своих клыков.       Химки? Без проблем, забирай обратно; я не прав, он должен был быть Светлым. Нужно было лететь с ним в Америку, Мише на инициацию.       Новые вампиры на улицах? Сашин косяк; недосмотрел что-то, скорее всего. Обсудим и введем любые необходимые регуляции.       Он признает любую вину, лишь бы Московский дал ему спокойно попить.       — Ты ищешь его? — спросил незамеченный до этого в темном углу и так едва освещенной комнаты Петергоф, когда увидел, что Саша заозирался в поисках телефона.       — Да! — попытался подскочить Петербург, увидев в его руке свой тонкий черный смартфон, но тут же пожалел о резком действии после молниеносно настигшей его головной боли.       Брат сам подошел к нему и вложил в руку телефон, уже разблокированный — Саша, не обратив на это внимания, сразу зашел в уведомления, ужаснувшись от даты и ожидая сотню уведомлений, но…       Нет, сотня уведомлений его встретила. Почти весь штаб в его сообщениях желал ему хорошо провести свой отпуск, где бы он ни был, и обещали не беспокоить и справляться пока со всем сами; но вот тех сообщений, которые Петербург ждал, в устройстве не оказалось ни одного.       От Москвы было не единого сообщения за все эти три дня. И ни одного звонка.       Палец потянулся к его контакту сам, несмотря на это все; он был в отчаянии.        — Серьезно? Даже после всего случившегося ты поползешь к нему в ноги с просьбами? — воскликнула раздраженно Василиса. — Он отдал какой-то Темной девке всю свою силу, не накормил тебя, и даже не попытался связаться, а ты просто собираешься унижать себя перед ним снова и снова? Я растила тебя не такой тряпкой, Санкт-Петербург!       Сашина рука дернулась, и он отложил телефон; его почти сразу забрал обратно Петергоф.       — Я голоден, — хрипло сказал он.       — Да ты что? — с горькой насмешкой всплеснула руками она. — Да ладно тебе, всего-то полгода без нормальной еды, когда ты столетиями на вегетерианской своей диете; неужто дошло до тебя, что, оказывается, и тебе надо есть?!       Телефон в руках Петергофа, снова с ним отошедшего, негромко звякнул парой фортепианных нот; Саша встрепенулся, снова порываясь встать, но Петя покачал головой — нет, не он, мол, — отходя обратно, в свой угол, и кладя основное средство Сашиной связи рядом с собой на стол.       — Просто выйди и поешь; мы тебя прикроем, Москва и в упор не заметит, не то, что простой дозорный, — сказала Тверь. — Хочешь, я утащу кого-нибудь прямо сюда?       — Нет, — твердо сказал Петербург. — Есть правила. Я буду им следовать, если потерял свой обычный источник питания. Петя, закажи на меня лицензию; прямо сейчас.       — Хорошо, — быстро ответил Петергоф, доставая из своей сумки бумагу с ручкой, и начиная быстро заполнять один из своих бесконечных бланком, которыми и занимался на работе в Дневном дозоре. — Номер регистрационной?       — Первый, — сам не веря в то, что дошел до этого, ответил бесцветно Александр.       Подумать только. Первая в его жизни лицензия.       Но какой у него оставался выбор?       — Какие новости в полях? — поинтересовался он, стремясь перенаправить куда-то свое рассеивающееся и скачущее с одной грустной мысли на другую внимание.       — Никаких. Светлые, как всегда, один попытался пристать к Тюмени, чтобы ему простили нарушение, не внося в личное дело; отпустили идиота, выторговав себе прощение такого же вмешательства взамен, — рассказал Петергоф, продолжая заполнять бланк для лицензии. — Пропал один из наших старых сотрудников; обзванивали, а он не вышел на связь. Енисейский, инкуб; уже года три, как на покой ушел, по любви вроде какой-то безумной…       — Енисейский, Енисейский… — в голове возникло какое-то мутное обрамленное вишнево-красными волосами лицо, но в своем нынешнем состоянии Саша вспомнил лишь то, что лет десять назад он пытался подбивать клинья к Екатеринбургу, что того весьма раздражало. — Можно поискать, но вряд ли найдем; может, в человека влюбился. У них такое бывает…       — И, в принципе, все, — отчитался младший брат, одновременно дозаполнив лицензию и протянув ее вместе с ручкой. — Осталось только подписать и отправить.       Рука старшего Романова застыла над знакомой графой.       Он подписал таких многие тысячи. Каждую, которая когда-либо запрашивалась.       Сначала он, потом, прямо под его подписью, расписывался Миша; его фамилия значилась в самой нижней части листка, которая в этом бланке была кривовато ободрана так, что получилось просто “…ск…ий”.       Но сейчас ровные края бланка волновали Петербург в последнюю очередь. Это была первая лицензия, которую он запрашивал на себя.       Дрожащей рукой он подписал сперва напротив “Запрашивающий!, а затем — рядом с “Утверждено главой Дневного дозора, Романов А.П.”.       Саша, ложась обратно, чтобы дождаться ответа по лицензии лежа, схватился за простыню непонятной незнакомой комнаты, в которой оказался, и впился клыками в подушку, легко прорезая наволочку, чтобы хотя бы таким давлением на время успокоить свой рот.       Телефон на столе, опущенный экраном вниз, все так же молчал.       Саша и не подозревал, что в нем даже не было теперь сим-карты, которую унес с собой Петергоф.       А жаль; именно в этот момент ему в тридцатый раз за эти сутки набирал глава Ночного дозора, нервно рассекая шагами коридоры своего штаба и почти вырывая пряди светлых волос со своей головы.