Городской дозор

      — В данный момент Александр Петрович не может Вас принять. Если вопрос срочный, то все, что мы можем Вам предложить — поговорить со Святогором Рюриковичем, который сейчас занят меньше.       — Сообщите Александру Петровичу, что я здесь, — упрямо повторил Москва, стоя на проходной Дневного дозора. — Он примет меня, когда услышит. Вы даже не коснулись своего телефона; имейте совесть, хотя бы передайте ему информацию о том, что я здесь, через его секретаря.       Как же он ненавидел бывать в офисе Дневного дозора без назначенной заранее и официально встречи. Единственное, помимо этого, когда приходить сюда было еще хоть сколько-нибудь сносно — это приходить прямо с Петербургом самим; никаких пропусков, как в Ночном, никаких досмотров каждый вечер, кивок главы — и ни у кого не было никаких вопросов.       Сейчас такой Сашин кивок был бы очень и очень кстати, как бы к таким проблемам с безопасностью штаба не относился Москва.       Но Саши, чтобы кивнуть, здесь не было.       — По хорошему, я вообще не должен Вам ничего говорить; Вы мне не указ, и находитесь на нашей территории без приглашения и предупреждения, — хмуро, но с плохо скрываемым удовлетворением в голосе от бессилия Московского сказал Кронштадт. — Но я Вам говорю, и для того, чтобы знать все это, мне совершенно необязательно поднимать эту трубку: Александр Петрович сейчас занят и не может Вас принять. Мы можем сообщить Вашему дозору, когда сможет, если Вы отправите нам официально соответствующий запрос.       Москва сложил руки на груди, косясь на находящуюся совсем рядом дверь, ведущую к нескольким этажам помещений Дневного дозора.       Оснований для официального запроса у него сейчас не было.       Последний его запрос был меньше недели назад, когда Саша приехал к нему с Новгородом — и, видимо, поэтому не остался на “ужин” в тот же день. Как назло, последние пару дней после этого собрания всколыхнувшаяся до этого волна насилия низших Темных поутихла; и если, как думал Московский, это было делом рук поганой Твери, то радоваться было рано. Она что-то готовила; и, если сейчас ей не хватало рук даже на организацию провокаций с вампирами, то занималась она, видимо, чем-то в разы хуже.       А ведь так хотелось потратить эту передышку на то, чтобы, накормив Сашу, взять несколько дней выходных и потратить их на обсуждение с ним возвращения Великих; хотя их обычные такие пост-кормежные “каникулы” они проводили ничем не хуже, за прогулками и вечерами в компании старых фильмов.       — День добрый, — бодрым шагом, не представляясь и даже не замедляясь, прошел от уличной двери ко входу в офисы Ростов-на-Дону, приподнимая брови на Москву, но ничего не говоря.       — День добрым не бывает, — промычал в ответ Кронштадт старую поговорку низших Темных, даже не смотря вверх, на прошедшего.       Поразительная безалаберность; никакого учета, никаких пропусков. Даже цели визита называть не надо, просто проходной двор, если ты — Темный; бери и проходи на здоровье. Если бы здесь работало хоть вполовину столько, сколько работало в здании Ночного дозора, то от такого хаоса в коридорах и тех, кто пришел не по делу, просто так, любой дом бы развалился, наверное.       Дикость.       Но не ему учить Петербург управлять своим же дозором; в чужой монастырь, как говорится…       — Так что? — явно подгоняя принять решение, спросил у него охранник. — У Вас что-то срочное, или нужно показать дорогу до Московского вокзала? Здесь недалеко, не заблудитесь.       — Срочное, — ответил Михаил быстрее, чем успел подумать. — Отведите меня к высшему из чинов, который сейчас здесь есть; если это Новгород, то к нему.       — Великий Новгород, — с нажимом поправил его Кронштадт, неспешно перебирая что-то за своей стойкой и не торопясь его куда-то вести.       — Ваш, Темный Новгород; другой служит в моих рядах; — решил хоть где-то постоять на своем Москва, не имевший сейчас на руках совершенно никаких карт; причем в буквальном смысле.       Ни портфеля, ни куртки, ни хоть каких-нибудь документов, чтобы с важным видом взять их в руки. Здесь все будет, думал он; все будет на месте, как только они снова пересекутся и решат самые неотложные из вопросов — в Сашиной квартире были и запасные комплекты одежды, и крыша над головой, и постель.       Но в квартире Саши не оказалось.       Более того, выглядело все так, словно он как вылетел из нее в тот вечер, когда очутился на пороге Москвы, так больше там и не появлялся. Вампирская тропа в Сумраке совсем погасла, и теперь даже такой сильный Иной, как Миша, мог рассмотреть ее, только прищурившись; кровать была помята, а одеяло — отогнуто, чего обычно Петербург никогда себе не позволял, когда выходил из дома. Было открыто окно, и ничего из его обуви и вещей, кроме домашних тапочек, не пропало и не было сдвинуто с места.       Как раз в пижаме и тапочках ведь Романов перед ним в тот вечер и предстал. Проснулся и вылетел, видимо, в тот же миг, как открыл глаза. Насколько он был голоден?       — За Вами спустятся; ожидайте у двери, — сказал, наконец, Темный охранник, садясь обратно, на свое место, и не пропуская его дальше.       — Я знаю, куда идти, — попробовал Московский.       Ему не ответили. Даже взглядом из-за стойки не удостоили.       Несмотря на бесконечное “Александр Петрович занят” и “Александра Петровича нет на месте”, которое он с лихвой наслушался сначала по телефону из своего города, а потом — уже здесь, проверить было надо. Однажды, лет с десяток назад, он пришел сюда с парой-тройкой Московских, учить ставить регистрационные печати; и тогда ему совершенно так же сказали, что Петербург не на месте, но уже спустя пятнадцать минут Миша заметил его через стеклянную стенку вальсирующем в пустом конференц-зале с Гатчиной и громко критикующим ее движения ног.       Доверять в Дневном дозоре было нельзя никому. Уж кому-кому, а Москве они будут лгать в первую очередь; даже не согласовывая это с главным здесь Романовым.       Его Романовым, а не одним из остальных.       — И долго ждать? — поинтересовался Московский, посмотрев на свои часы. — Вы ведь даже никого не вызвали.       — Кто из стажеров вернется с обеда первый, тот и поведет; а когда они вернутся, решаем не я и не Вы, — пожал плечами Кронштадт. — В любом случае, срочность Вашего вопроса точно не так уж и высока, если для ответа на него Вы готовы обратиться к тому, кто вернулся меньше недели назад. Святогор Рюрикович еще ведь даже все новые поправки к договору не дочитал.       А вот если на Мишином месте был бы Саша, и пытался попасть в штаб Ночного, сказав, что это срочно, то его, пусть и с конвоем, но оперативно провели бы.       Но раз стажеры… Будет забавно, если его поведет Химки.       Это будет то еще сопровождение; едва, наверное, в Сумрак входить научился еще. Что станет делать, если вдруг Москва просто возьмет, и в какой-то момент решит пойти в полностью противоположном нужному направлении? Останавливать даже еще не умеет, скорее всего.       Вряд ли он тут вообще, кроме как на аналитику и бумажки, будет полезен; смелостью и инициативой он не блестал, и помогать, в бой, как большинство остальных Московских, не рвался.       В целом, увидеть бы его не помешало; хотя бы чтобы полностью убедиться, что Саша его не кусал, и говорить об этом своим Светлым, как о факте, если вопрос будет поднят снова.       —О, Денис Александрович, — Москва поднял голову, когда раздался куда более приветливый, чем ранее был обращен к нему, голос Кронштадта. — Отведите, пожалуйста, нашего гостя к Святогору Рюриковичу.       — А что “наш гость” здесь забыл? — немного наморщил нос зашедший мальчуган, возрастом примерно как Химки, но по виду похожий больше на мелкую, хамоватую версию Петергофа.       — Прогуляться приехал, — первое слово Кронштадт произнес с максимальным скепсисом. — Так что проведи дорогой покороче, и поменьше чеши языком.       — Сделаю, — бросил мальчишка, и взял Московского за край рукава, вслед за собой проводя в дверь.       Настолько халатно к Москве здесь давно не относились. Примерно с последнего уменьшение разрешенного числа охот для вампиров на год.       Конечно, Тьма никогда его особенно не жаловала; он глава сил Света, старший Московский, и просто тот, через чьи руки проходит любая лицензия, регистрация и задержание Темных. Но обычно к нему здесь относились с прохладцей, но сравнительным уважением; сейчас же перед ним было откровенное хамство.       Но ничего же в последнее время сильно не менялось? Поправок к договору, ограничивающих Тьму в целом или Дневной дозор в частности, недавно не принималось, больших рейдов за незаконопослушными не бывало тоже; они, наоборот, должны были быть на седьмом небе от того, что, наконец, отстранили Пермь; но нет, все они определенно были сейчас им недовольны, и не стеснялись этого показывать.       Ну не знали же они, что Москва не накормил Сашу?       Петербург бы не рассказал. Он обещал, что это будет их секретом.       Но и стены, и каждый проходивший мимо словно бы осуждал его, и сердце, которое сейчас из-за своей неприятной оплошности только и стучало, что о Саше, говорило, что все все знают, и ненавидят его за сделанное.       Как будто все вокруг могли осуждать Мишу так же, как он последние несколько дней осуждал себя.       Мальчик провел его через полупустой первый этаж к лифтам, минуя просторные комнаты, где отдыхали местные немногочисленные оперативники, развалившись на кожаных креслах посреди идеально чистых, блестящих плиток пола.       Этот этаж Москве никогда не нравился; здесь слишком хорошо было видно, насколько разные у их организаций риски и ставки.       В Ночном дозоре, его оперативники возвращались грязными, разбитыми и полумертвыми — и в буквальном смысле, иногда, тоже. У них на всех была совсем небольшая полуподвальная комнатушка со входом с улицы, который находился между архивом и изолятором для пойманных. Там, сколько бы не пытались прибирать, всегда был заляпанный грязью с ботинок, всю ночь обегавших город, пол, и старенький диванчик из светлой кожи, совсем недавно, кажется, пару лет назад выделенный им туда Москвой из его собственного кабинета, сильно потрескался и просел от того, что сидели на нем вдесятером; кто на подлокотниках, кто вообще на спинке. Там всегда пахло потом, землей и кровью.       В Дневном же особенно ничьим отловом, кроме привысивших полномочия Светлых и тех редчайших случаев, когда кто-то под его началом нарушал Договор — к счастью, такого не происходило уже почти сотню лет, а если и происходило, Московский делал все, чтобы замять дело, потому что веские причины у них, обычно, были. Среди сил Света не было убийц, не было тех, кто питался людьми и за кем нужен был глаз, да глаз — поэтому в смене и было всего двое, Калининград с Выборгом, лениво сидящих по своим креслам с рацией аналитического отдела посередине. Если Светлый совершит что-то серьезное, они узнают, и окажутся там за пару секунд используя портал, которым они пока перебрасывались, удерживая энергию на него в форме шарика.       Светлые совершали преступления столь редко, что Дневной дозор мог позволить себе такие огромные траты сил на их поимку, как порталы.       Ночной же дозор не всегда имел возможность экипировать каждого дежурного хотя бы запасным зарядом для фонаря.       Пройдя, наконец, этот бесконечно длинный этаж с черными полами насквозь, они достигли лифта; мальчик, который вел его, вызвал его и стал ждать, ничего не говоря и доставая из кармана телефон.       В телефоне он гонял каких-то нарисованных чертей.       Иронично.       Не вампир; такие, встречая в этих коридорах Мишу, часто просили для себя внеочередные лицензии. Не оборотень; хиловат, и нет совершенно никаких характерных черт и запаха. Совсем новенький еще; наверное, был в последнем отчете о новоинициированных.       — Денис Александрович, — начал Москва вежливо. — А Александр Петрович же на месте?       — А что дядя Витя сказал? — не посмотрев на него, продолжил играть мальчик.       — Что он здесь, но занят, — немного поменял Москва формулировку Кронштадта, надеясь получить больше информации.       — Что ж, значит, он здесь, и занят, — пожал плечами Денис.       Бесполезно.       Ладно, в конце концов, это неважно; скорее всего, когда Михаил окажется на верхнем этаже, то на месте Петербург, или нет, он увидит. Если только тот не решит скрыть свое присутствие; но зачем бы ему это делать?       Москва приехал искренне, с одним единственным намерением: подставить свою шею. Всё.       Вернее, не все, но это было самым главным.       Он писал это в сообщениях, оставлял на автоответчике, на заборах, разве что, не писал еще; оставалось только выйти с плакатом на площадь Восстания, прямо перед вокзалом, под колонну, куда выходили окна Сашиного кабинета.       Московский виноват, но он был полностью готов исправить свою ошибку; даже достал из своего золотого запаса снадобье, полностью восстановившее его после выходки того чертова суккуба, чтобы Петербургу точно хватило, когда он будет есть. Таких, из-за сложности и высокой цены их изготовления, было всего-ничего; но потраченное уйдет впустую, если Романов не будет найден.       Только бы не пошел охотиться на людей в приступе голода. Только бы не наделал глупостей.       Лифт, наконец, распахнул свои двери и впустил их внутрь, и Москва в очередной раз посетовал, что не может дать своим сотрудникам того же уровня комфорта, что был здесь.       Несмотря на то, что некоторые кнопки были по краям немного запачканными кровью — в этом здании работали вампиры, конечно, она здесь была, — кабина была новой и неслась ввысь быстро, но очень плавно. Это не шло ни в какое сравнение со скрежечущим, покоцанным лифтом Ночного дозора, в ремонте которого упражнялся в те редкие ночи, когда было нечего делать, аналитический отдел. Помнится, единственным разом, когда он пару лет работал более-менее исправно, был случай, когда к ним за регистрацией для сына обратился Татищев; тогда он перематерил всех Московских, швырнул в стену ящик со ржавыми инструментам, пришиб гаечным ключом Волгоград, но, все же, починил.       Разница была лишь в деньгах.       Темные Дневного дозора купались в грязных деньгах, не испытывая за это никаких угрызений совести. Пропивший квартиру в баре под их офисом бедный пьяница, которому это разрушит всю жизнь — это новые окна и тонировка во второй автомобиль Романова.       Светлые Ночного дозора жили честно, получая свои финансы с небольших задач на стороне и отданного на съем, накопленного за много сотен лет жизни жилья.       Михаил не смог бы спать спокойно, зная, что кресло под ним — чья-то, быть может, загубленная жизнь. Может быть, в следующей жизни.       Лифт мелодично звенькнул, и они вышли на верхнем этаже; с такими же пустыми, полутемными, чистыми коридорами, картинами на стенах и длинными, недружелюбными цветками в высоких, бездушных горшках.       Первым же делом Москва глянул через Сумрак вдаль; весь этаж был словно в легкой темной дымке, какая бывает от костра, когда тот еще не начал испускать едкую, режущую глаза гарь, но разгорелся уже достаточно, чтобы понимать — он не потухнет. Сашина душа — у вампиров ее вообще, вроде как, и не было, но в Мишиных глазах Петербург и вампиром-то почти и не был, — выглядела по-другому.       Сашин кабинет был в конце коридора, за поворотом, в месте самом отдаленном, уютном и тихом; они направились туда, минуя аналитиков, лабораторию, еще одну комнату отдыха, и секретаря.       Из-за матовых стеклянных дверей вслед за ними высовывались головы и раздавались шепотки; сидящая на секретарском месте Старая Ладога, обычно довольно радушно приветствовавшая каждого проходящего своей выпечкой, демонстративно отодвинула от края стола тарелку с огромным красным печеньем и отвернулась в сторону, поправляя на носу очки. Денис, тем не менее, печенье взял беспрепятственно.       Неужели они действительно знали о произошедшем с Сашей…       Если да, это было плохо. Информация о донорстве Москвы быстро расползется по всем Темным России, может, и мира, и никто уже не будет воспринимать его, как авторитет и угрозу.       Светлые узнают тоже, рано или поздно, и гарант Договора в их глазах рассыпется в прах; Михаил никогда не рассказал бы Екатеринбургу, но пренебрежительные и высокомерные “подстилка кровососов” и “пачка томатного сока” были самыми милыми из выражений, которые слышали курилки московского штаба в его адрес. Глава сил Света не мог позволить себе такой репутации.       А если Саша не вернулся вообще?..       По коже пробежал мороз. Петербург был достаточно благочестивым и правильным, чтобы самому себя развоплотить, но никого не убить; по крайней мере, в Мишиной голове.       — Ольга Рюриковна… — поздоровался бодро Москва, пытаясь заглушить этой бодростью сам в себе свой страх.       Рука сама, по привычке, потянулась к ее стряпне, как хватал ее обычно каждый проходящий ее рабочее место, где бы оно ни было; но она с проворством, редким для ее лет, отодвинула тарелку, и сказала, пряча глаза в телефонной книге:       — Плохо Вы с мальчиком, Мишенька, плохо. Ничего же не сделал даже…       Поначалу Москва даже и не понял ее голоса; ее инициировали уже в достаточно зрелых годах, а спустя столетия она, пусть и медленно, но, все же, дряхлела.       Потом, поняв, он повернулся на мальчика, который его вел, недоумевая, что плохого успел ему сделать.       Высунувший голову из двери Сашиного кабинета, где ранее, видимо, предупреждал сидящего там о визитере, он сдвинул брови, закатил глаза, и, засунув руки в карманы, бросил небрежно:       — Что уже забыли, о ком может идти речь? Хотя, мы наслышаны сколько их у Вас; “бракованного” ведь можно и забыть, верно? — он прошел мимо Москвы, обратно, в коридор, к лифтам, бурча под нос так, что все еще можно было, при желании, его услышать. — Светлые, мать их. Охренеть. Так обращаться со своей собственной семьей…       Москва выдохнул, понимая, что речь, все же, шла не о раскрытии его главной тайны, и, раз говорили здесь все еще о Химках, с Сашей, скорее всего, все нормально. Слова про семью неприятно кольнули, но совсем немного; в конце концов, не он виноват в этой ситуации, а самодеятельность Петербурга, предатель-сын, и Тьма.       И Тверь.       Изначально во всем виновата Тверь.       Быть может, это она запустила роковой маховик всего происходящего, и подтолкнула Даню не в ту сторону?       — Святогор Рюрикович ожидает Вас, — негромко буркнула Старая Ладога, подбирая с колен вязальные спицы.       И Москва прошел в кабинет, прикрывая за собой дверь и быстро, пока двигался, начал осматриваться через Сумрак, чтобы было менее заметно.       Вампирские тропы есть, но не Сашины, и не слишком даже свежие; никаких следов его пребывания здесь не было, и все части кабинета были на виду, без чар отвода глаз. Артефакты его все — ключ от города, старая шпага и все остальное, — были на месте, за исключением его экземпляра договора.       Длинный, старый свиток, совершенно пустой в обычном мире, но горящий алыми буквами при взгляде через Сумрак, покоился в руках сидящего в Сашином кресле Новгорода, который заканчивал, кажется, читать последние к нему поправки. Несмотря на то, что, разорвав хотя бы один из двух его экземпляров, перемирие было бы нарушено, и он перестал бы действовать, Москва не особенно беспокоился, увидев его в жилистых руках Святогора, а не Сашиных; порвать эту бумагу мог только действующий глава.       Не убил бы он Петербург. Даже если решил бы вернуться к власти; Волхов слишком любил его, чтобы поднять на него руку, а Романов и сам бы, наверняка, по первому требованию отдал бы свой чин.       — Добрый день, — поприветствовал его спокойно Святогор, приглашая жестом сесть на место напротив. — Что привело тебя сюда, во владения Тьмы?       Раньше, когда он еще был у Темных главным, он всегда говорил гордо “в мои владения”; видимо действительно, свержения не было, как и смены главы.       Подойдя ближе, прежде чем присесть, Московский увидел, что все документы перед Святогором, на Сашином столе, были старые, недельной давности.       — Где Петербург? — решил не церемониться Михаил.       — А тебе какое дело? — поднял брови Новгород, складывая руки в замок перед собой. — Зачем мне раскрывать такое его неприятелю?       По его насмешливому голосу было легко понять, что он просто издевается; конечно, он видел их двоих насквозь. Неприятели, как же; будто бы не он застал их, вернувшись в конце девятнадцатого века, на постоялом дворе меж двух их городов, купающимися в Ильмене нагими, под яркой луной.       Хотелось продерзить в ответ, как в старые добрые; но было отчего-то теперь чувство, что Новгород его куда выше; где-то неимоверно высоко, рядом со Владимиром.       Словно он давно что-то понял и перерос любую борьбу Света и Тьмы, добра и зла; словно этому миру он тоже уже и не принадлежал.       Так. Музейный экспонат.       Еще один артефакт в Сашиной коллекции.       — У нас есть одно важное дело, — не стал говорить прямо Москва. — Мне нужно с ним поговорить. Прямо сейчас.       — И что же за важное дело? — с мягкой улыбкой уточнил Волхов. — Поужинать его пригласить хочешь? Я слышал, что в его городе все еще осталась та чудная пышечная…       Вот же гад.       Знал ведь. Просто смеялся над ним.       А ведь их обоих, по идее, заботило Сашино благо. Не смотря на разные стороны баррикад, на разногласия, выгоднее всего им было работать сообща.       — Так что? — внимательно посмотрел на него из-под очков Новгород. — Скажешь? Или даже здесь, где тебя нигде больше не услышит, ты не можешь сказать этого вслух?       Москва понимал, что хочет услышать Волхов.       “Я пришел сюда дать Саше своей крови, потому что я его донор, а он голоден.”       Но он действительно не мог.       Быть может, Святогор был настолько сильнее него, что даже активно ищущий чары отвода глаз Москва не мог их рассеять, и здесь стояло сейчас где-нибудь в углу множество Темных, которым только и надо было, что услышать из его уст это подтверждение.       Быть может, здесь был микрофон, или диктофон, и кто-нибудь уже расставил динамики по всему офису Ночного дозора; его признание услышат все.       А, быть может, Москва просто настолько боялся произносить правду вслух, как боялся всю жизнь, играя формулировками и недоговаривая даже наедине с Сашей, что начал бояться своего собственного голоса больше многих опасностей.       Его голос ему не принадлежит. Его голос — это голос Света, добра и справедливости; голос Московского, а не Миши.       И он не мог позволить себе говорить им подобное.       — Просто скажите ему мне позвонить, когда он сможет. Я приеду, — сказал после совсем уж неприлично долгого молчания Москва, переводя взгляд на вокзал в окне.       Святогор, сперва приветствовавший его с весельем и даже почти радушием, с каждой секундой его промедления с ответом становился хмурее и мрачнее; теперь же от его прежнего настроя не осталось и следа.       Он сложил руки на груди и полностью закрылся, смотря теперь на него исподлобья:       — Я подумаю. В конце концов, я не могу сказать, что больно желаю доверять его кому-то, из-за кого он до полудня лежал в какой-то задрипанной московской подворотне под палящим солнцем.       Москва открыл было рот, набравшись спеси ответить на первое пренебрежительное “я подумаю”, но так и застыл, услышав продолжение.       До полудня? Лежал где?       И Москва не нашел его за всю ночь поисков? И ни один его патруль не нашел?       Немыслимо. Это не могло быть правдой. Московский лично прочесал весь центр и север города, пусть и был не в лучшей своей форме.       — Это все? — гаркнул Новгород. — Раз даже это не развязало твой трусливый язык, то не могу поверить, что ты пришел сюда только с этим. Назови, с чем приехал еще, или уедешь ты отсюда только в сопровождении Ночного дозора, по их запросу.       Ночному дозору не нужно знать, что он был здесь, и зачем приехал.       Руки ныряли в карман за карманом, но они были пусты, за исключением пары купюр и паспорта; сумки не было тоже, и он лихорадочно проверял все, где могло хоть что-то лежать, в надежде на пресловутую палочку-выручалочку.       Она нашлась во внутреннем кармане.       — Я хотел посоветоваться с ним — ну, получается, теперь и с Вами, еще и по этому поводу, — выудил из кармана брюк Москва потрепанную, порванную записку. — Вам знакомо это пророчество?       Спасибо, Домодедово. Продолжаешь выручать — пусть даже и с той стороны.       — “Грядет битва, которая принесет ваше, Светлые, полное уничтожение. И Великие вернутся, и небо упадет наземь; Светлый прольет невинную кровь…” — начал Новгород сперва неохотно, но, поняв, что простым способом выкрутиться это не было, перечитал, и сказал серьезно. — Нет, этот текст мне не знаком. Но это, определенно, пророчество; в этих словах есть сила, это точно. Откуда это у тебя?       — Один из моих давних товарищей был выпит, пока пытался это дописать, — отрезал Московский, холодея внутренне от того, что получил подтверждение. — Передайте, сами знаете, кому, что, если это провокация, я буду принимать меры. Всех благ.       Резко встав и развернувшись, Москва, не дожидаясь ответного прощания, покинул кабинет.       Святогор остался один, с бумажкой перед собой.       Прошел десяток секунд; небольшая возня и ругань за дверью, и в комнату снова зашел Московский, быстро забирая из-под его носа кусок пророчества, и снова скрываясь в коридоре.       Великий Новгород не шелохнулся.       Слог он узнал сразу; о посыле теперь начал догадываться, когда весь пазл для него сложился воедино. С этим пророчеством, с бледным, нервным Москвой и любимой женой, внезапно месяц назад возжелавшей вернуться на большую землю, посмотреть, как люди живут, было сложно не начать понимать, что все это мероприятие ей нужно было не для того, чтобы только повидаться с любимым сыночком и наставить его на путь истинный.       — Что же ты творишь такое, Василисонька… — тяжело вздохнул Новгород, обращая взгляд на соседнее с ним здание близ Московского вокзала, на прикрытие которого от Москвы он сейчас тратил все имевшиеся у него силы по ее просьбе.       — То, что нужно, любимый мой, — промурлыкал тихо ему в ответ обожаемый голос, теряясь в коридорах сознания.       И он, переписав на пустой листочек Сашиного стола запомненный фрагмент пророчества, спрятал его в карман у сердца, решив ей слепо довериться, как делал всю свою долгую жизнь после их встречи.       Она подарила ему Петербург, сумев спасти. Она вела его армию, когда не мог он.       Она десятки раз водила Москву за нос, пряча Святогора от опасности.       Она придумала сделать Сашу новым главой, подарив миру Иных мир.       Она вела его. Он был готов идти следом.