Ледяные сердца

      Ледовый дворец дышал ритмично, как огромное живое существо. Свежий, резкий воздух сотрясался от скрежета коньков, звонких ударов шайбы о борт и отрывистых команд, выкрикиваемых хрипловатым, но неумолимым голосом. На идеально белом полотне льда метались тени в ярких майках — девушки, слившиеся в единый, дисциплинированный организм под пристальным взором Лауры Лукиной. Тренер, неподвижная у борта, была похожа на капитана на мостике корабля во время шторма: её взгляд сканировал каждое движение, каждую ошибку, и её свисток то и дело прорезал гул арены, заставляя ту или иную игроку вздрогнуть и тут же удвоить усилия. Здесь царил порядок, выверенный до миллиметра, мир упорного труда и амбиций, отгороженный от внешней суеты толстыми стенами и стужей.       Именно в этот кипящий внутренней энергией мир, словно чужеродная льдина, вплыл незнакомец. Мужчина в длинном, дорогом пальсе кашемирового оттенка и начищенных до зеркального блеска туфлях выглядел неуместно в царстве функциональности и пота. Его шаги по бетонному полу фойе отдавались глухим, чужеродным стуком. Он нервно оглядывался, его взгляд скользил по афишам прошлых побед, по застеклённым витринам с кубками, будто ища не символы, а конкретного человека. Активность его поисков резко контрастировала с сосредоточенным ритмом, доносящимся из-за толстых дверей арены. Ему повезло. Или, быть может, так было суждено. Из служебного коридора вышел сам Кирилл Александрович, спортивный директор. Незнакомец, увидев его, ускорил шаг. Его лицо, уставшее и слегка озабоченное, осветилось деловой улыбкой. — Здравствуйте! Извините за беспокойство, я ищу Кирилла Александровича, — его голос был гладким, поставленным, голосом человека, привыкшего вести переговоры. Кирилл остановился, оценивающе окинул посетителя взглядом, в котором мгновенно включился внутренний радар, сканирующий статус и потенциал. Улыбка, появившаяся на его лице, была профессиональной, радушной, но не тёплой. — Это я. Чем могу быть полезен? — он сделал небольшой, гостеприимный жест рукой, но в его позе читалась готовность в любой момент развернуться и уйти, если разговор окажется пустой тратой времени. — Прекрасно. Мне нужно обсудить одно… взаимовыгодное предложение. Оно касается хоккея. Сопернического матча, — мужчина понизил голос, вкладывая в последние слова особый, знающий смысл. И этого было достаточно. Кирилл Александрович — человек, чьи уши были настроены на определённые частоты, — мгновенно уловил суть. Его глаза, всего секунду назад скучающие, сузились, в них вспыхнул острый, хищный интерес. Он понял, о чём пойдёт речь, ещё до того, как были произнесены детали. Не те официальные, пафосные матчи, что освещаются в прессе, а другие. — Я слушаю, — коротко кивнул Кирилл, и его улыбка стала уже другой — заинтересованной, вовлечённой. — Пройдёмте в мой кабинет. Здесь не совсем… подходящая обстановка для обсуждения деталей. Они удалились вглубь служебных помещений, оставив за спиной гул арены. Массивная дверь кабинета Кирилла закрылась, поглотив их и тихий, наверняка, насыщенный специфической терминологией разговор. А за стенами кабинета, как выяснилось, речь шла именно о том, о чём он и предполагал. О «соперническом» матче. Не о товарищеской встрече, а о жёсткой, часто грубой игре между сборными разных… интересов. Там требовались определённые игроки — быстрые, жёсткие, не боящиеся выходить за рамки, умеющие работать «на результат» любой ценой. И, естественно, всё это — за серьёзные деньги. Суммы, о которых обычные воспитанницы спортивной школы могли только мечтать. Кирилл Александрович, выслушав предложение, не стал раздумывать долго. Он всегда был практиком, а в данном случае — хитрым дельцом, умеющим извлекать выгоду из любых обстоятельств. Риски? Они ложились на плечи самих игроков. Его же роль — лишь предоставить контакты. Посредник. Он кивнул, его лицо осветилось удовлетворённой улыбкой. — Я понимаю. У меня есть несколько… перспективных спортсменок, — сказал он, открывая верхний ящик своего стола и доставая блокнот. — Амбициозных. Им всегда нужны дополнительные ресурсы для роста. И мотивация.Денежная мотивация, — он подчеркнул последние слова. — Думаю, это их заинтересует. Очень заинтересует. И его рука, уверенная и быстрая, вывела на чистом листе бумаги несколько имён и номеров телефонов. Имена тех, кто, по его мнению, мог подойти для тёмной стороны игры. Тех, чья жажда победы — или чего-то иного — могла затмить голос разума и спортивной чести. Игра началась. Но уже совсем другая.       Тем временем на льду кипела работа, выверенная до мелочей волей Лауры Лукиной. После энергичных упражнений на скорость и технику владения клюшкой она собрала всех девушек в центр площадки. Их лица, раскрасневшиеся от усилий, дыхание, рваное и горячее, застывшие в ожидании очередного указания — всё это было частью знакомого, почти ритуального действа. Шатенка тренера, с лёгкой испариной на висках, уже открыла рот, чтобы огласить важную информацию о предстоящих матчах, как вдруг… Скрип тяжёлой двери, ведущей на лёд, нарушил концентрацию. На пороге, слегка запыхавшись, но с широкой, почти мальчишеской улыбкой, стоял Павел Владимирович — директор клуба, человек обычно погружённый в бумаги и стратегические совещания, а не в ледовую рутину. — О-о-о, — протянул он, окидывая взглядом замершую команду и сосредоточенную фигуру тренера, — кажется, я как раз вовремя! Девочки переглянулись, в их глазах мелькнуло недоумение и любопытство. Лукина же просто замерла, её брови чуть приподнялись в немом вопросе. Она не ждала визитов начальства посреди рабочего процесса. Павел Владимирович, не смущаясь, шагнул на лёд в своих уличных ботинках, осторожно ступая по резиновому настилу у борта. В его руках, скрытый до поры за спиной, был большой, пышный букет. Не строгие деловые розы, а живая, яркая взрывная смесь из гербер, альстромерий и нежных веточек эвкалипта — букет, полный цвета и почти праздничного бесшабашия. — С днём рождения, Лаура Альбертовна! — громко и искренне произнёс он, протягивая ей этот неожиданный сюрприз. На лице шатенки отразилась целая гамма чувств: полное, неподдельное удивление, за ним — лёгкая растерянность, и, наконец, тёплая, смущённая улыбка, тронувшая уголки её обычно строгих губ. Она автоматически приняла букет, и яркие краски цветов резко контрастировали с её тёмной тренировочной формой и суровым фоном ледовой арены. — Спасибо… большое, Павел Владимирович, — проговорила она, и её голос прозвучал чуть тише, мягче обычного. Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. Девочки смотрели то на тренера с цветами, то друг на друга, обмениваясь безмолвными взглядами. Они и понятия не имели, когда у их «железной леди» день рождения. Это открытие делало её вдруг более человечной, более… обычной. Павел, будто спохватившись, что ворвался в святая святых, оглядел замерших хоккеисток и улыбающуюся, но всё же немного сбитую с толку Лукину. — Я… не вовремя? — спросил он, уже менее уверенно. — М-м… немного, — покачала головой Лаура, но в её тоне не было раздражения, лишь лёгкая, почти что усталая снисходительность. — Тогда я не буду мешать! — поспешно кивнул Павел Владимирович. — Закончите ваши дела. Я подожду в тренерской. Есть ещё один небольшой сюрприз! — с этими словами он, стараясь не поскользнуться, ретировался обратно за дверь. Шатенка на секунду задумчиво посмотрела на яркие лепестки в своих руках, а затем, собравшись, подняла взгляд на команду. Праздничное настроение было отброшено в сторону, маска профессионала вернулась на место, но теперь в её глазах, возможно, горела едва уловимая искорка чего-то тёплого. — Итак, — её голос вновь обрёл привычную твёрдость, — внимание. На этой неделе у нас три игры. Три. Каждая — как финал. Выигрываем их все — и мы в полуфинале. Понимаете? Никаких скидок, никаких ошибок. Вся концентрация, вся воля. Полная отдача. — Она обвела взглядом каждую девушку, и её слова, как всегда, падали на лёд весомыми, неоспоримыми глыбами. — Ну, а на сегодня — всё. Свободны. Хорошо поработали. Как по мановению волшебной палочки, напряжённость сменилась шумным оживлением. Девочки, с облегчением выдохнув, потянулись к выходу, их голоса, смех и обсуждение неожиданного букета постепенно заполнили раздевалку. Но одна из них задержалась. Мария Третьякова стояла на льду, будто её коньки вмёрзли в него. Она смотрела не на уходящих подруг, а в спину Лауры, которая, всё ещё держа букет, медленно направлялась к тренерской. Мысли в голове Маши завертелись вихрем, оттеснив усталость. День рождения. У неё. У Лауры.       Сердце ёкнуло странной смесью нежности и растерянности. Она даже не знала. Не спросила. Кажется, за оставшийся сегодняшний день ей предстоит важная, почти что детективная миссия: выбрать подарок. Не просто так, а настоящий. Особенный. Такой, который скажет что-то без слов. Тот, что заставит эти строгие голубые глаза смягчиться, а на губах появится не служебная, а настоящая, личная улыбка. И не важно, что между ними сейчас — непонятная пауза, невысказанные слова и осторожные взгляды. Не важно, что правила их странной игры ещё не написаны. Этот подарок должен быть. Должен. С этими мыслями, обогнав последних девушек, капитан наконец сдвинулась с места и уверенным толчком направилась к выходу с арены. Её лицо было серьёзным и сосредоточенным, но уже не от хоккейной тактики. Внутри зрела другая стратегия, более сложная и трепетная.       Она зашла в раздевалку. Раздевалка гудела, как потревоженный улей. Общая усталость после тренировки сменилась возбуждённым шёпотом. Новость о дне рождения Лауры Альбертовны, неожиданно обронённая Павлом Владимировичем, витала в воздухе, обрастая догадками и чувством коллективной вины. Как они могли не знать? Не почувствовать? Ведь это же их тренер, их «железная леди», которая проводила с ними больше времени, чем кто-либо. Их размышления прервал скрип двери. В раздевалку, с неизменной медицинской сумкой в руке, зашёл Михаил, врач команды, человек спокойный и немного отстранённый от девичьих тайн. — А может, вы нас просветите, Михаил Евгеньевич? — первой нашлась Мари Буше, подскочив к нему с хитрой улыбкой. Мужчина остановился, уставившись на неё поверх очков. — Просветить? По какому поводу? — Ну, по поводу Лауры Альбертовны! — хором прошептали несколько голосов с разных концов комнаты. — А-а… — врач понимающе кивнул, но лицо его оставалось невозмутимым. — А вас это принципиально знать должно? Правда, что у тренера день рождения? — А разве это большой секрет? — вклинилась Мария Третьякова, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё ёкало от нетерпения. — Никакого секрета, — пожал плечами Михаил, ставя сумку на скамейку. — День рождения и всё. Обычная календарная дата. — Ну, так кто-нибудь мог бы и сказать… — протянула кто-то с обиженной ноткой. — Зачем? — врач искренне не понимал, покрутив пальцем у виска. — Чтобы вы, как сумасшедшие, начали бегать и скупать всё подряд? — Как это — зачем? — выступила вперёд капитан. Голос её звучал твёрдо, в нём читалась неподдельная искренность. — Чтобы вместе порадоваться. Она же с нами каждый день. Мы — команда. Эти слова, кажется, растрогали даже скептически настроенного врача. Но он лишь вздохнул. И тут начался настоящий, дружеский допрос. Девочки окружили Михаила плотным кольцом. Глаза, полные надежды и упрёка, смотрели на него. — Ну, хоть адрес скажите? Может, она в кафе отмечает? — Она любит цветы? А конфеты? — Она вообще праздники любит? — Михаил, ну мы же тихо! Зайдём, поздравим, цветы подарим и — чик! — исчезнем! — Вот, вот, именно! — подхватили остальные, и в их голосах зазвенела такая горячая, детская убедительность, что противостоять ей было почти невозможно. — Ну, пожа-а-алуйста! Михаил смотрел на эти оживлённые, настойчивые лица, на сияющие глаза. Он видел в них не просто любопытство, а искреннее желание сделать что-то хорошее для человека, которого они, несмотря на всю его строгость, явно уважали и, возможно, даже любили по-своему. — Даже не знаю… — замялся он, потирая переносицу. — Она не любит шума… Хочет отметить в узком, близком кругу. Ничего пафосного. — Ну, мы и есть почти что близкий круг! — не сдавалась Мари. — Мы же её девчонки! — Ну, реально, — поддержала Третьякова, и в её голосе прозвучала та самая, ранящая нота правды. — У тренера праздник, а мы как будто не родные. Не по-человечески как-то. Михаил обвёл взглядом каждую. Он видел Машу, стоящую чуть поодаль, но её взгляд был самым напряжённым. Он вздохнул ещё раз, глубже, и маленькая улыбка тронула его губы. — Ладно, чёрт вас побери, — сдался он, понизив голос до конспиративного шёпота. — Но я вам ничего не говорил. Чисто вы меня подловили. Будут они… в «Старом дворе». На Петровской. Но чтобы ноги вашей там не было раньше восьми, понятно? И тихо, как мыши. Иначе мне голову оторвут. Радостный шёпот пробежал по кругу. Девочки не стали долго думать. В мгновение ока был организован сбор денег — кто сколько может. Скинулись быстро, по-товарищески. Решили на большой, красивый букет не как у директора, а свой, командный и корзину дорогих конфет. Договорились встретиться через два часа на скамейках в скверике недалеко от ресторана.       Все разошлись в приподнятом настроении, кроме одной. Маша осталась в раздевалке, замешкавшись. Ей нужно было купить отдельный подарок. Не от команды. От себя. Что-то, что будет говорить само за себя. Не просто знак внимания, а… признание. Тихое, личное, настоящее. Чтобы Лаура, взяв его в руки, поняла — это не просто игра, а что то большее. Что-то настоящее, что пустило корни в её сердце, несмотря на все страхи и условности. С этой мыслью она почти бегом помчалась домой.       Дома её встретил уютный запах готовящегося ужина. На кухне, за столом, сидели отец и бабушка, о чём-то тихо беседуя. Мария, запыхавшаяся, остановилась в дверях. — Пап… — начала она, неловко переминаясь с ноги на ногу. Она очень редко просила у отца деньги, всегда стараясь быть самостоятельной. — Ты не мог бы… дать мне немного денег? Владимир оторвался от газеты, его внимательный, спокойный взгляд остановился на дочери. — Зачем? — спросил он, отложив чтение. Мария покраснела. Говорить о таких вещах с отцом было невероятно неловко. — Пап… — она подошла ближе, опустив глаза. — У Лауры Альбертовны… день рождения. Оказывается, сегодня. И я… я хочу сделать ей подарок. Хороший. Отец молча смотрел на неё. Он видел не просто просьбу о деньгах. Он видел ту особую, смущённую серьёзность в её глазах, тот румянец на щеках, который говорил о чём-то большем, чем просто желание поздравить тренера. Он медленно достал из внутреннего кармана пиджака кошелёк, отсчитал несколько купюр и протянул ей. — Надеюсь, ты выберешь что-то… действительно стоящее, — сказал он, и в его голосе не было ни осуждения, ни допроса. Была только та самая, тихая отцовская поддержка, которая понимает порой даже без слов. — Спасибо! — Блондинка бросилась к нему и крепко, по-детски обняла. Потом, словно получив заряд энергии, вырвалась из объятий и помчалась в свою комнату — переодеваться, причёсываться, готовиться к важной миссии. На кухне воцарилась тишина. Валентина Петровна, наблюдающая за сценой поверх чашки чая, медленно поставила её на блюдце. Её мудрые, чуть насмешливые глаза встретились со взглядом сына. — Влюбилась, — просто констатировала она, и в её голосе звучала и нежность, и лёгкая грусть, и понимание всех тех бурь, что теперь бушевали в сердце её внучки. Владимир лишь молча кивнул, снова взяв в руки газету. Но читать он уже не мог. Он смотрел в одну точку, обдумывая что-то своё, отцовское, глубокое и беспокойное.             Третьякова, с твёрдым намерением в сердце и купюрами в кармане, направилась не куда-нибудь, а в тихий, пахнущий полировкой и строгой элегантностью ювелирный магазин в центре города. Витрины сияли холодным блеском золота и бриллиантов, но её взгляд искал что-то иное. Отец дал не так много, но достаточно, чтобы найти это. И она нашла. В отдельной бархатной нише лежало украшение, которое сразу остановило её дыхание. Изящный браслет из матового серебра, тонкий, почти невесомый на вид. И в самом его центре, будто капля, застывшая между звеньев, — маленькое, идеальной формы сердечко. Но не красное, не золотое. Оно было цвета морской волны — глубокого, спокойного, с лёгкой прозрачностью, напоминающей лёд в ясный зимний день или оттенок её глаз в те редкие моменты, когда в них таяла вся суровость. Это было не кричащее признание, а тихое, сокровенное. Оно идеально ассоциировалось с Лукиной — с её силой, скрытой глубиной и той холодной, но живой красотой, что была её сутью.       Купив браслет, аккуратно упакованный в маленькую лаковую коробочку, Третьякова почувствовала, как в груди разливается теплое, уверенное спокойствие. Подарок был выбран сердцем. Теперь нужно было что-то для руки. Она зашла в цветочный салон, где воздух был густым от ароматов тысячи лепестков. Её выбор пал не на вычурную композицию, а на пушистый, нежный букет кустовых роз нежно-персикового оттенка, перехваченный грубой бечевкой. Они были похожи на закат, мягкий и тёплый, способный растопить даже самый стойкий лёд. С букетом в одной руке и драгоценной коробочкой в кармане куртки, она поспешила к месту встречи — скамеечке в скверике недалеко от ресторана «Старый двор». Одна за другой подтягивались остальные девочки, каждая со своей скромной лептой в общий подарок — корзину изысканных шоколадных конфет. Они перешёптывались, хихикали от волнения, поправляли друг на друге одежду. Они были похожи на стайку ярких, взволнованных птичек, готовых сорваться с ветки.              Тем временем, в самом ресторане, атмосфера была совсем иной — камерной, уютной, слегка приглушённой. Гостей собралось немного, не больше десяти человек. Тесный круг самых близких: пара старых подруг со студенческих времён, бывший одноклубник, ныне тренер детской школы, несколько родственников, живших в городе. Все они сидели за длинным столом у большого панорамного окна, за которым уже сгущались вечерние сумерки. Лаура, в простом, но элегантном тёмно-синем платье, выглядела непривычно мягкой, её строгие черты будто сгладились в тёплом свете ламп. Подняв бокал с вином, она хотела сказать тост. Её голос, обычно такой властный на льду, сейчас звучал тише, с лёгкой, редкой для неё застенчивостью. — Дорогие мои… — начала она, обводя взглядом присутствующих. — Честно говоря, я редко уделяю вам всем должное время. Вечно в разъездах, на сборах, на льду… Так что прошу — никогда не ревнуйте меня к хоккею. Он — моя вторая, очень вечная любовь. В этот самый момент за стеклом, в синеве наступающего вечера, возникли знакомые лица. Девочки, прижавшись друг к другу, с огромным букетом в руках, светились от счастья и волнения. Они видели, как Лаура говорит, и улыбались, ловя каждое слово. Но сама шатенка, стоявшая к окну почти полубоком, их не видела. Она закончила фразу и заметила, что все её гости улыбаются как-то особенно — не просто в ответ на тост, а с какой-то лукавой, тёплой умилённостью, глядя куда-то мимо неё. — Я что… что-то смешное сказала? — не поняла брюнетка, слегка смутившись. Полякова, сидевшая ближе всех к окну, не выдержала. Её лицо расплылось в широкой, озорной улыбке. — Это, похоже, Лаур, не мы ревнуем тебя к хоккею, — сказала она, указывая подбородком на улицу. — Это сам хоккей пришёл тебя ревновать к нам. В полном составе. Лаура обернулась и застыла. Букет, конфеты, и эти лица — все её девчонки, её команда, стоят за стеклом, будто ожившая открытка. Удивление на её лице было настолько полным и неподдельным, что на мгновение она потеряла дар речи. Никаких планов, никаких ожиданий — чистый, искренний сюрприз. В её карих глазах мелькнуло что-то влажное, быстро сбитое морганием, но тёплое, очень тёплое. Она не колебалась ни секунды. Отставив бокал, тренер быстрым шагом направилась к выходу, распахнула тяжелую дверь ресторана, и холодный вечерний воздух ворвался внутрь вместе с гурьбой взволнованных, немного робких девушек. — Что вы тут замерзли? Идите внутрь, быстро! — её голос снова приобрёл тренерские нотки, но в них не было привычной строгости, а лишь забота и смущённая радость. — Все, места освобождайте! И, не слушая возможных возражений своих взрослых гостей, она буквально заставила девчонок занять места за праздничным столом, пододвинув стулья, веля принести дополнительные приборы. Командный букет и конфеты заняли почётное место в центре, а сами хоккеистки, сначала скованные, под ободряющими улыбками остальных, постепенно начали оттаивать. Брюнетка же, вернувшись на своё место, уже не могла отвести от них взгляд. Её день рождения, который она планировала провести в тихом кругу прошлого, неожиданно наполнился шумным, живым, самым настоящим настоящим. И в этом внезапном вторжении её «второй любви» в первую не было диссонанса. Время в ресторане текло легко и шумно. Девочки, сначала скованные, быстро растаяли в тёплой атмосфере. Они говорили искренние, порой наивные, но оттого ещё более трогательные поздравления, желали тренеру не только побед, но и личного счастья. Их молодой смех, шутки, рассказы о курьёзных случаях на сборах — всё это оживляло стол, заставляя улыбаться даже самых серьёзных гостей Лауры. Но как и любое праздничное вторжение, оно не могло длиться вечно. Постепенно, с благодарностями и обещаниями вести себя хорошо, девушки стали расходиться по домам.       Через час за столом осталось лишь несколько человек: пара самых стойких друзей, да две фигуры, будто прикованные к месту невидимыми нитями — Мари Буше и Мария Третьякова. Судьба или случай — но они задержались. Третьякова, почти не притронувшаяся к алкоголю, с обострённой чуткостью наблюдала за Лаурой. Тренер, расслабившись в кругу своих, выпила больше обычного. И её взгляд… её взгляд стал другим. Он уже не сканировал, не оценивал. Он желал. Он медленно, томно скользил по фигуре Маши, задерживаясь на изгибах губ, на линии шеи, на руках, сложенных на столе. Этот взгляд был таким откровенным, таким обжигающе-концентрированным, что у младшей во рту пересыхало, а по спине пробегали горячие и холодные мурашки. Это стоило больше, чем любые слова. — Мари, я в туалет, — наконец выдохнула Третьякова, чувствуя, что должна выйти из-под этого прицела, чтобы не сделать что-нибудь необдуманное здесь, при всех. — Я тоже подойду сейчас, — машинально кивнула Буше, увлечённая разговором с одним из гостей.       Белокурая встала и направилась в дамскую комнату, чувствуя на своей спине тот самый, преследующий её взгляд. В уединении прохладного, выложенного мрамором туалета она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Она подошла к зеркалу, поправила прядь волос, затем потянулась, невольно подтягивая на себе облегающие чёрные брюки, которые идеально обрисовывали линию бёдер и ягодиц. Простой, но вызывающий жест, который она делала, не задумываясь. Стоя у раковины, она смотрела на своё отражение — раскрасневшиеся щёки, блестящие глаза — и облизала внезапно пересохшие губы. — Слушай, Мари, — начала она вслух, будто разговаривая с подругой, но в туалет зашла не Мари. Голос её звучал сдавленно, полный смущённого волнения. — Может, мне показалось, но Лаура так на меня смотрела… — она снова провела языком по губам. — С таким диким желанием. Будто хочет не только поцеловать, но и… кое-что большее. Нет, я точно не ошибаюсь. Я под таким взглядом вся растаяла. Мне тоже… мне тоже захотелось большего, но… Она не договорила.В зеркале, вместо ожидаемого отражения Мари Буше, появилась другая фигура. Высокая, в том самом тёмно-синем платье, с растрёпанными от вечера волосами и глазами, в которых плясали тени от выпитого вина и того самого, неукротимого желания. — Упс… — прошептала старшая, и в её шёпоте не было ни капли смущения, только низкая, бархатная опасность. Блондинка замерла, не в силах оторвать взгляд от отражения в зеркале. Она видела, как Лукина медленно, неотрывно глядя на неё, делает несколько шагов вперёд и встаёт сзади неё. Её походка была не шаткой от алкоголя, а плавной, хищной, целенаправленной. — Ой… — сорвалось с губ Третьяковой, когда та почувствовала сзади шатенку. — Вот тебе и «ой»… — хрипло прошептала брюнетка и в следующее мгновение её руки, сильные и уверенные, резко обхватили Марию за талию, прижав её к раковине. Близость была ошеломляющей. Третьякова чувствовала тепло её тела сквозь тонкую ткань платья, запах её духов, смешанный с ароматом вина. — Хочешь меня? — губы Лауры прикоснулись к её шее, к чувствительному месту за ухом, и слова прозвучали не вопросом, а низким, властным утверждением, обжигающим кожу. Мария вздрогнула, и внутри всё сжалось в тугой, сладкий узел. — Возможно… — выдохнула она томно, почти беззвучно, закрывая глаза. — Не играй со мной, Третьякова, — предупредила Лаура, её губы скользнули ниже, к ключице, а затем вверх, к подбородку, оставляя влажный, горячий след. — Не сейчас. — А я и не играю… — прошептала Мария, её дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Руки её, сначала беспомощно повисшие вдоль тела, наконец поднялись и вцепились в шелковистую ткань платья на боках Лауры. — Ты уверена? — шатенка отстранилась на сантиметр, чтобы заглянуть ей в глаза. Та не могла говорить. Она лишь покачала головой, и в её взгляде было всё — и страх, и вызов, и безудержная, давно ждавшая этого минуты жажда.       Этого было достаточно. Лаура не медлила ни секунды. Она вновь накрыла её губы своими, но это был уже не тот сдержанный поцелуй с арены. Это был голодный, требовательный, глубокий поцелуй, в котором растворялись все запреты и сомнения. Руки их ожили, задвигались, будто помня дорогу. Ладонь Марии скользнула по спине Лукиной, чувствуя напряжение мышц под тканью. Рука Лауры опустилась с талии на бедро, сжимая его с такой силой, что у младшей вырвался приглушённый стон прямо в её рот. Они были как две хищницы, отбросившие маски, наконец-то позволившие инстинктам взять верх. И Мария, к своему удивлению, обнаружила в себе не только покорность, но и ту же уверенность, ту же дерзость. Она отвечала на каждый её жест, её язык скользнул, чтобы встретить её, её пальцы впились в волосы тренера, притягивая её ещё ближе. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Губы Лауры были влажными, распухшими от поцелуя. — Может… ко мне? — прошептала она, и её голос дрожал от нетерпения и вопроса. Мария медленно открыла глаза. В них плескалась тьма, озорство и торжество. Хитрая, победоносная улыбка тронула её губы. — Можно… — тихо согласилась она. И затем, с неожиданной для самой себя смелостью, она мягко, но настойчиво убрала руки Лауры со своей талии. Не отрывая от неё взгляда, полного обещания, она сделала шаг назад, к двери, развернулась и вышла из туалета. Но не просто вышла. Она ушла, специально чуть замедляя шаг, позволяя облегающей ткани брюк подчеркнуть каждый соблазнительный изгиб, каждый шаг, ведущий куда-то, куда они обе теперь так отчаянно хотели попасть. Это был немой, но кричаще-откровенный ответ. Лаура осталась стоять у стены, тяжело дыша. Она смотрела на захлопнувшуюся дверь, а затем медленно, с осознанием всей власти, что только что перешла к этой дерзкой блондинке, прошептала в пустоту, полную их общих запахов: — Вот же кошка… Игривая, чертовка… Игра, начатая на льду, перешла на новый, опасный и пьянящий уровень. И теперь Лауре предстояло догонять. Или вести. Она ещё не решила. Но ясно было одно: ночь только начиналась.             За главным, праздничным столом оставалась кучка самых стойких — пара друзей Лауры из спортивного прошлого. И, конечно, Таня, ее подруга и бывшая одноклассница, которая сейчас что-то с жаром обсуждала с Мари, сидевшей рядом. Подруга Маши и член команды казалась островком привычного мира в этом море взрослой, чужой обстановки. Маша подошла, положила руку на плечо Мари, наклонилась к самому уху, нарушая границы приличий ароматом своего шампуня и теплом дыхания. — Я думаю, мне пора. Ты, я так понимаю, еще тут, — тихо произнесла она, а уголки губ сами собой потянулись в милую, немного виноватую улыбку, взгляд красноречиво скользнул в сторону Тани. Мари обернулась, ее умные глаза мгновенно всё поняли. Она кивнула, прикрыв на мгновение веки в жесте молчаливой поддержки. — Да, но я думаю, мы недолго. Тут уже все расходиться собрались, ждут Лауру как раз, чтобы попрощаться. И словно по сигналу, шатенка вышла из уборной. Она двигалась с той грацией, которая не покидала ее даже после нескольких бокалов вина — собранно, легко, но с внутренней пружиной. Ее темные волосы отливали медью под светом люстры, а в голубых глазах, которые Маша ловила весь вечер, теперь открыто плясали чертики. Чертики дикого возбуждения, сдерживаемого лишь титаническим усилием воли. В них было желание, жгучее и нетерпеливое, натянутое, как тетива. «Держись, — будто говорили эти глаза, глядя прямо на Машу, — держись, еще немного». Гости зашевелились, поднимаясь, доставая куртки. Поздравления полились снова, уже на ходу, более теплые и развязные. Объятия, поцелуи в щеку, хлопки по плечу. Лаура принимала всё с той же улыбкой, чуть затуманенной, чуть отсутствующей. И последней, когда у дверей уже клубилось прощальное оживление, подошла блондинка. Она сделала шаг вперед, в личное пространство, которое нарушала уже не впервые. — Лаура Альбертовна, еще раз с днем рождения! — голос ее звучал четко, почти официально, для посторонних ушей. — Мы очень рады, что вы появились у нас и поверили в нас. Она обняла ее. Объятие было формальным, как положено ученице и тренеру, но в нем была вся плотность невысказанного. И пока ладони легли на спину тренера, а щека почти коснулась ее виска, Маша, задержав дыхание, прошептала прямо в самое ухо, губами, едва шевелящимися: — Я буду ждать за углом. Надеюсь, ты не заставишь меня ждать,ведь мое желание касаться тебя растет с каждой секундой. Откуда взялась эта смелость? От темноты в ее глазах? От адреналина, что жужжал в крови с самого утра в ожидании этого вечера? Она сама не поняла. Но слова были сказаны. Выпущены, как стрела. Маша сделала медленный, нарочито неспешный шаг назад, отрываясь от объятий. И встретила взгляд. Взгляд, от которого у нее перехватило дыхание. Зрачки Лауры расширились так стремительно и так безраздельно, что почти поглотили всю радужную оболочку. Остались лишь тонкие небесные ободки вокруг черных, бездонных, пожирающих дыр. Она сглотнула. Сразу, судорожно. И ее голос, когда он наконец прорвался, звучал хрипло, с легким, почти неуловимым сбоем: — Спасибо, Маша. Увидимся на тренировке. Фраза была брошена как щит. Как последний оплот здравомыслия. Но щит этот был уже изрешечен, а здравомыслие утекало сквозь пальцы, как песок. Маша кивнула, улыбнулась напоследок всем и, не оглядываясь, вышла в прохладную ночь. Сердце колотилось так, будто она только что отыграла третий период. Лаура продержалась ровно столько, сколько потребовалось, чтобы последний гость скрылся за дверью, а администратор принес счет. Она расплатилась наличными, не глядя на сумму, сунула что-то сверху в чаевые и почти выбежала на улицу, лишь на ходу накидывая легкое пальто.             Ночь встретила ее влажным, чуть промозглым воздухом. Она резко свернула за угол здания, в узкий, плохо освещенный проулок, где пахло мокрым асфальтом и старой листвой. И увидела ее. Маша стояла, облокотившись о шершавую кирпичную стену, одна нога чуть согнута в колене. Свет одинокого фонаря падал сверху, золотя макушку и оставляя в тени лицо, но не скрывая выражения в глазах. В них был вызов. Четкий, прямой, дерзкий. Вызов, от которого у Лауры свело низ живота болезненным, сладким спазмом, еще сильнее, чем в душном зале ресторана. Ни капли раздумий. Ни тени сомнений. Инстинкт перехватил управление. Она быстрыми, длинными шагами пересекла пространство, отделявшее их, и в следующее мгновение прижала Машу к стене. Нежно, но неумолимо. Своим телом, которое сейчас было не телом тренера, а телом женщины, вышедшей из-под контроля. — Ну ты и чертовка, — выдохнула Лаура, и ее голос прозвучал низко, хрипло, почти рыком. — Играешь с огнем, Третьякова. Она не дала ей ничего сказать, не дала прочесть торжество в этих голубых глазах. Она просто накрыла ее губы своими. Поцелуй был не таким, как в ее фантазиях — не нежным, не исследующим. Он был странным. Напористым, почти яростным, с привкусом выдержанного вина, собственной потери контроля и дикой, долгожданной свободы. В нем было «наконец-то» и «замолчи», и «ты этого хотела», и «я не могу больше». Когда они отстранились, обе дышали неровно, прерывисто. Лаура, не отпуская, схватила Машу за руку — крепко, так что пальцы слегка впились в запястье. — Пойдем. Она повела ее к машине, почти потащила. Холодный металл ключа дрожал в ее пальцах. — Ты выпила, — вдруг спохватилась она, останавливаясь у водительской двери. Голос пытался вернуть рациональность. — Может, на такси? Младшая посмотрела на нее снизу вверх. Ее губы, слегка распухшие от поцелуя, растянулись в дерзкой, знающей ухмылке. — Тебе нечего бояться. Нам проехать два квартала. — Как не стыдно, — парировала Маша, закусывая нижнюю губу, чтобы не рассмеяться от переизбытка счастья и адреналина. — Нарушаете, Лаура Альбертовна. Титул, звучавший сейчас, был самым страстным и неприличным из всего, что было сказано за вечер. Лаура резко открыла дверь, прошипев сквозь стиснутые зубы: — Молчи… прошу… ведь я не сдержусь… Угроза звучала как самое сладкое обещание. Она усмехнулась — тихо, победоносно — и скользнула на пассажирское сиденье. Два квартала пролетели в густом, наэлектризованном молчании. Лаура вела машину с почти пугающей сосредоточенностью, взгляд прикованный к дороге, но все ее существо было сконцентрировано на точке тепла справа — на девушке, которая сидела, положив голову на подголовник и наблюдая за ней краем глаза.       Машину она припарковала резко, почти впритирку к бордюру у своего дома. Не говоря ни слова, выскочила, обошла капот и почти вытащила Машу на тротуар. Рука снова нащупала ее запястье, как якорь. В подъезде было тихо и пусто. Панель лифта тускло светилась красным — кабина задержалась на верхнем этаже. Лукина резко нажала кнопку вызова и отступила на шаг, упираясь спиной в холодную стену из кафеля, напротив Маши. Ожидание. Оно было невыносимым. Каждая секунда тикала в висках, растягивалась в вечность. Лаура смотрела на светящиеся цифры над дверью, которые менялись с нестерпимой медлительностью. Ее нога в изящной туфле на каблуке отбивала нервную, частую дробь об кафельный пол. Стук-стук-стук. Ритм нетерпения. Ритм попытки удержать в узде то, что рвалось наружу. Удержать себя, чтобы не накинуться на эту белокурую, дышащую соблазном чертовку прямо здесь, в общественном месте, под безликим оком камеры наблюдения. Она лишь мельком взглянула на Машу. И увидела, что та наблюдает за ней. За этой нервной дробью ноги. И улыбается. Той же самой, невыносимо дерзкой, понимающей всё улыбкой. Дзинь. Лифт прибыл.       Звук прибытия лифта прозвучал для них не сигналом, а спусковым крючком. Как только дверь с мягким шуршанием разъехалась, они впорхнули внутрь, и Машино терпение, уже истончившееся до предела, лопнуло. Она не вошла — она прильнула к Лауре, вжалась в нее всем телом, пока металлическая кабина еще не начала движение. Ее руки, больше не сдерживаемые условностями и страхом быть увиденной, взбунтовались. Они скользнули под открытое пальто тренера, нащупали тонкую ткань платья, а под ней — линию ребер, изгиб талии, упругий контур бедра. Прикосновения были не просто смелыми — они были беспощадными в своей откровенности, жадно исследующими, будто младшая стремилась за секунды запомнить на ощупь то, что месяцами хранила лишь в воображении. Старшая ответила мгновенно, прижав девушку к прохладной стене кабины, и их губы снова встретились. Этот поцелуй в тесном, движущемся пространстве был другим — более влажным, более отчаянным, с легким привкусом металла и общей, пьянящей анархией. Они дышали друг в друга, теряя ориентацию, и лишь резкий, механический дзинь и толчок остановки вырвал их из водоворота. Они отпрянули, как два заговорщика, пойманные с поличным. Глаза их блестели, губы были влажными и припухшими, дыхание сбито. Без слов, в полном молчаливом согласии, они вышли в знакомый, пахнущий чистотой и домашним покоем коридор. Но покой этот был теперь лишь иллюзией, ширмой, за которой бушевал пожар. Лаура подошла к своей двери, и вдруг ее обычно такие ловкие, точные пальцы предали. Ключ постучался о металл около скважины, соскользнул. Вторая попытка — снова мимо. На третьей раздался щелчок, звучный и освобождающий. Она буквально втолкнула Машу внутрь, сама последовала за ней, захлопнула дверь спиной, и в этой окончательности, в этом щелчке замка, оборвалась последняя нить сдерживания. Сорвало стоп-кран. Тот невидимый предохранитель, что сдерживал месяцы напряженных взглядов, украдкой протянутых рук, слов, застрявших в горле. Они накинулись друг на друга в полумраке прихожей не как любовники, а как хищники, наконец-то получившие долгожданную добычу. Пальто и туфли слетели на пол бесформенной грудой. Они двигались, сплетаясь, цепляясь, поцелуи прерывались тяжелым дыханием, смехом, который был больше похож на стон, и дошли так, пятясь, до гостиной.       В каждой из них кипело желание доминировать, доказать свою силу в этой новой, невероятной игре. Но инициативу, как и положено на льду, взяла старшая, капитан этой безумной атаки. Лаура развернула Машу и с мягкой, но неоспоримой силой прижала ее к стене. Ее поцелуй стал глубоким, властным, исследующим каждую частичку рта младшей. Это была не просто страсть. Это было высказывание. «Вот она, я. Вот то, о чем ты мечтала. Вот то, что я скрывала». Белокурая в ответ закинула ногу на ее талию, открывая себя, притягивая Лауру ближе. Жест был одновременно вызовом и безоговорочной капитуляцией. Шатенка не заставила себя ждать — ее ладонь легла на округлость ягодицы, сжала ее сквозь тонкую ткань черных брюк, и в ее пальцах был весь голод, вся накопившаяся нежность, внезапно обретшая плоть. Со губ Маши сорвался стон — хриплый, искренний, от которого у Лауры помутнело в глазах. Она чуть оторвалась, их лбы соприкоснулись. Дыхание было горячим и прерывистым. — Ты… точно уверена? — выдохнула шатенка , и в ее голосе, сквозь хрипотцу желания, пробивалась последняя, тонкая тень ответственности. Защитника. Тренера. — Да, — без колебания прошептала блондинка, но потом ее лицо исказила внезапная досада. — Но, блин… Услышав эту ноту, Лаура отстранилась еще на сантиметр, достаточно, чтобы видеть выражение ее глаз. — Что такое? — спросила она, и нежность в ее тоне была такой же оглушительной, как и только что бушевавшая страсть. — Я так и не вручила тебе подарок, — смущенно призналась Маша, опустив взгляд. — Подарок? — Она удивленно приподняла бровь, будто речь шла о чем-то из параллельной, забытой вселенной, а не о том, что происходило здесь и сейчас. Девушка потянулась к маленькой сумочке, валявшейся на полу рядом с ее сброшенной курткой. Достала оттуда маленькую, изящную коробочку из бархата и подняла глаза на Лауру. Взгляд ее был теперь не дерзким, а уязвимым, почти робким. — В общем… вот. Я думала, что подарить тебе. Но знаешь, ничего лучше не нашла. Это… скромный подарок. Который будет тебе напоминать о том, что мое сердце принадлежит лишь тебе. Что я всегда буду на твоей стороне и рядом. Она произнесла это тихо, но каждое слово падало со звонкой ясностью. Это было не просто вручение вещи. Это было признание. Капитуляция самого главного — сердца. Лаура медленно взяла коробочку. Открыла крышку. На черном бархате лежал браслет из матового серебра. Простой, строгий, без лишних украшений. И в самом его центре — маленькое, тонкой работы голубое сердце. Цвет ее глаз. Цвет льда. Чувство нахлынуло на нее — такое острое и всеобъемлющее, что на мгновение перехватило дыхание. Это была не просто нежность. Это была любовь, чистая, как первый лед, и такая же хрупкая, и такая же бесконечно прочная. Она растворила в себе остатки сомнений, остатки страха. — Маша… маленькая моя… — голос Лауры сорвался, стал низким и влажным. — Как красиво… Спасибо, моя девочка. Слово «девочка», произнесенное этим хриплым, полным обожания шепотом, заставило Машу залиться густым, пылающим румянцем. В голове у нее пронеслось эхом: «Да. Я твоя. Твоя». — Поможешь надеть? — попросила Лаура, протягивая браслет. Маша дрожащими от волнения пальцами застегнула застежку на ее запястье. Матовое серебро холодком легло на кожу, а голубое сердечко заблестело при свете торшера. Лаура подняла руку, рассмотрела его, и ее лицо озарила такая мягкая, такая беззащитная улыбка, какой младшая еще никогда не видела. Потом старшая снова поцеловала ее. Но это был уже другой поцелуй. Медленный, безмятежный, глубокий. Он не торопился, он исследовал, вкушал, передавал всю лавину чувств, обрушившихся на нее. Он был благодарностью, обещанием, началом. Он постепенно набирал силу, снова разгораясь из тлеющих углей в пламя, и они уже начали теряться в нем, когда…       Дзынь-дзынь-дзынь! Настойчивый, резкий звук домофона прорезал тишину квартиры, как лезвие. — Ты кого-то ждешь? — прошептала Маша сквозь поцелуй, не открывая глаз, надеясь, что это померещилось. — Нет, — так же, не отрываясь, буркнула Лаура, пытаясь игнорировать навязчивый звон. Но звонок повторился. И еще раз. Настойчиво, требовательно, разрушая хрупкий мир, который они только что создали. — Открой, — с легкой досадой вздохнула капитан, чувствуя, как напряжение вернулось в тело Лауры. — Ладно. Я быстро. Шатенка нехотя оторвалась, провела рукой по растрепанным волосам, поправила блузу. На ее запястье холодком блеснуло новое серебро. Она вышла в коридор, подошла к двери и, не глядя в глазок, резко открыла ее, готовясь прогнать любого незваного гостя. И замерла. На пороге, в свете тусклого света из квартиры, стояла Вера. Блять. В голове Лауры, ясно и беспощадно, пронеслось только это слово. Только ее сейчас не хватало. — Лаурочка! Милая! С днем рождения! — голос Веры прозвучал приторно-сладко, как испорченный зефир. Она стояла на пороге, упираясь рукой в косяк, будто собираясь войти без приглашения. — Ты думала, я не поздравлю свою любимую? Она не двинулась с места. Она даже не качнула головой. Просто стояла, заполняя собой проем двери, холодная и непроницаемая, как гранитная плита. Она не просто не пустила Веру — она даже не ответила на ее улыбку. В ее позе, в резкой линии сжатых губ читался ясный и безоговорочный запрет. — Ну, во-первых, — начала Лаура, и ее голос был ровным, как лезвие конька по льду, — я тебе не любимая и не милая. И вообще, что ты тут забыла? Могла и по смс поздравить. Она скрестила руки на груди, и жест этот был не защитным, а вызовом. Взгляд ее, тяжелый и оценивающий, скользнул по нарядному, слишком откровенному платью Веры, по ее идеальному, будто с картинки, макияжу. Он говорил: «Ты — посторонняя. Ты — ошибка». Вера лишь кокетливо наклонила голову, сделав вид, что не замечает ледяного приема. — Знаешь, я подумала, после того, что было в клубе… — она сделала многозначительную паузу, позволяя вообразить самые пикантные подробности, — думаю, мы уже перешли на ту станцию, где называют друг друга любимыми. Тем временем Третьякова, стоявшая в тени гостиной, слышала каждый звук. Каждое слово обжигало, как раскаленный уголь. Блять. Желание, еще секунду назад сладко струившееся по жилам, мгновенно кристаллизовалось в острое, ревнивое, белое пламя злости. Как она, Лаура, могла… с этой… куклой? — Ты, по-моему, что-то перепутала, — голос Лауры стал еще тише, а оттого — еще опаснее. — У нас ничего не было. И, знаешь, это не дает тебе права приезжать ко мне в столь поздний час. — Да ладно тебе, Лор, — протянула Вера, делая шаг вперед, будто собираясь проскользнуть мимо. Шатенка не подвинулась ни на миллиметр. — Ты как маленькая. Я хочу закончить то, чем мы занимались в клубе. Этого было уже слишком. Границы, которые эта наглая выскочка переходила, превратились в руины. Маша не выдержала. Чувство собственности, яростное и первобытное, смешалось с жгучей защитой своей территории — территории, которую звали Лаура. Она вышла из тени гостиной. Босиком, в растрепанной кофте, губами, еще распухшими от поцелуев, она выглядела дико и невероятно правдиво. Не говоря ни слова, Маша подошла к Лауре сзади и обвила ее руками за талию, прижалась щекой к ее спине. Ее объятие было не просящим защиты, а заявляющим право. Это — мое. — Родная, я заждалась тебя, — тихо, но отчетливо произнесла блондинка, глядя поверх плеча тренера на ошеломленную Веру. Потом она сделала наивно-удивленное лицо, слегка приподняв брови. — Ой, а это кто? Старшая ощутила, как по ее спине пробежала волна совершенно нового шока — не холодного, а обжигающе-теплого. Слово «родная», произнесенное этим голосом, с этой интонацией, прожигало душу насквозь, оставляя после себя сладкое, болезненное пятно. Она едва сдержала вздох. Вера оправилась первой. Ее слащавая улыбна не дрогнула, лишь в глазах мелькнула ядовитая искорка. — А, это та самая Малышка? — она фыркнула. — Хах, не думала, что у тебя с ней что-то серьезное. Ну, развлекайся с юниоркой, Лор. Только не забывай, с кем по-настоящему жарко. Лаура открыла рот, чтобы бросить что-то острое и убийственное, но Маша опередила ее. Она мягко высвободилась из объятий и сделала шаг вперед, становясь между Лаурой и дверью. Ее осанка изменилась — спина выпрямилась, плечи расправились. Она была не просто девушкой. Она была капитаном, защищающим свою зону. — Послушай меня, кукла надувная, — голос Маши был тихим, но таким плотным и режущим, что, казалось, мог оставить царапину на воздухе. — Съебалась отсюда. Ты не видишь, тебе не рады тут. Вали в свою силиконовую долину. Она сделала еще один, резкий шаг вперед. Вера, несмотря на каблуки и уверенную позу, невольно попятилась, наткнувшись на порог. — Ах ты, малявка… — прошипела Вера, и в ее голосе впервые прозвучала неподдельная злоба. — Ты пожалеешь о своих словах. — Вряд ли, — холодно бросила Маша, не отводя глаз. — А сейчас — досвидания. Она не стала ждать, пока та уйдет. Просто захлопнула дверь прямо перед носом у Веры. Звук щелчка замка прозвучал в тишине прихожей как выстрел. Младшая повернулась, прислонившись спиной к двери. Ее грудь вздымалась от адреналина. В глазах, еще секунду назад ледяных, теперь плясал яростный, неукротимый огонь. Весь ее вид дышал дикой, первобытной силой. Лукина стояла, все еще слегка ошеломленная разворачивающейся драмой. Шок от слов Маши, от ее невероятной, взрывной ревности и защиты, медленно отступал, уступая место чему-то новому, душному и горячему. — А теперь — ты, — сказала Третьякова,не отрывая от нее пылающего взгляда. Ее голос был низким, насыщенным обещанием расплаты и утверждения власти. — А я что? — попыталась парировать Лаура, но в ее собственном голосе уже не было прежней твердости. Была хрипотца, предвкушение. — Что ты там не закончила в клубе? — Маша оттолкнулась от двери и в два шага снова очутилась перед ней, прижимая ее к стене в коридоре уже не с нежностью, а с вызывающей, хищной близостью. Лаура открыла рот, чтобы что-то сказать — оправдаться, объяснить, но Маша перекрыла ее вопрос резким, звонким шлепком по ее заднице. Звук был оглушительно откровенным в тишине квартиры. Она ахнула от неожиданности, а по щекам разлился жар. — Я знаю, почему ты не смогла, — прошептала младшая, прижимаясь к ней так близко, что их дыхание смешалось. Ее губы почти касались уха шатенки. — Ты хотела… и хочешь только меня. Готова поспорить, что сейчас ты нереально мокрая. И, не дожидаясь ответа, ее свободная рука, та самая, что только что так властно шлепнула, скользнула под подол платья Лауры. Пальцы прошли по внутренней стороне бедра, не встречая сопротивления тонкого шелка, и нашли то, что искали. Прикосновение было прямым, властным, лишенным всякой нерешительности. Сдавленный, глубокий стон вырвался из горла Лауры. Голова ее запрокинулась назад, ударившись о стену. Она не стала отрицать. Она не смогла бы. Потому что пальцы Маши говорили правду — ту самую, жгучую, постыдную и невероятно сладкую правду, которую она сама еще не успела до конца осознать. — Я знала, что ты мокрая, — прошептала белокурая, и ее голос был горячим, влажным шепотом прямо у самого уха. Ее пальцы все еще лежали там, где им не было позволено, утверждая свою власть. — Я вижу это в твоих глазах. Вижу, как ты горишь. Но знаешь что? И вдруг — резкое движение. Рука была убрана так стремительно, будто отдернули раскаленный металл. Машино тепло, ее тяжелое дыхание, вся ее хищная близость исчезли, оставив Лауру один на один с влажной пустотой и жгучим, неудовлетворенным желанием, которое на мгновение лишило ее способности мыслить. Капитан отступила на шаг. Два. Ее лицо, еще секунду назад искаженное страстью и ревностью, теперь стало гладким, почти безразличным. Она поправила свои штаны, провела рукой по волосам. — Доброй ночи, Лаура Альбертовна, — произнесла она с холодной, почти ученической вежливостью, которая резала хуже любого крика. — Надеюсь, незваные гости больше не побеспокоят вас. И она повернулась к двери. Намеренно медленно, демонстративно. Сердце Лауры сжалось в ледяной ком. Разум на секунду отключился, и в действие вступил чистый инстинкт. Она рванулась вперед, ее пальцы впились в Машино запястье, сжимая его с такой силой, что та на мгновение замерла. — Маша, ты сейчас серьезно? — голос Лауры был сдавленным, хриплым от невысказанных эмоций. — Ты же понимаешь, что у меня ничего не было с ней. Ни-че-го. Девушка медленно обернулась. В ее голубых глазах не было ни огня, ни льда. Только плоская, утомленная гладь. Гладь, под которой клокотала рана. — Я прекрасно помню, как она сидела верхом на тебе в клубе, — тихо, но отчетливо сказала Маша. Каждое слово было отточенным лезвием. — Как ты смеялась. Как твоя рука лежала у нее на бедре. Ты думаешь, я слепая? Или просто наивная дурочка, которая поверит в любые сказки? Она дернула руку, высвобождаясь из захвата. Ее взгляд скользнул по лицу тренера, по ее растрепанным волосам, по приоткрытому в немом возмущении рту, и в нем мелькнуло что-то странное — не злорадство, а почти что… боль. Боль, которую она прятала за этой дерзкой игрой. И прежде чем Лаура успела найти слова — не оправдания, а объяснения, которые звучали бы правдой, — Маша уже выскользнула за дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине квартиры не как вызов, а как приговор. Окончательный и бесповоротный. Твою мать! Мысль пронеслась в голове Лауры с силой урагана, сметая все остальное. Она замерла посреди прихожей, слушая, как шаги на лестничной клетке становятся все тише, пока не стихли вовсе. Гребаная Вера! Злость вспыхнула в ней ослепительным, белым пламенем. Не просто раздражение — яростная, всепоглощающая ненависть. Эта кукла с силиконовой улыбкой не просто вломилась в ее дом. Она вломилась в самое хрупкое, самое ценное, что только начинало робко распускаться в ее жизни. Она отравила его своим ядом, своей дешевой игрой, своими намеками. Лаура не могла стоять на месте. Она заходила по гостиной, как раненый зверь в клетке. Ее ноги в туфлях на каблуках выбивали нервную, яростную дробь по паркету. Пальцы сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони. «Сидела верхом…» Черт побери! Она даже не запомнила этот эпизод! А Маша… Маша запомнила. Выносила в себе этот образ. Как занозу. И сейчас, когда все было так хрупко и так прекрасно, эта заноза вонзилась в самое сердце. Злость на Веру достигла небес. Но под ней, как холодное дно под кипящей поверхностью, была другая ярость. На саму себя. За то, что позволила той приблизиться тогда. За то, что не увидела боли в глазах Маши сейчас. И — на Машу. Да, и на нее тоже. За эту дерзкую, жестокую игру. За то, что она посмела разжечь огонь до небес, а потом просто ушла, оставив его бешено пылать в пустоте. Она понимала. Понимала прекрасно. Это была ее же тактика, отзеркаленная и вывернутая наизнанку.        Третьякова играла. Мстила. Проверяла границы с жестокостью, на которую способна только очень молодая и очень сильно раненая душа. Она хотела заставить Лауру страдать. Хотела почувствовать свою власть. И самое ужасное — она добилась своего. Но вестись на эту игру дальше… У Лауры больше не было сил. Нет, были. Но это были силы другого рода. Не силы для страданий, а силы для действий. Силы, чтобы положить конец этому безумию. Силы, чтобы проучить. Не жестоко, не унизительно. Но так, чтобы все встало на свои места. Раз и навсегда. Идея созрела в ее голове мгновенно, ясная и холодная, как план игры перед решающим матчем. Эта игра в кошки-мышки, в ревность и наказание, зашла слишком далеко. Пора было менять правила. Вернуть контроль. Но не контроль над Машей. Контроль над ситуацией. Показать, что за каждой игрой стоит ответственность. Что слова, даже сказанные в гневе, имеют вес. Что нельзя ранить и убегать. Лаура остановилась посреди комнаты. Ее дыхание выровнялось. Глаза, еще секунду назад пылавшие яростью, стали сосредоточенными, расчетливыми. Она посмотрела на браслет на своем запястье. Матовое серебро и маленькое голубое сердце. «Мое сердце принадлежит лишь тебе». Эти слова звучали сейчас горьким упреком. «Хорошо, Мария, — подумала она, и в этой мысли не было злости, только твердая, неумолимая решимость. — Ты хочешь игры? Ты хочешь проучить меня за мое прошлое? Что ж. Давай сыграем,но в мою игру и по моим правилам. А правила просты: мы либо говорим правду, либо не говорим ничего. Мы либо доверяем, либо расходимся. Мы либо вместе, либо нет. Третьего не дано». Она сняла туфли, одним движением стянула с себя платье и направилась в спальню. Ей нужно было переодеться. И не в что-то соблазнительное. Во что-то свое. Настоящее. Спортивные штаны, простую футболку. В свою вторую кожу, в которой она была тренером Лукиной, а не женщиной, потерявшей голову. Потом она подошла к окну, откинула штору. Улица внизу была пустынна. Никакого белокурого силуэта под фонарем. Маша ушла по-настоящему. «Отлично, — подумала Лаура, и в уголке ее губ появилась едва заметная, не лишенная жесткости улыбка. — Значит, игру начинаю я. И первое правило — игра ведется до конца. Без права на самоустранение». Она взяла телефон. Не для того чтобы звонить или писать. Чтобы установить будильник. На очень раннее утро. Завтра будет обычный тренировочный день. И капитан команды Третьякова лучше бы явилась на лед в идеальной форме и с ясной головой. А там… там они и поговорят. Не в пылу страсти, не в запале ревности. А на льду. На нейтральной, честной территории. Где каждая ложь видна как на ладони, а каждое слово отдается эхом. Пора было заканчивать с детскими играми. Пора было взрослеть. Им обеим.