Ледяные сердца

      Нужно ли говорить о том, как провела свою ночь Мария Третьякова? Думаю, нет. Но молчание будет красноречивее любых слов. Это была ночь, сотканная из разбитого стекла ожиданий и тяжёлого свинца разочарования. Ещё сложнее было уснуть потом, в тишине своей комнаты, где каждый звук казался эхом несостоявшихся поцелуев, а простыни пахли не её духами, а призрачным ароматом Лауриных духов и вина.       Она ворочалась, кусала подушку, тупо смотрела в потолок. Мысли крутились вокруг одного имени, одного лица. Любимой Лауры. О той ночи, которая должна была стать жаркой, стремительной, испепеляющей все сомнения. Ночью, когда стены между тренером и игроком, наконец, должны были рухнуть окончательно.       Но ворвалась она. Вера. Ночь, которая могла быть, рассыпалась в прах, испорченная, перечёркнутая. Почти. Потому что желание никуда не делось. Оно осталось — колючее, неудовлетворённое, злое.       С этим грузом она и шла на утреннюю тренировку. Шла задумчиво, уставившись в асфальт, будто пытаясь разглядеть в трещинах ответы на не заданные вопросы. Её окликнул звонкий голос. — О, Машка, привет! — к ней, запыхавшись, подбежала Мари Буше, сияющая каким-то своим, внутренним возбуждением. — Привет… — буркнула Мария, даже не пытаясь изобразить энтузиазм. — А ты чего такая? С лица будто воду пила, — фраза Буше прозвучала с обычной для неё прямотой. — После тренировки расскажу, — отмахнулась Третьякова, не в силах сейчас выкладывать клубок своей боли и злости. — Не сейчас. — А, ладно, — Буше тут же переключилась. Её глаза заблестели. — Слушай, я вчера тебе не успела рассказать! Мне одно интересное предложение поступило. Можно поиграть. За деньги. Серьёзные. Другой уровень, другая игра… Ты не хочешь рассмотреть? Может, вместе? Третьякова посмотрела на подругу, будто та внезапно заговорила на марсианском. За деньги? Играть в подпольных матчах? Она что, с ума сошла? Они и так все силы на износ тратят. Это было не просто рискованно — это было самоубийственно для карьеры и, возможно, для здоровья. — Слушай, — выдохнула Мария, с трудом сдерживая раздражение. — Давай правда поговорим после тренировки. Решим потом. Сейчас голова другим забита. Буше, немного скиснув от такого приёма, но всё ещё полная своего, кивнула, и они вместе зашли в ледовый дворец.       А вот что было на самой тренировке… Это была настоящая пытка. Лаура Лукина, обычно такая пристальная, требовательная, живущая каждым их движением, сегодня будто не замечала Машу вовсе. Ни одного прямого взгляда. Ни одного замечания, даже когда та нарочно сбавляла темп. Ни слова, обращённого лично к ней. Она отдавала команды в пространство, работала с другими девушками, хмурилась, свистела — но Мария для неё словно стала невидимкой. Прозрачным призраком на льду. «Какого хрена?» — мысленно выругалась Маша, и внутри закипела чёрная, едкая обида. Было ли это просто игрой, минутной слабостью, которую Лаура тут же отбросила, как только появились «взрослые» проблемы? От этой мысли её начало рвать на части. Злость, горькая и беспомощная, искала выход. И он нашёлся. Мария начала беситься. Не специально, а потому что всё валилось из рук. Она неправильно выполняла простейшие передачи, опаздывала на позицию, её щелчки были какими-то вялыми и неточными. Она ждала, что её остановит знакомый, резкий голос. Ждала, что на неё обрушится тот самый испепеляющий взгляд. Но остановила её не Лаура. Это сделала Жанна, раздражённо крикнув после очередного потерянного паса: — Третьякова, ты чё, слепая? Не видишь, что она тебе отдает? В облаках летаешь? Капитан лишь покачала головой, ничего не отвечая, но внутри всё перевернулось. Даже подруги уже заметили её состояние. А Лауре — всё равно. Видимо, так.       Когда наконец прозвучал долгожданный свисток об окончании тренировки, напряжение не спало, а лишь сменилось ледяной тяжестью. Лаура, собрав всех у борта, коротко, без эмоций, подвела итоги, указала на общие ошибки ,личные, Машины, она так и не выделила и отпустила. Девочки, уставшие и не заметившие подводных течений, быстро потянулись к выходу. Третьякова же замерла на месте, решившись на последнее. Она подождёт. Поговорит. Спросит напрямую. Хотя бы взглядом попытается пробить эту броню. Но Лаура, бросив последний взгляд на лёд, развернулась и ушла. Чётко, быстро, не оглядываясь. Не сказав ни слова. Даже не взглянув в её сторону. Дверь за ней закрылась с мягким, но окончательным щелчком. — Блять! — прошипела младшая сквозь зуды, и это слово, вырвавшееся наружу, было наполнено всей накопившейся болью, обидой и яростью. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, она с силой пнула коньком незащищённый борт, оставив на нём мелкую царапину, и, развернувшись, тяжёлыми, неспортивными шагами направилась в раздевалку       Буфет был отменён — слишком много любопытных глаз и ушей, слишком гулко и светло. Вместо этого Буше и Третьякова потянулись на «требуны». Сейчас, в перерыве между тренировками, здесь царила идеальная, уединённая тишина. — Ну, что там с твоим матчем-то? — спросила Мария, скинув на стол спортивную сумку и разминая затекшую шею. И Мари начала рассказывать. Глаза её горели азартом и какой-то лихорадочной решимостью. Она поведала о звонке накануне, о мужчине с гладким, настойчивым голосом, который предложил встретиться. О том, как они виделись вчера вечером, как раз перед тем, как идти к ресторану. Встреча была недалеко от того самого «Старого двора», что придавало всему какую-то сюрреалистичную двойственность: в одном месте — цветы, поздравления, почти-поцелуй с Лаурой, в другом — тёмный автомобиль, пахнущий дорогим табаком и наличными. — Он предлагает десять тысяч за игру, Маш. Десять! — прошептала Буше, её пальцы нервно постукивали по пластику стола. — И готов доплатить сверху, если будет результат. Я уже… я уже позвала Полину и Лену из нашего состава. Нам не хватает ещё одного защитника, надёжного. Она умолкла, изучая лицо подруги. Потом, уже задумчиво, протянула: — Может, ты с нами? Деньги-то лишними не бывают… Я просто… — она опустила глаза, — я Тане хочу подарок сделать. Нормальный. Не на те копейки, что от родителей выпросишь. А у них самих… сами знаешь.       Блондинка слушала, и внутри у неё всё сжималось в холодный комок. Десять тысяч за игру — сумма, о которой можно было только мечтать. Искушение было огромным. Особенно сейчас, когда злость на Лауру клокотала в ней, подталкивая сделать что-нибудь назло, пойти наперекор, доказать, что она не ждёт одобрения. Хотелось сказать «да», вписаться в эту авантюру, ощутить вкус лёгких денег и запретного риска.Но где-то в глубине, под слоями обиды, жило что-то более важное. Чувство ответственности. Не только перед клубом, но и перед собой. Перед тем, ради чего она годами пахала на льду. — Я пас, — тихо, но твёрдо сказала Третьякова, покачав головой. — Я не хочу подводить команду. Лауру… — она чуть замялась, произнося это имя, — и остальных. Это слишком рискованно. Если узнают — выгонят к чертям. Буше нахмурилась, в её глазах мелькнуло разочарование, но и понимание. — Жаль… Ну ладно, — вздохнула она. Потом её взгляд стал более пристальным. — А что у тебя там, собственно, с Лаурой было вчера? Я видела, как ты вышла из туалета, а потом и она… и вы обе куда-то слиняли. Что-то было? Капитан закрыла глаза на секунду, будто собираясь с силами. Потом, не глядя на подругу, начала рассказывать. Про пьяный, полный желания взгляд. Про разговор в туалете, который Лаура подслушала. Про её хищные движения, про поцелуй у стены, который отнял дыхание. Про приглашение «к себе»,про эту чёртову Веру. И про то, как она, Маша, нарочно ушла. Лицо Мари Буше менялось по мере рассказа. Сначала — широкие глаза и немое «вау». Потом — сочувствующая гримаса. А когда белокурая дошла до конца, до сегодняшнего игнорирования на тренировке, на лице подруги отразилось уже чистое негодование. — Ахуеть! — выдохнула Мари. — Маш, а зря ты ушла тогда. Вдруг всё и правда было бы… Ты же сама хотела! — А сейчас она делает вид, будто меня не существует! — вырвалось у Марии, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала сдавленная, горькая дрожь. — Будто вчера ничего не было. Будто я для неё — просто ещё одна болванка на коньках. Сучка… Последнее слово было сказано тихо, но с такой концентрированной обидой, что Буше даже вздрогнула. Она молча протянула через стол руку и сжала ладонь подруги. — Ладно, не кипятись. Разберётесь как-нибудь или не разберётесь. Жизнь длинная, — философски заметила она, хотя в её глазах читалась тревога и за Машу, и за ту авантюру, в которую она сама уже ввязалась.Они посидели ещё немного в тишине, каждая со своими мыслями — одна о рискованной игре за деньги, другая о сломанной игре чувств. Потом, без лишних слов, собрали вещи и разошлись в разные стороны.             Вечер мягко опускался на город, окрашивая стены ледового дворца в холодные сиреневые тона. У главного входа, под светом фонаря, уже гулявшего в предвкушении ночи, кучковались несколько фигур. Мари Буше, Лена они переминались с ноги на ногу, нервно поглядывая на часы. Они ждали Полину. Из дверей дворца, закутанный в кофту вышел Михаил Юрьевич. Вид девочек в это неурочное время явно удивил его. Он остановился, прищурившись. — А вы чего тут, партизаны? — спросил он, добродушно, но с ноткой тренерской подозрительности. — Вечерняя тренировка отменена. Хотите посмотреть, как взрослые дяди на общественном катании бороду друг другу оттаптывают? — Ой, нет, что вы, Михаил Юрьевич! — быстро отозвалась Буше, натягивая на лицо самую невинную улыбку. — Мы… в спорт-бар собрались. Там сегодня «Динамо» против «Атланта» играют. Решили вместе поболеть, чисто по-девичьи. — А-а, фанатский десант, — протянул Михаил, кивая, но его взгляд, опытный и цепкий, скользнул по их непривычно спортивным, «небарным» сумкам. В глазах мелькнула тень сомнения, но он лишь махнул рукой. — Ну ладно… Развлекайтесь, только голову не потеряйте. И чтобы завтра на лёд без похмелья! — Да не, какие похмелья! — засмеялись девушки хором, слишком громко и слишком слаженно. Михаил покачал головой, ещё раз скептически оглядел их и, засунув руки в карманы, зашагал прочь, растворяясь в вечерних сумерках. Как только он скрылся из виду, девочки почти физически ощутили, как с них спало напряжение. Вскоре подошла Полина, запыхавшаяся, и маленькая группа, не привлекая лишнего внимания, проскользнула не в главный вход, а в неприметную служебную дверь сбоку.       Внутри было тихо и пустынно. Они быстро, почти бесшумно, пробрались в пустующую раздевалку, не свою, а запасную. Здесь, в полумраке, при свете одной лампочки, они молниеносно переоделись. Не в модные наряды для бара, а в свою игровую форму, но без опознавательных знаков клуба — простые тёмные майки, шлемы без логотипов. Это была метаморфоза из болельщиц в нечто иное. Затем они не вышли на улицу, а, наоборот, углубились в недра здания, к одному из запасных выходов на лёд, который вёл на маленькую, редко используемую тренировочную площадку. Дверь открылась с тихим скрипом, и они выкатились на лёд.       И замерли от удивления. Лёд не был пуст. На нём вовсю шла игра. Но это были не «дяди», как предположил Михаил. Это были женщины. Старше их, лет под тридцать,а то и больше. Они двигались может и не с юношеской резвостью, но с удивительной, выверенной годами сноровкой, с грубоватой, но эффективной силой. Их лица под защитными масками были серьёзны, сосредоточенны. Это был не любительский развлекух, а жёсткий, взрослый хоккей. — Это чо за дом престарелых? — фыркнула Буше, ошеломлённая, но в её голосе сквозил неподдельный интерес. — И не говори, — тихо засмеялась Полина, — смотри, как бьют-то. Со знанием дела. К ним подкатил тот самый мужчина, что звонил Мари — Андрей. Неряшливый, в потёртой спортивной куртке, с коротко стриженной щетиной и умными, быстрыми глазами. — Ну что, девочки, прибыли, — сказал он, не улыбаясь, оценивающе окинув их взглядом. — Вы всё помните? Анонимность — наше всё. — Он ткнул пальцем в каждую. — Ты у нас сегодня — кассир в супермаркете. Ты — водитель маршрутки. А ты, — он кивнул Полине, — менеджер по продажам, офисный планктон. Никто вас особенно допрашивать не будет, но если что — отвечайте уверенно. Это просто прикрытие. Главное — на льду. Понятно? Девушки кивнули, глотая слюну. Всё это внезапно стало очень, очень реальным. Игра за деньги. Подпольный матч. Под чужими именами.       В это самое время Михаил Юрьевич, отказавшись от мысли идти домой, решил заглянуть в тот самый спорт-бар, что неподалёку. «Проверить, как там наши фанатки», — подумал он с лёгкой усмешкой. У входа он почти столкнулся с Женей. Девушка выглядела расстроенной. — О, Жень, ты тоже на хоккей? — спросил он. — Да… — вздохнула она, не глядя ему в глаза. — Ну как, «Динамо» — «Атлант»? Уже начался, наверное, давно? Женя медленно подняла на него взгляд, и в её глазах было недоумение. — Михаил Юрьевич… матч только что закончился. Он замер. — Как закончился? Он же должен быть в прямом эфире… — Так и есть. Всё уже. 3:0. «Динамо» выиграло. Трансляцию десять минут как завершили. Слова повисли в холодном вечернем воздухе. Лицо Михаила Юрьевича стало каменным. Все детали сложились в чёткую, пугающую картину: девочки у дворца в неурочный час, их странные сумки, слишком громкий и слаженный ответ про спорт-бар, который только что закончил показ матча. — Выиграло, говоришь… — прошипел он, и в его голосе не было ни капли добродушия, только холодная, врачебная ярость и тревога. — Ну, девочки… Играете в опасные игры. Не говоря больше ни слова, он резко развернулся и быстрым, решительным шагом направился обратно к ледовому дворцу.       Лёд маленькой площадки гудел от напряжения, скрежета коньков и хриплого дыхания. Здесь не было трибун, рева толпы или громкой музыки — только приглушённый свет, тяжёлый воздух и яростная, беспощадная борьба за каждую пядь пространства. Девочки, затерявшиеся среди более взрослых и грубых соперниц, играли на пределе, их молодость и скорость пытались компенсировать нехватку опыта в таких «тёмных» баталиях. Пас скользил по льду, цепкий и точный. Щелчок по воротам — резкий, как выстрел,но недолет. Шайбу тут же перехватила высокая, коренастая защитница из команды соперниц. Словно танк, она рванула вперёд, ведя шайбу перед собой, расталкивая попытки перехватить локтями и корпусом. Девочки метались, пытаясь отрезать ей путь, но их юркость не могла соперничать с её сырой, неуклонной силой. Они не успевали.       Ворота их команды — а точнее, импровизированные, переносные — уже маячили впереди. Вратарь, одна из приглашённых Андреем, напряглась в низкой стойке. Соперница, не мудрствуя лукаво, с ходу нанесла мощный, но не слишком точный бросок. Вратарь двинулась навстречу, ловушка мелькнула в воздухе — и поймала шайбу с глухим, влажным шлепком. Чистый, красивый сейв. Но с другого края площадки раздался хриплый, победоносный крик той самой женщины, что и делала бросок. — Гол! Забилааа! Свисток судьи — единственного, тучного мужчины в потрёпанной форме у борта — пронзительно взрезал воздух. Но это был не гол. Он энергично замахал руками, сигнализируя: «Не засчитано! Шайба не пересекла линию!» — Э-э-э, Матрас, какого?! — женщина тут же рванула к нему, её лицо, красное от напряжения, исказилось злобой. — Забил гол! Ё-маё, ты че, ослеп там? Она же за линию залетела! Судья, не удостаивая её словом, лишь покачал головой и отъехал. — Не было гола, — подкатила к разъярённой сопернице Мари Буше. Её голос звучал спокойно, даже слегка надменно, но внутри всё дрожало от адреналина. — Да вот за линию залетела, я ж видела! — женщина ткнула клюшкой в направлении ворот, слюна брызнула из-под защиты шлема. — За какую линию? — Буше невозмутимо пожала плечами, указывая на место, где вратарь всё ещё сжимала шайбу в ловушке. — Она её прямо тут взяла. В воздухе. — Ну я что, слепая, что ли?! — рёв женщины стал ещё громче, привлекая внимание других игроков. В глазах Мари мелькнула искра дерзости, подогретая общей нервозностью и риском этой авантюры. Она сделала небольшой круг на коньках, глядя на соперницу свысока. — У меня тоже со зрением проблем нет, — холодно бросила она. — Значит, слепая. И, фыркнув, развернулась и отъехала к своим воротам, оставив женщину кипеть от ярости у борта. — Ну ладно… — прошипела та, откатываясь, но её взгляд, полный немой угрозы, не отрывался от спины Буше.       К Мари тут же подъехали Лена и Полина. — С одним-то судьёй удобно, да? — тихо процедила Лена, кивнув в сторону тучного рефери, который явно был «своим» у организаторов. — Видит только то, что ему говорят. — Нет, ну точно детский сад, — прошептала Полина, наблюдая, как разъярённая женщина у борта с силой швыряет свою клюшку о лёд. Звук удара отдался эхом по пустой арене. — Только в детском саду истерики из-за конфет, а тут из-за пары тысяч. Но женщина не унималась. Отъехав подальше, к своим, она что-то бубнила себе под нос, её взгляд, острый и ядовитый, буравил спину Мари Буше. Её губы, искажённые гримасой, шевелились: — Слепая, значит? — звук был тихим, но от этого ещё более зловещим. — Ну, я тебе, сучка, зрение подкорректирую. Бесплатно. Уверена, по полной программе. Она с силой сжала древко своей клюшки, и это уже не было жестом разочарования. Это было обещание.       Свисток возвестил смену. Мари Буше, всё ещё кипящая от стычки, выкатилась на лёд, и будто сама судьба, злая и насмешливая, вывела против неё ту самую женщину. Их взгляды скрестились на мгновение — холодная дерзость против тлеющей, животной злобы. Следующий период начался не с розыгрыша шайбы, а с немого объявления войны. Буше, получив пас, рванула вперёд, пытаясь использовать свою скорость. Но соперница была готова. Она не просто вышла на силовой приём — она вышла на уничтожение. Рассчитав момент, она всей своей немалой массой впечатала Мари в борт не сбоку, а почти что в спину, с размаху. Звук удара о пластик — глухой, костный. Но это было только начало. После когда та упала на лёд ,её колено, жёсткое и целенаправленное, врезалось точно в то самое, не раз травмированное плечо Мари, которое всегда было её слабым местом. Резкий, пронзительный, нечеловеческий крик разорвал гул площадки. Это был не крик боли, а крик животного ужаса и невыносимой агонии, смешанной воедино. Звук был настолько душераздирающим, что игра остановилась сама собой. Мари не просто упала — она обмякла, скрючившись на льду, её лицо, искажённое мукой, было обращено в потолок. Девочки — Полина, Лена, остальные — бросились к ней, как один. Андрей, побледнев, заторопился следом. — Ты чё сделала, овца?! — Полина, забыв про всякую осторожность, рванула к женщине-агрессору, едва сдерживаясь, чтобы не врезать ей клюшкой. Та, уже отъехавшая на пару метров, обернулась с циничной, злой усмешкой. — Рот закрой, цыпа! Это хоккей! Что хотела — то и получила! — И, плюнув на лёд рядом с лежащей Мари, она спокойно укатила к своим. Полина, сжав кулаки, развернулась и подкатила к подруге. Лена уже опустилась на колени рядом, её руки дрожали, не зная, куда прикоснуться, чтобы не причинить ещё большей боли. — Мари, Мари, ты как? Говори! — в голосе Лены слышалась паника. Из сжатых зубов Мари вырвался лишь хриплый, прерывистый стон: — Пле-че-о… Боже… не могу… — Эй, что случилось? — подкатил Андрей, но в его голосе была не забота, а раздражение и страх — страх разоблачения. — Врача надо, сейчас же! — рявкнула на него Полина, её глаза горели яростью и слезами. — Зачем врача? — отмахнулся он, пытаясь взять ситуацию под контроль. — Растяжение, ушиб… Ничего серьёзного. Сама встанет. — Я говорю — врача зови, тварь! — крикнула Полина, уже не скрывая ненависти. Андрей склонился над девушкой, его лицо было близко. — Эй, ты слышишь? Встать сама сможешь? Давай, соберись! Но Буше не могла. Боль была адской, пронизывающей, парализующей. Каждая попытка пошевелиться отзывалась новой, ослепляющей волной агонии. Когда девочки, обступив её, осторожно попытались помочь ей приподняться, с её губ сорвался новый, душераздирающий вой — звук абсолютной беспомощности и нестерпимых страданий.       В это самое время Кирилл Александрович, закончив свои поздние дела, выходил из главного входа дворца. Он говорил по телефону, лицо его было озабоченным. И почти столкнулся с Михаилом Юрьевичем, который метался у входа, словно раненый зверь. — О, Михаил, а вы чего тут на ночь глядя? Забыли что-то? — спросил Кирилл, на секунду оторвавшись от разговора. — Слушай, ты наших девчонок не видел? — выпалил врач, не отвечая на вопрос. Его глаза бегали. — Нет, а что? — Кирилл сделал самое безразличное лицо, какое только смог, хотя внутри всё насторожилось. — Да так… есть кое-какие опасения, — пробормотал Михаил, и, не дожидаясь ответа, рванул к служебному входу, который вёл к запасным площадкам. Кирилл, недолго думая, бросил в трубку: «Перезвоню», — и пошёл за ним, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки.       На льду творился кошмар. Андрей, склонившись над плачущей от боли Мари, пытался взять ситуацию в свои руки. — Я тебе сейчас свою машину дам, тебя отвезут. Только чур, молчи. Не говори, где была и что тут делала. — А что ей говорить? — мрачно спросила Полина, не отходя от подруги. — Упала, споткнулась, с лестницы, неважно! — раздражённо шипел Андрей. И в этот самый момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге застыли две фигуры: Кирилл и Михаил Юрьевич. Свет из коридора выхватил из полумрака ледяную трагедию. — Да, вот они, — глухо сказал Кирилл. — Погоди, там что-то случилось… — Михаил, не слушая, шагнул на лёд. Его взгляд, профессиональный и острый, мгновенно оценил ситуацию: сгрудившиеся девочки, лежащая фигура, мужчина в стороне. — Так, отошли все! — его голос, привычный командный, прозвучал так властно, что даже Андрей отпрянул. Он подъехал к Мари и опустился рядом. При его приближении она застонала ещё громче. — А-а-а! — её крик эхом отозвался в пустом зале. — Откуда здесь Михаил? — прошептала Полина Лене, но та лишь в ужасе качала головой. — От верблюда, — рявкнул Михаил, не оборачиваясь. Его руки уже двигались, проверяя, ощупывая. — Что с ней? — Силовой приём, в плечо, — коротко доложила Лена, стараясь говорить чётко. — Где болит? Покажи. — Он аккуратно снял с Мари шлем. Её лицо было мокрым от слёз и пота, губы белые от боли. — Пле-чо… — простонала она. — Здесь больно? — его пальцы, опытные и чуткие, легли на ключицу, потом чуть ниже, к месту соединения. Он слегка надавил. Реакция была мгновенной и ужасающей. Мари взвыла снова, её тело дёрнулось в спазме, а глаза закатились. Это была уже не просто боль. Это была невыносимая, чертовская, разрывающая всё внутри агония. — Вызывай скорую, — тихо, но с такой железной интонацией, что спорить было невозможно, сказал он Кириллу. — Сейчас же. Скорее всего, перелом, возможно, со смещением. Или вывих с повреждением связок. Ей нужен рентген и врачи. — А вы кто? — вдруг вмешался Андрей, пытаясь вернуть себе иллюзию контроля. Михаил медленно поднял на него голову. Его глаза, обычно спокойные за очками, стали ледяными и острыми, как скальпель. — Это вы, простите, кто? — спросил Кирилл тихо, но так, что каждое слово звенело, как сталь. — Вы здесь главный? — Я… организатор… — Ну не я же, надеюсь! — громко, перебивая, крикнул на него Кирилл, подходя ближе. Его лицо было багровым от гнева. Он ткнул пальцем в грудь Андрею. — Объясните-ка мне лучше, как здесь оказались игроки основного состава «Метеора»? И в каком таком «товарищеском» матче? Имейте в виду, мы будем разговаривать с вами. Но в другом месте. И при другом, куда более серьёзном, скоплении народа. Поняли? Андрей открыл рот, но Кирилл резко отвёл его в сторону, за борт, и, наклонившись, прошипел ему прямо в лицо, чтобы не слышали девочки: — Слушай сюда и запоминай. Тихо и оптекай. Проваливай, пока я тебя не передал куда следует и молчи. Как рыба. Понял? Андрей, побледнев, кивнул и, бросив последний взгляд на лежащую Мари и на грозные лица тренеров, поспешно ретировался в сторону выхода, растворяясь в темноте служебных коридоров.       Тем временем Кирилл уже набирал номер скорой помощи, отдавая чёткие, резкие указания. Когда врачи приехали, всё было быстро и профессионально.Мари, бледную как мел, с перекошенным от боли лицом, осторожно погрузили на носилки, зафиксировав плечо. Лёд, ещё несколько минут назад бывший ареной яростной и опасной борьбы, теперь казался огромной, пустой, леденящей пустыней. Свисток судьи, возвестивший окончание матча, прозвучал глухо, почти приглушённо, как будто и сам он стыдился этого результата. Команда с девочками выиграла. Цифры на табло были безжалостно объективны. Но в тишине, наступившей после последнего гудка, не было и тени торжества. Победа ощущалась не как триумф, а как горький, неловкий осадок на дне стакана. Она была куплена слишком дорогой ценой. Мысли девочек были не с заветными десятью тысячами в кармане, а в тёмных коридорах больницы, куда увезли их подругу. Они медленно, молча катились к выходу, их плечи были ссутулены не от усталости, а от тяжести вины и страха. Каждый звук скрежета коньков по льду отзывался эхом того душераздирающего крика Мари.             Победа пахла не потом и победным адреналином, а антисептиком и холодным страхом. Раздевалка, куда они зашли, чтобы переодеться и забрать обещанное, была тёмной и гулкой. Обычный шум и смех, всегда царившие здесь после игр, сегодня отсутствовали. Девушки двигались механически, стаскивая с себя чужую, потную экипировку, не глядя друг на друга. Воздух был густым от молчания и непрошенных мыслей. Дверь тихо открылась, и в помещение, стараясь не шуметь, зашёл Андрей. Его самоуверенная бравада куда-то испарилась. Он выглядел помятым, нервным, его взгляд скользил по лицам девушек, избегая прямого контакта. В руках он держал плотный конверт. — Ну что… — начал он, и его голос прозвучал хрипло, неуверенно. — Игра сыграна. Деньги… как договаривались. Он протянул конверт Полине, которая стояла ближе всех. Та взяла его молча, не глядя внутрь. Её пальцы сжали бумагу так крепко, что костяшки побелели. Андрей замялся, покусывая губу. –Передайте Буше. Или на что там… — он сунул деньги поверх конверта в руку Полины. — Пять тысяч. Сверху. Он добавил это быстро, почти шепотом, и в его глазах читалось не раскаяние, а животный, примитивный страх — страх последствий, страх гнева тех, кто стоял за ним, и теперь, возможно, будет недоволен таким вниманием. Он «поджал хвост», как загнанная дворняга, пытаясь откупиться, замять, откупиться от собственной совести и возможной расплаты. Эти пять тысяч были не помощью, а платой за молчание, жалкой попыткой смыть с рук кровь и вину. Полина медленно подняла на него глаза. В её взгляде не было благодарности. Там была холодная, презрительная ненависть и глубокая усталость. — Убирайся, — тихо сказала она, не повышая голоса. Но в этих двух словах было столько леденящего презрения, что Андрей вздрогнул. Он кивнул, ещё раз бросив беспокойный взгляд на остальных, и, пятясь, почти выбежал из раздевалки, оставив девушек наедине с тяжёлым конвертом, пачкой окровавленных, как им теперь казалось, денег и гнетущим чувством, что они пересекли какую-то невидимую черту, от которой уже не было пути назад. Выигрыш лежал в руках, но на вкус он был горьким, как пепел.       Михаил вышел из больницы, и весенний ветер, резкий и влажный, ударил ему в лицо, смывая запахи антисептика и страха. Он стоял на пустынном тротуаре, под жёлтым светом фонаря, и чувствовал тяжесть новости, которую ему теперь предстояло обрушить. Его пальцы сами нашли в телефоне номер, который он набирал сейчас с особым чувством долга и дурного предчувствия. Гудки прозвучали в тишине ночи, слишком громко. Голос, ответивший на том конце, был сонным, но собранным. — Привет, — начал Михаил, стараясь говорить спокойно, но напряжение прокрадывалось в его интонацию. — Спишь уже? — Да вот, собиралась потихоньку, — ответила Лукина, и в её голосе он уловил привычную лёгкую усталость после долгого дня. — У нас ЧП в команде, — выпалил он, не в силах тянуть дальше. На другом конце воцарилась секундная, но очень густая тишина. Он почти физически ощутил, как всё её тело напряглось, даже сквозь расстояние. — Что случилось? — её голос стал низким, резким, полностью лишённым сонливости. Голосом тренера, перед которым поставили задачу с тремя неизвестными и минусой одной игроком. — Буше в больнице. Старая травма плеча, но сейчас всё выглядит серьёзно. Перелом, вероятно, со смещением. Я буду у тебя минут через десять. Всё расскажу на месте. Он не стал ждать ответа, сбросил вызов. Ночь была не для долгих объяснений по телефону. Засунув руки в карманы, он зашагал быстрым, решительным шагом по темным улицам, направляясь к её дому.       Лаура открыла дверь почти мгновенно, будто стояла за ней. Она была в простых тренировочных штанах и растянутой футболке, волосы сбиты в небрежный хвост. На её лице не было и тени сна — только сосредоточенная, жёсткая тревога. Она молча пропустила его внутрь. В маленькой, аскетично обставленной квартире пахло чаем и одиночеством. Лаура, не говоря ни слова, поставила на стол две кружки, уже заранее приготовленные. Пар от них поднимался тонкими струйками, как дым от сигнальных костров. Михаил сел, тяжко вздохнул и начал рассказывать. Шатенка слушала, не перебивая. Она сидела напротив, прямая и неподвижная, как скала, но по мере рассказа её лицо становилось всё суровее. Когда он закончил, первый вопрос вырвался у неё отточенным, как лезвие: — Кто кроме Мари там был? Она напряглась вся, каждую мышцу. В её голове, помимо шока и ярости за Буше, пронеслась молниеносная, леденящая мысль. Мария Третьякова. После их странного, прерванного вечера, после сегодняшнего игнорирования на тренировке… Разозлённая, обиженная, она была идеальным кандидатом на такую глупую, отчаянную авантюру. Лаура внутренне сжалась, готовая взорваться. Мысль о том, что Маша могла там быть, рисковать собой так глупо, из-за денег или из духа противоречия, наполняла её такой яростью, что в глазах потемнело. Она была готова убить её. Буквально. — Только Лена и Полина, — чётко ответил Михаил, глядя ей прямо в глаза. — Больше никого из наших я не увидел. Третьяковой там не было. Неожиданный, резкий выдох вырвался из груди Лауры. Это было не просто облегчение. Это было что-то вроде спазма, смесь отступившего ужаса и новой, странной гордости. Но на лице её ничего не дрогнуло. — Твою мать! — выругалась она уже на выдохе, с силой ударив ладонью по столу, отчего кружки подпрыгнули и чай расплескался. — Какие же они дети! Безмозглые, наивные! Боже, у меня просто нет слов! Деньги! Из-за денег! — Лаур, — тихо, но убедительно сказал Михаил, — ты сама-то понимаешь. Деньгами поманили. Нехилыми. И они — за. В их возрасте, с их амбициями и вечной нехваткой на всё… Тут нечему удивляться. Удивляться надо, что не все пошли. Брюнетка отвернулась, смотря в темноту окна, где отражалось её собственное, искажённое гневом и беспомощностью отражение. — Что там с Мари? — спросила она уже тише, устало выдыхая. — Пока наложили гипс. Дальше будут смотреть, делать снимки. Но, боюсь, сезон для неё может закончиться досрочно. Травма серьёзная. Они посидели ещё немного. Разговор был деловым, безэмоциональным. Но напряжение в воздухе не спадало. Когда Михаил ушёл, в квартире воцарилась гнетущая тишина. Лаура осталась одна со своими мыслями. Она не убрала кружки, просто сидела, глядя на лужицу остывшего чая на столе. «Вряд ли Маша не знала об этом матче», — пронеслось у неё в голове. Знала. Наверняка. Буше бы ей рассказала, позвала с собой. Но Мария отказалась. Не пошла. Эта мысль обжигала по-новому. Не яростью, а чем-то более сложным. Это был поступок. Взрослый. Ответственный. Несмотря на всю их личную неразбериху, на обиду, на желание сделать что-то назло, Третьякова не переступила черту. Она осталась верна команде. Верна… ей? Или просто здравому смыслу? Лаура закрыла глаза. Облегчение от того, что Маши не было на том льду, смешалось с новым, щемящим чувством. И с пониманием, что их разговор, долгий и трудный, откладывать уже больше нельзя. Но сейчас надо было думать о Буше, о команде, о последствиях этого вечера.       Следующий день навис над ледовым дворцом тяжёлым, свинцовым предчувствием. Воздух, обычно звонкий от утренней суеты, казался густым и немым. Третьякова, войдя в раздевалку, первой заметала пустоту. Место Мари Буше, всегда шумное и оживлённое, было безмолвным. Сумка не стояла у шкафчика, коньки не лежали на привычной скамейке. Нахмурившись, Мария отмахнулась от первой, тревожной мысли: «Наверное, опаздывает». Но в глубине души уже зашевелился холодный червячок беспокойства. Это беспокойство превратилось в ледяную тяжесть, когда вся команда вышла на лёд, а место Буше так и осталось пустым. Сердце Маши неровно забилось, предчувствуя беду. Она стояла в строю, но её взгляд метнулся к входу, будто ожидая, что подруга вот-вот ворвётся с извинениями. Лаура Лукина выкатилась на лёд не как обычно — быстрой, энергичной походкой. Она выплыла из тени тоннеля медленно, величаво, как корабль под чёрным флагом. Её лицо было не просто строгим — оно было высечено из гранита, а глаза, обычно такие живые и острые, смотрели на них ледяным, бездушным озером. Она собрала всех у бортика, и тишина, воцарившаяся вокруг, была гулкой, зловещей, будто перед ударом грома. — Ну что, девочки, — голос её прозвучал непривычно тихо, но каждое слово падало на лёд, как камень, с чётким, зловещим звоном. — Как поиграли вчера вечером? Хорошо? Удовлетворили свои спортивные амбиции? Сначала в ответ — недоумение. Взгляды девочек метались, кто-то переглядывался в поисках подсказки. Кто-то, уже догадываясь, опустил голову, стараясь сделать вид, что её там нет. Но Мария Третьякова не смогла отвести взгляд. Её глаза встретились с глазами Лауры. И в этом ледяном, пронизывающем взгляде она прочитала всё. Знание. Ярость. И самое страшное — разочарование. Лукина знала не только об игре. Она знала, что и Маша знала. И молчала. Щемящий укол вины пронзил её насквозь. — Что вы молчите? — усмешка, появившаяся на губах Лауры, была безрадостной, почти зловещей. — Расскажите нам всем. Поделитесь впечатлениями. Что же вчера произошло на запасной площадке, а? Какие захватывающие моменты были? Тишина стала невыносимой. Она давила на барабанные перепонки, нависала тяжёлым покрывалом. — Или, может, расскажете, каково это — играть в хоккей за деньги? — голос Лауры внезапно зазвенел сталью. — Испытали кайф? А то, что Буше сейчас в больнице со сломанным плечом — это просто досадное недоразумение, да? Часть игры? Слова обрушились, как удар обухом по голове. Сначала сработал инстинкт отрицания, но их леденящая точность не оставляла сомнений. Первой содрогнулась Полякова. Её лицо, обычно такое уверенное и насмешливое, побледнело, будто с него смыли все краски. Ужас, чистый и животный, охватил её. Её любимая, её Мари… в больнице. Из-за этой идиотской авантюры. Она замерла, не в силах пошевелиться, её мир сузился до леденящего ужаса в груди. Следующей паралич сковал Машу. Ступор. Мысли спутались, в ушах зазвенело. «Больница… травма…» Она могла остановить её. Вчера, на тех самый требунах . Она могла быть настойчивее, могла не просто отказаться, а запретить, умолять, связать и запереть! Но она этого не сделала. Она лишь отмахнулась, поглощённая своей собственной драмой с Лаурой. И теперь подруга лежит в больнице. И это было поздно. Ужасно, необратимо поздно. — Любите играть за деньги? — голос Лауры снова прорезал ледяную тишину, и в нём уже не было ни капли сомнения, только холодная, беспощадная решимость. — Отлично. Раз любите тяжёлую игру, получите её в полном объёме. Значит так, — она отчеканила каждое слово, — ускорение. От синей до синей и обратно. Пятнадцать подходов. Без отдыха. Понятно?       Это был не приказ. Это был приговор. Девочки поняли — сегодня Лукина не будет щадить никого. Никто. Это была не тренировка, а казнь. Искупление. Им предстояло выплакать на этом льду всю свою глупость, весь страх и всю вину, капля за каплей, в поту и боли. И началось. Лёд, обычно друг и союзник, превратился в бесконечную, изматывающую пытку. Пятнадцать подходов.Каждый — взрыв с места, бешеная работа ног, лёгкие, рвущиеся на части, жжение в мышцах, превращающееся в тупую, всепоглощающую боль. Руки дрожали, сжимая клюшку, ноги подкашивались, но останавливаться было нельзя. В глазах Лауры, наблюдающей за этим адским кроссом, не было ни капли жалости. Только та же ледяная ярость и беспощадная требовательность. Она выжимала из них всё, до последней капли, заставляя пройти через этот кошмар, чтобы, может быть, хоть кто-то из них навсегда запомнил цену глупости и предательства.       Новость, которую Лаура Альбертовна, сжав губы, выложила команде, ударила Татьяну в самое сердце, ледяной осколок, парализующий дыхание. «Закрытый матч… Серьёзная травма плеча… Весь сезон…» Слова звенели в ушах бессмысленным, жестоким колоколом. Татьяна стояла, стиснув кулаки, глядя в потолок, чтобы не выдать дрожи в подбородке. Вокруг кипели эмоции — шок, возмущение, сочувствие подруг. Но она ничего не слышала. Она видела только одно: её маленькую, свою Мари, сломанную и одну. Едва тренировка была официально начата, она подошла к шатенки , отведя её в сторону, подальше от любопытных ушей. — Лаур, — голос её был непривычно тихим, сдавленным. — Мне неспокойно. Я… я поеду к ней, ладно? В глазах тренера мелькнуло понимание. Лаура Альбертовна положила руку ей на плечо, крепко сжала. — Да, конечно. Держи в курсе меня, хорошо? И передай… передай, что мы все с ней. Татьяна уже не помнила, как вырвалась из спорткомплекса. Сев в машину, она резко выехала со стоянки, шины взвыли на асфальте. Дорога к больнице слилась в одно сплошное, напряженное ожидание. В голове кружилась карусель из одного и того же, безответного: «Как? Зачем? Почему? Для чего?» И самое горькое, матерински-отчаянное: «Как могла она так глупо поступить?» Она представляла себе худшее — открытый перелом, разорванные связки, боль, страх в тех самых голубых глазах. От этих мыслей сжималось горло. Погружённая в диалог с самой собой и с призраком возможных кошмаров, она не заметила, как пролетела знакомые перекрёстки. Машина сама, казалось, знала дорогу. Припарковалась она кое-как, бросив авто почти на газоне, и почти побежала к главному входу, сметая на ходу запах антисептика и тихую больничную тоску.       В холле она остановилась, дезориентированная ярким светом и белизной стен. К стойке регистрации шагнула решительно. — Девушка! Вы к кому? — суровый голос опытной медсестры остановил её порыв. — Бушé. Мари Бушé. Где она? — выпалила Татьяна, едва переводя дух. — А вы кто ей? — бровь медсестры поползла вверх. — Второй тренер! — вырвалось у Татьяны без тени сомнения. Ложь была мелочью, пылинкой по сравнению с всепоглощающей потребностью увидеть её. Главное — пропуск. Главное — её маленькая. Медсестра, что-то пробурчав, кивнула и, проворчав номер палаты, махнула рукой в сторону коридора. Татьяна летела по длинным, отполированным до зеркального блеска полам, её шаги гулко отдавались в тишине. Дверь в палату была приоткрыта. Затаив дыхание, Татьяна вошла. Палата была просторной, безликой и пронзительно одинокой. И посреди этого белого безмолвия, на высокой функциональной кровати, лежала Мари. Всё её хрупкое, атлетичное тело казалось съёжившимся. Правая рука, от самой ключицы до запястья, была закована в безжалостный белый гипс, тяжёлый и чужой. Лицо, обычно озарённое озорной улыбкой или сосредоточенной гримасой на льду, было бледным, почти прозрачным, с синевой под глазами и страдальчески сжатыми губами. Боль витала вокруг неё почти осязаемым облаком.       Сердце Татьяны сжалось так, что стало физически больно. Она подошла неслышно, словно боясь разбудить, и осторожно, очень осторожно опустилась на край кровати. Матрас слегка прогнулся. — Маленькая моя… — голос её сорвался на шёпот, густой от слёз, которые уже катились по щекам, горячие и солёные, вопреки всей её воле. — Как же ты так… Зачем?.. Она не смогла договорить. Больно. Невыносимо больно видеть, как страдает самое дорогое, самое любимое существо на свете. Мари, уловив знакомый голос сквозь туман анальгетиков и собственной боли, слабо повернула голову. Её голубые глаза, потускневшие, нашли Татьяну. — Таня… — простонала она, и в этом одном слове был целый мир вины, страха и тоски. — Я… я не думала, что так всё выйдет… Прости меня… Я хотела сделать тебе подарок… но… Слёзы хлынули и у неё, беззвучные, отчаянные, смешиваясь на щеках с бледностью. Она чувствовала, что подвела не только команду, но и её, Таню, больше всех. — Какая же ты ещё глупенькая, — выдохнула Татьяна, и в её голосе не было упрёка, только бесконечная, щемящая нежность. Она наклонилась и мягко, бережно, как касаются чего-то хрупкого и бесценного, поцеловала Мари в щёку, мокрую от слёз, ощущая под губами солёную влагу и горячую кожу. — Милая моя, тебе не надо ничего мне доказывать, — прошептала она, гладя свободной рукой её неповреждённое предплечье. — Я вижу твою любовь. Вижу каждый день. И большего мне не нужно. Никаких подарков, никаких подвигов. Прошу тебя, только одно — не совершай больше таких глупостей. Береги себя. Ради меня. — Прости меня… прости… — Мари уже не могла контролировать рыдания. Чувство вины, огромное и тяжёлое, как её гипс, переполняло её, выливаясь наружу в этом бессильном плаче. Она пыталась прижаться к Татьяне здоровым плечом, ища спасения, прощения, утешения в её близости. И Татьяна просто была там. Сидела на краю больничной кровати, держала её за руку, позволяла плакать, принимая каждую её слезу, каждую муку, как свою собственную. В этот момент все страсти, всё напряжение их сложных отношений отступили. Осталась только простая, безоговорочная правда: одна — сломанная и виноватая, другая — здесь, чтобы собрать осколки и сказать, что всё будет хорошо. Даже если на это уйдёт весь сезон. Даже если на это уйдёт вся жизнь. Татьяна не сдвинулась с места. Она сидела на краю кровати, не выпуская руки Мари из своей, пока та, обессиленная болью, слезами и лекарствами, не погрузилась в неглубокий, прерывистый сон. Даже во сне брови девушки были слегка сведены, а губы шевелились, словно она продолжала свой тихий монолог раскаяния. Только тогда Полякова осторожно поднялась, чтобы не потревожить её, и перебралась в жесткое, неудобное кресло у окна. Оттуда она могла видеть и спящую Мари, и ночное небо за стеклом, усеянное редкими, неяркими звёздами. Часовая стрелка ползла по циферблату с невыносимой медлительностью, тишину нарушали лишь ровное дыхание девушки и далёкие шаги дежурной медсестры в коридоре. Усталость, смешанная с выгоранием от пережитого шока, медленно окутала её. Татьяна не заметила, как тяжёлые веки сами собой сомкнулись, а сознание погрузилось в тревожную, беспокойную дрему.       Её разбудил не свет, а звук. Резкий, громкий скрежет открывающейся двери, влетевший в палату вместе с порывом прохладного воздуха из коридора и… рыданием. Настоящим, горловым, полным животного ужаса и материнской боли. В палату ворвалась, словно ураган, женщина. Высокая, элегантная, с идеальной причёской, теперь растрёпанной от бессонной ночи и скорости. Она не видела ни белых стен, ни оборудования, ни Татьяны, вжавшейся в кресло. Её мир сузился до высокой больничной кровати и хрупкой фигурки в гипсе. — Мари! Моя девочка!! — её голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту. Она почти упала на кровать, обхватывая дочь здоровой рукой, не смея прикоснуться к закованной в гипс. — Это всё твой хоккей! Как же так? Ты только залечила прошлую травму, только мы закончили эту бесконечную реабилитацию! — В её словах был не просто упрёк, а целая вселенная страха, тысяч потраченных часов в клиниках, бессонных ночей и сломанных надежд. Шум и знакомый голос вырвали Мари из медикаментозного забытья. Она застонала, открыла мутные, невидящие глаза. Сильное обезболивающее всё ещё держало её сознание в густом, зыбком тумане. Лица расплывались, слова доносились как сквозь воду. И в этом бреду, в этом полузабытьи, где стираются все социальные табу, сработал самый глубокий, самый искренний инстинкт. Она не узнала матери. Она искала спасения в том, кто был последним якорем перед падением в бездну боли. — Таня… — слабо позвала она, голос был хриплым от сна и слёз. — Таня… Я хочу к тебе… Забери меня отсюда… прошу… Слова, тихие и отчаянные, прозвучали в наступившей вдруг гробовой тишине. Мать замерла, её рыдания оборвались. Она медленно, очень медленно подняла голову от дочери. Её заплаканные, но пронзительные глаза, того же оттенка голубого, что и у Мари, только выжженные жизнью, наконец упали на фигуру в кресле. На женщину, которую она до этого просто не замечала. Татьяна почувствовала, как по её щекам разливается жгучий румянец смущения. Она была поймана. Поймана на месте преступления, которым было её простое присутствие. И на этих словах — таких интимных, таких обнажённых. Она не знала, чего ждать. Гнева? Презрения? Немых вопросов? Мать Мари выпрямилась. Слёзы ещё блестели на её ресницах, выдавая бездну пережитого потрясения, но голос, когда она заговорила, был сух и холоден, как лезвие. — Она… видимо, вас зовёт, — произнесла она, глядя прямо на Татьяну. В этом «видимо» была пропасть между ними — между миром матери и миром этой чужой женщины, к которой в бреду тянется её дочь. Татьяна встала, пытаясь собрать всю свою выдержку. Она подошла к кровати, стараясь держаться спокойно и профессионально, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я рядом, Мари, всё хорошо, — сказала она мягко, но твёрдо, кладя руку девушке на лоб, стараясь вернуть её в реальность. — Смотри, мама пришла. Твоя мама здесь. Она вложила в эти слова весь свой умоляющий посыл: «Очнись, маленькая. Пойми, кто перед тобой. Не говори лишнего». И словно сквозь толщу воды, этот голос, этот якорь, достиг сознания Мари. Её веки дрогнули, взгляд, блуждавший и несфокусированный, наконец нашёл лицо склонившейся над ней женщины. Сперва — матери. Узнавание, медленное и мучительное, отразилось в её глазах. Потом взгляд скользнул в сторону, к Татьяне, и в нём мелькнуло что-то вроде стыда и осознания. — Мама… — выдохнула она, и голос её стал чуть яснее, но от этого только больнее. Новая волна слёз подступила к глазам. — Мама… прости меня. Я… я не хотела… Она снова заплакала, но теперь это были слёзы не бреда, а жгучего, детского раскаяния перед самым главным человеком. Мать, сжав губы в тонкую белую ниточку, снова обхватила её, уже не обращая внимания на Татьяну, погрузившись в свою вселенную горя и прощения. А Татьяна осталась стоять рядом, свидетельницей этой сцены, чувствуя себя одновременно лишней и глубоко вовлечённой, застывшей на хрупкой грани между двумя мирами своей возлюбленной.