Ледяные сердца

      Сегодняшний день ничем не отличался от обычных тренировочных будней. То же серое небо за окнами, тот же холодный воздух в коридорах ледового дворца, тот же запах хлорки и разогревающей мази. Если не одно большое «но». Сегодня игра. Очередная, но не просто так. Это всё — чтобы попасть в молодёжку. И они должны выиграть. Любой ценой.       Маша и Мари пришли первыми. Пустой коридор встречал их привычной тишиной, нарушаемой лишь эхом собственных шагов. Буше, всё ещё бережно прислушиваясь к заживающему плечу, двигалась осторожно, но в её глазах горел тот самый огонь, который Лаура так ценила. Лукина пока не давала ей полной нагрузки — Михаил разрешил лишь потихоньку вкатываться, но и этого было достаточно, чтобы Мари чувствовала себя частью команды. — Нервничаешь? — спросила Маша, зашнуровывая коньки. — Есть немного, — призналась Буше, криво усмехнувшись. — Но прорвёмся.       Раздевалка постепенно наполнялась. Девчонки заходили, перебрасываясь короткими фразами, кто-то слушал музыку, кто-то молча собирался, прокручивая в голове тактику. Напряжение висело в воздухе, осязаемое, как предгрозовая духота. Главный тренер зашла, когда все уже были на местах. Тишина стала абсолютной. Она обвела взглядом каждую, задержалась на секунду на Маше — и тут же отвела глаза, надевая маску строгого, требовательного тренера. — «Тайфун» давит в первом периоде, — начала она, и голос её звучал твёрдо, без тени сомнения. — У них поэтому лучшая статистика в сезоне. Не пятиться. Она сделала паузу, давая словам осесть. — Воевать начинаем прямо в средней зоне. Маша, ты поняла? Это прозвучало строже, чем обычно. Даже жёстче. Но Маша поняла. Поняла, почему при всех — так нужно. Так работает. Она схватывает на лету, когда с ней говорят без скидок и Лаура знала это. — Да-да, — кивнула капитан, и в её голосе не было обиды, только сосредоточенность. — И не обращай внимание на их десятку, — продолжила Лукина. — У неё сто сорок минут штрафа. Не ввязывайся. Поняла? — Поняла. Коротко, чётко, по-военному. Брюнетка кивнула и вышла. Девчонки переглянулись, и одна за другой потянулись на лёд.             Игра началась бурно. С первой же секунды — натиск, борьба, скрежет клюшек, крики тренеров с обеих сторон. Старшая стояла у борта, не отрывая глаз от площадки, делая в голове тысячи пометок: кто опаздывает, кто не дорабатывает, где провал. Девочки ловко обходили соперника, комбинации сыпались одна за другой, и вот — гол! Маша, получив пас от Полины, с острого угла бросила точно в девятку. 1:0. Трибуны взревели. Но радость оказалась недолгой. Соперник, будто взбодрившись от пропущенной шайбы, наседал, и вскоре шайба влетела в их ворота. Первый период промчался, как одно мгновение.       Второй начался активно. Девочки вышли злые, с горящими глазами, но в средней зоне вдруг растерялись. Заминка, секундная пауза — и голос тренера, резкий, как выстрел, прорезал гул арены: — Средняя зона, мать вашу! Кто где? Собрались! Они услышали. Но было поздно — шайба уже у соперника, бросок, и счёт становится 1:1. Лукина сжала кулаки, но ничего не сказала. Не время. Девчонки сами поняли. Переглянулись, что-то крикнули друг другу — и рванули в атаку. Короткая комбинация, пас в касание, и снова гол! 2:1.       Третий период стал испытанием на прочность. Девочки выдохлись — это было видно по тому, как тяжело они дышали, как чуть медленнее разворачивались, как чуть неточнее отдавали пасы. Но они продолжали бороться. Каждая. До последнего. Прошло около десяти минут. Соперник, чувствуя слабину, наседал, и вот — пропустили. 2:2. На табло горело время: оставалось пять минут. — Давайте! — крикнула Маша, поднимая клюшку. — Не сдаёмся!       И словно что-то щёлкнуло. Буше, до этого двигавшаяся осторожно, вдруг рванула вперёд, перехватила шайбу, обвела двоих защитниц и, оказавшись перед воротами, бросила. Шайба, описав дугу, влетела в угол. 3:2.       Сирена об окончании матча прозвучала, как гимн победе. Девочки обнимались, прыгали, кричали, смеялись и плакали одновременно. Лаура, стоя у борта, не двигалась с места. Только смотрела на эту кучу-малу счастливых, потных, уставших девчонок — и улыбалась.       Буше и Третьякова вышли из раздевалки последними, всё ещё обсуждая прошедшую игру — удачные моменты, ошибки, которые можно исправить, и тот самый решающий гол, который Мари забила за пять минут до конца. Говорили они негромко, но эмоции переполняли обеих — победа была выстрадана, и вкус её, сладкий и терпкий одновременно, ещё не успел выветриться. В коридоре, ведущем к выходу, к ним почти подлетела Полякова. Быстрая, энергичная, с горящими глазами — она явно что-то задумала. — Что-то случилось? — настороженно спросила Мари, инстинктивно прижимая к себе сумку ,будто ожидая нового нападения. — Нет, всё отлично, — Татьяна улыбнулась той самой улыбкой, которая обычно предвещала либо что-то очень хорошее, либо очень безумное. — Есть предложение. Отметить победу. Я, вы вдвоём и Лаура. Как вам?       Маша, услышав имя Лукиной, невольно поджала губы. Внутри всё встрепенулось — от одной мысли о совместном вечере в узком кругу, без тренировок, без тактик, без необходимости скрывать свои чувства за маской строгого капитана. — Мы к моей бабуле идём, — осторожно ответила она, чувствуя, как Мари сверлит её взглядом. — Нужно помочь ей с делами по дому. Но если вы подождёте… — она сделала паузу, мысленно прикидывая время. — Мы управляемся быстро. Часа за два. — Тогда хорошо, — кивнула Полякова, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Ждём вас. Они кивнули друг другу и разошлись — Татьяна пошла к машине, где её, вероятно, ждала Лаура, а Маша с Мари — к выходу. — И как ты себе это представляешь? — спросила Буше, когда они вышли на улицу. — Мы, Лаура, Таня? Без прикрытия хоккеем? — Не знаю, — честно призналась Маша, забираясь в такси. — Но раз Таня предложила — значит, есть идея.       Они назвали адрес бабушки и поехали.             Дверь в квартиру Поляковой открылась тихо, почти бесшумно, но девочки всё равно замерли на пороге, оглушённые звуками, доносившимися из глубины. Громкий, заливистый смех двух женщин перемежался с музыкой, которая играла на фоне — что-то старое, блюзовое, расслабленное. Создавалось впечатление, что хозяева квартиры отмечают победу с размахом, не жалея ни вина, ни эмоций. — Они что, не услышали, как мы зашли? — удивлённо прошептала Мария, скидывая кроссовки и оглядываясь на Буше. — Похоже на то, — так же тихо ответила Мари, прислушиваясь. Из кухни, где, судя по голосам, и происходило основное действо, доносились обрывки фраз. — Стой, — вдруг сказала Буше, хватая подругу за руку. — Там они что-то обсуждают. Давай послушаем. — Да ты чо? — Маша замялась, но в глазах её уже загорелся тот самый огонёк запретного любопытства. — Ладно, — сдалась она после секундного колебания, увидев жалостливое лицо Мари. — Только чуть-чуть.       Они осторожно, на цыпочках, приблизились к двери, оставив её чуть приоткрытой, и замерли, боясь дышать.       На кухне, в уютном полумраке, за столом, уставленным бутылками и закусками, сидели две женщины. Лаура, разморённая вином и теплом, откинулась на спинку стула, в руке её покачивался бокал с тёмно-рубиновой жидкостью. Напротив неё — Татьяна, с лёгкой улыбкой и внимательным взглядом. — Знаешь, Танюх, — голос шатенки был мягким, чуть тягучим, как тот самый напиток в её руке. — Я никогда так не любила. Никогда. А сейчас… сейчас, когда со мной Маша, я могу горы свернуть. Она говорила, глядя сквозь подругу, куда-то в себя, в те самые глубины, куда редко заглядывала даже наедине с собой. Вино развязало ей язык, сняло те замки, которые она привыкла навешивать на свои чувства. Трезвая, она бы ни за что не призналась в этом вслух. Татьяна молча слушала, и в глазах её светилась тёплая, искренняя радость за подругу. Она помнила Лауру другой — закрытой, колючей, недоверчивой. И видеть её сейчас, расслабленной, почти счастливой, было настоящим подарком. — Я рада, что у вас всё хорошо, — тихо сказала она. — Сколько тебя помню, глаза у тебя давно так не горели. — Ты представляешь, она была рядом в больнице, — продолжала она, не замечая, как её слова текут сами собой. — Она делала мне уколы. Да и Павел нас видел… ну, это не важно. — Она отмахнулась, будто отгоняя назойливую муху. — Я чувствую себя рядом с ней школьницей. Мы словно прячемся по углам, украдкой целуемся… но чёрт, это так заводит. Она замолчала на секунду, и щёки её, и без того розовые от вина, стали пунцовыми. — Был у нас инцидент… в тренерской на днях, — выдохнула она, решившись. — В общем, я позвала её на разговор. И в какой-то момент поймала себя на мысли, что дико её хочу.       За дверью Маша замерла, услышав эти слова. Её собственные щёки вспыхнули жгучим румянцем, она помотала головой, не в силах поверить, что Лаура говорит такое — при ком? При Татьяне! Буше, стоявшая рядом, хихикнула, толкнув подругу локтем. — Теперь понятно, зачем она тебя звала, — прошептала подруга с хитрой улыбкой. — Заткнись, — едва слышно ответила белокурая и снова пихнула её в бок, но уже беззлобно.       На кухне тем временем разговор продолжался. — Лаур, ты посмотри на неё, — Татьяна покачала головой. — Она и раньше была дерзкой, но с тобой она стала мягче. И характер её меняется. Она сделала глоток вина и задумчиво добавила: — Знаешь, у нас с тобой мысли сходятся всегда. Потому что то же самое происходит и со мной. — О, это я и так каждую тренировку вижу, — усмехнулась старшая. — То, как ты смотришь на Мари. И как она смотрит на тебя. Клянусь, в такие моменты мне хочется выгнать тебя с площадки, потому что она не может сосредоточиться. — Она помолчала, и голос её стал серьёзнее. — Но знаешь, я рада, что на твоём таком тяжёлом и тернистом пути появилась она. После твоих последних отношений, клянусь, я думала, ты вообще крест на этом поставишь. — Я тоже так думала, — призналась Татьяна. — Но я изменилась. И она меняется ради меня. Думаю, нам есть куда расти.       Она снова отпила вино и внимательно посмотрела на подругу. — На самом деле, я редко тебе это говорила, но ты словила джекпот с Машей. Я вижу, как горят твои глаза, когда она рядом. Пусть и на площадке, но рядом. Ты действительно свернёшь горы для неё. А может, уже начала. Твой первый поступок — дать деньги анонимно. Брюнетка отпила вино, и в её глазах мелькнула тень той самой уязвимости, которую она так тщательно прятала. — Знаешь, та прошлая Лаура никогда бы не сделала этого, — тихо сказала она. — Наученная горьким опытом, ты сама это знаешь. Но чёрт, я не могла остаться в стороне! Не могла! Я готова была отдать всё, что у меня есть, лишь бы она не плакала и не изводила себя. Понимаешь? — Она подняла глаза на подругу, и в них стояла такая боль, что Татьяна невольно замерла. — И я надеюсь, что она не узнает об этом. Иначе, в силу её характера, будет пытаться вернуть всё до копейки. А мне не нужны эти деньги. Не от неё. Я не хочу, чтобы она нуждалась. Не хочу, чтобы помимо учёбы и тренировок шла работать — это убьёт её. Я просто… просто люблю её. — Если бы она только знала, что деньги на операцию бабушки дала ты, а не та нелепая небылица про кого-то там… За дверью Маша замерла. Руки вдруг задрожали, а в груди всё сжалось от внезапного понимания. Лаура дала деньги? Те самые деньги на операцию? Та нелепая небылица про анонимного благодетеля... Как она раньше не поняла? Она тогда не поверила — слишком удачно, слишком вовремя. Но других вариантов не было, и она приняла помощь, не задавая лишних вопросов. А теперь… Руки задрожали. Как она раньше не поняла? Как не догадалась? Все эти намёки, эти взгляды, эта забота… Это была Лаура. Всё это время — Лаура.       В голове роились тысячи вопросов, но злости не было. Не могло быть. Только благодарность, такая огромная, что не помещалась в груди. И смущение — как же она отблагодарит? Как скажет спасибо, не испортив ту самую хрупкую магию, что возникла между ними? — Мари, — прошептала она, — хлопни дверью. Будто мы только пришли. Буше, поняв всё без лишних слов, громко хлопнула входной дверью. Эффект был мгновенным — на кухне воцарилась тишина, а потом послышался голос Татьяны: — Ой, Танюх, наши пришли! Младшая глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Мари легонько тронула её за плечо. — Всё будет хорошо, — шепнула она. Лаура появилась в дверях гостиной первой. Увидев Машу, она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у той всегда замирало сердце, и, не дав ей опомниться, подошла, притянула к себе и поцеловала. Поцелуй был страстным, но недолгим — Лаура помнила, что они не одни. Мари и Татьяна, вышедшие следом, переглянулись и хихикнули, а потом и сами чмокнули друг друга в губы — коротко, будто поддерживая общую атмосферу.       Но Маша стояла, не в силах пошевелиться. В голове всё ещё звенело откровение, подслушанное на кухне. А Лаура… Лаура целовала её при всех. При посторонних. При Буше и Поляковой. Этого никогда не было раньше. — Ты чего застыла? — спросила шатенка, заметив её состояние. — Смутилась? Она открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она шагнула вперёд, сама, и обняла возлюбленную так крепко, как никогда прежде. Уткнулась лицом в её плечо, чувствуя знакомый запах духов, тепло тела, биение сердца. — Спасибо, — прошептала она одними губами, так тихо, что услышала только та, к кому было обращено. Лаура вздрогнула, но ничего не сказала. Только прижала её крепче, погладила по спине, будто говоря: «Всё правильно. Всё хорошо. Я здесь». Мари и Татьяна, оставив их на мгновение, уже ушли на кухню — накрывать на стол, смеяться, продолжать вечер.             Вечер обещал быть тихим, тёплым и очень личным. Мария собиралась к Лауре неспешно, с тем особенным чувством предвкушения, которое всегда возникало, когда они оставались вдвоём. Сегодня у них был запланирован классический вечер — уютный диван, плед, вкусный чай и какой-нибудь старый фильм, который они будут смотреть вполглаза, отвлекаясь на поцелуи и разговоры ни о чём. Это уже стало их маленькой традицией в свободные дни, и Маша дорожила каждой такой минутой.       Она шла к знакомому подъезду, насвистывая что-то себе под нос, и мысленно уже была внутри — в тёплой квартире, где пахло Лаурой, покоем и чем-то ещё, что невозможно было описать словами. Но стоило ей приблизиться, как она заметила фигуру у дверей. Знакомую, до боли — до той самой боли, которая скручивала внутренности узлом.       Вера. Мария замедлила шаг, надеясь, что обозналась, что вечерний сумрак сыграл с ней злую шутку. Но чем ближе она подходила, тем отчётливее видела — нет, не показалось. Та самая Вера, которая вечно крутилась рядом с Лаурой, которая звонила в неподходящее время, которая одним своим существованием отравляла Маше жизнь. Что она забыла здесь сегодня? Почему именно сейчас, когда всё было так хорошо?       Их взгляды встретились. Вера стояла, прислонившись к стене подъезда, и выглядела так, будто собралась на светский раут. Облегающее платье цвета бордо, открывающее плечи и выгодно подчёркивающее фигуру. Идеальная укладка, макияж — каждый волосок на месте, каждая стрелка выверена. Она явно ждала не просто так. — Здравствуйте, — Белокурая постаралась, чтобы голос прозвучал ровно, но в нём всё равно проскользнула стальная нотка. Вера окинула её взглядом — с головы до ног, оценивающе, пренебрежительно. Её губы изогнулись в усмешке, которая не предвещала ничего хорошего. — Здравствуй, — ответила она, и это одно слово вместило в себя столько яда, что хватило бы на небольшую армию. Маша, не отводя взгляда, осмотрела соперницу. А потом — себя. Брюки, простая белая футболка, минимум косметики, волосы, собранные в небрежный хвост. Выглядела она, может, и не так пафосно, но ничуть не хуже. — А вы какими судьбами здесь? — спросила она, приподняв бровь. — Неужели решили всё-таки добиться внимания Лауры Альбертовны? — Тебя это не касается, — отрезала Вера, и в её голосе зазвенела сталь. — И да, я жду её. Она пригласила меня на свидание. Видимо, ты недостаточно хороша для неё, раз она позвонила мне. Мария почувствовала, как внутри закипает злость. Она знала, что это ложь — Лаура ждала её, готовилась к их вечеру, наряжалась, наверное, как всегда, когда они оставались вдвоём. Но слова Веры всё равно ранили, как заноза. — Недостаточно хороша? — она шагнула вперёд, сокращая расстояние. — Тогда почему она позволяет мне делать с ней такое, что тебе даже во снах не снилось?       Маша подмигнула — дерзко, вызывающе, и в этот момент Вера сорвалась. Она схватила блондинку за грудки, притянула к себе, и в её глазах горела такая ненависть, что у блондинки на мгновение перехватило дыхание. — Послушай, девочка, — прошипела Вера, сжимая пальцы на её футболке. — Ты даже не знаешь её предпочтений. И я больше чем уверена, что никогда не слышала, как она кричит и извивается от наслаждения. — Полегче, женщина, — Маша не боялась. Наоборот, ей стало даже смешно от этой дешёвой попытки запугать её. — Знаешь, что самое интересное? Я всё это слышала. Она подчиняется мне. И очень громко кричит. — Мелкая сука! — взвизгнула Вера и вцепилась в её волосы. Боль вспыхнула мгновенно, но Маша не собиралась сдаваться. — Не смей к ней приближаться, дрянь! Она моя! — Да я уже это сделала! — ответила Маша, хватая Веру за волосы в ответ.       Началась потасовка. Женщина, обезумев от ревности и злости, таскала блондинку за волосы, била куда попало — в плечи, в руки, пыталась достать до лица. Маша уворачивалась, чувствуя, как губы наполняются железным привкусом. Кровь. Она рассекла ей губу. Третьякова терпела, не желая опускаться до уровня этой истерички, но когда Вера замахнулась снова, что-то внутри щёлкнуло.       Удар был резким, сильным, точным — прямо в лицо. Вера замерла, выпучив глаза, и на секунду в них мелькнул настоящий, животный страх. Она отпустила Машу, отшатнулась, прижимая руку к щеке. — Ты… ты пожалеешь об этом! — прошипела она, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Да пошла ты! — крикнула Маша, вытирая разбитую губу и с ужасом глядя на кровь на ладони. Вера развернулась и, не оглядываясь, зашагала прочь. Но в её походке чувствовалось: это не конец. Она ещё вернётся. И ударит в другой раз, когда Маша не будет ждать.       Третьякова вошла в подъезд, поднялась на этаж и нажала на звонок. Дверь открылась почти сразу — Лаура ждала её, стояла на пороге в шёлковом чёрном халате, с красивой укладкой и нежным макияжем. Она хотела сказать что-то радостное, наверное, своё «любимая», но слова замерли на губах, когда она увидела лицо Маши. — Вата есть? — спросила младшая, и голос её дрожал. Лаура, не говоря ни слова, взяла её за руку, завела в квартиру, усадила на стул в прихожей и бросилась на кухню за аптечкой. — Что случилось? Как это произошло? — вопросы сыпались, как горох, пока она дрожащими руками доставала вату, перекись, пластырь. — Грёбаная Вера! — выплюнула Маша, и в этом выдохе было столько ненависти, что Лаура вздрогнула. — Ненавижу её! Будь она проклята! — Что? Вера? — Брюнетка замерла на секунду, а потом продолжила обрабатывать рану — аккуратно, боясь причинить лишнюю боль. — Что она вообще здесь забыла? — Тебя ждала. Типа ты ей позвонила, пригласила на свидание, — Маша поморщилась, когда перекись защипала разбитую губу. — Платье напялила, макияж, укладку… Мразь. — Вот сука, — тихо сказала Лаура, и в её голосе прозвучало столько злости, сколько младшая слышала у неё только на льду, когда судья принимал несправедливое решение. — Ладно, чёрт с ней. Ты как? — Нормально, — ответила Маша, а потом вдруг улыбнулась — мягко, несмотря на разбитую губу. — Ты для меня так нарядилась, да? Шатенка засмущалась. Это было так непохоже на неё — смущаться, прятать глаза. Раньше она ни для кого не наряжалась. Никто не заставлял её сердце биться чаще, когда она выбирала халат, поправляла волосы, красила ресницы. — Конечно, для тебя, — тихо ответила она. — Ты такая красивая у меня, — Маша подалась вперёд, и старшая инстинктивно отстранилась, боясь коснуться разбитой губы. — Я боюсь сделать тебе больно… — Ты не можешь сделать мне больно, — твёрдо сказала младшая. — Родная, посмотри на меня. Лаура подняла глаза. Утонула в медовом взгляде, в котором не было ни капли страха или сомнения. Только любовь. Чистая, бесконечная, всепоглощающая. — Я люблю тебя, родная, — прошептала Маша и осторожно, почти невесомо, обняла её, прижимаясь всем телом, вкладывая в это объятие всю свою нежность, всю свою благодарность за то, что она есть. Лаура прижалась в ответ, уткнулась носом в её макушку, вдыхая знакомый запах. Всё остальное — Вера, ссора, разбитая губа — отступило на второй план. Остались только они. Их тихий вечер, их уютная квартира, их любовь.