Ледяные сердца

      Прошёл всего лишь день. Один день, который растянулся в бесконечность для каждой из них. Он не принёс облегчения — только тяжёлую, гнетущую неизвестность, которая давила на плечи сильнее любой ледовой битвы. Девочки ждали решения дисциплинарного комитета, как приговора. Кто-то молча сидел дома, уставившись в одну точку, кто-то не находил себе места, накручивая худшие сценарии. А Маша переживала вдвойне — за команду и за Лауру, которая осталась в больнице, одна, с больным коленом и горьким привкусом несправедливости.       Атмосфера была не просто напряжённой — она была липкой, тяжёлой, как густой туман перед грозой. Даже солнце, выглянувшее из-за туч, не добавляло тепла. Казалось, сам город замер в ожидании.       На следующий день девочки собрались на улице у здания дисциплинарного комитета. Никто не хотел сидеть в помещении — там пахло хоккеем, потом и недавней победой, которая теперь висела под вопросом. Они стояли тесной группой, переглядываясь, кусая губы. каждая переживала по-своему. Полина хмуро смотрела в асфальт, Лена теребила край шарфа, Буше, которой наконец то сняли гипс, нетерпеливо пританцовывала на месте, а Мария, капитан, стояла чуть впереди, вцепившись взглядом в дверь, откуда должны были появиться Жанна и Михаил.       Они показались не сразу. Дверь открылась, и из неё вышли двое — врач и второй тренер. Их лица не предвещали ничего хорошего. Жанна шла, опустив голову, Михаил — с каменным выражением лица. Девочки подались вперёд, затаив дыхание. — Ну что там? — спросила Мария, и её голос, обычно такой уверенный, сейчас дрогнул. Жанна подняла глаза. В них читалась усталость и какая-то обречённость. — Техническое поражение, — тихо сказала она. — 5:0. Слова упали в тишину, как тяжёлые камни. Пять — ноль. Не за игру, а за бумажки, за чью-то подлость, за исчезнувшие документы, которые кто-то предусмотрительно уничтожил. — Капец… — выдохнула Мария и, отвернувшись, с силой махнула рукой, будто отбрасывая от себя эту новость, этот абсурд, эту несправедливость.       Внутри всё кипело. Горечь, злость, бессилие смешались в один комок, подкативший к горлу. Она ожидала чего угодно, но не этого. Не такого финала. Не того, что их труд, их пот, их слёзы на льду обесценят из-за чьей-то грязной игры. Девочки зашумели. Кто-то выругался сквозь зубы, кто-то заплакал, кто-то просто отвернулся, не в силах смотреть на других. Полина обняла Лену, Буше сжала кулак руки, и глаза её горели от обиды. Мария не стала ничего больше спрашивать. Она коротко попрощалась с подругами, кивнула Михаилу и Жанне и, развернувшись, побрела прочь. Ноги несли её туда, куда стремилось сердце. В больницу. К Лауре.       Палата встретила её тишиной и стерильным запахом лекарств. Лаура сидела на кровати, поджав под себя здоровую ногу, и смотрела в окно. На тумбочке стояли фрукты, принесённые ещё вчера, и лежала забытая книга. Услышав шаги, она обернулась. Мария стояла на пороге, пытаясь изобразить на лице улыбку. Но улыбка получилась натянутой, неживой — та самая, которую невозможно скрыть, когда сердце разрывается от боли. Шатенка всё поняла без слов. Она уже знала о решении комитета. Ей позвонил Михаил, пока Маша шла по коридорам больницы.       Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Лаура, не говоря ни слова, протянула к ней руки — широко, призывно, как когда-то, в другой жизни, которая казалась такой далёкой. Мария сделала шаг, другой — и буквально нырнула в эти объятия. Уткнулась лицом в плечо, впилась пальцами в больничную рубашку, чувствуя под ладонями тепло живого, родного тела. — Это нечестно, — прошептала она в ткань, и голос её дрожал. — Мы пахали столько. Мы выложились на все сто. А они… они просто взяли и… — Я знаю, котёнок, — тихо ответила Лаура, и её рука мягко, успокаивающе заскользила по светлым волосам. — Знаю. — Я просто не понимаю, — Младшая подняла голову, и в её глазах блестели непролитые слёзы. — Как так можно? Зачем? Мы же ничего плохого не сделали. Мы просто играли. Мы хотели победить. — Вы все знаете, что правда на вашей стороне, — Лаура поймала её взгляд и не отпускала, вкладывая в свои слова всю силу, всю веру, которая у неё оставалась. — Главное — ваша совесть чиста. Вы сделали всё, что могли. И даже больше. А эти… — она усмехнулась, — эти пусть живут с тем, что натворили. Мария смотрела на неё долго, очень долго. Впитывала каждую черточку, каждую морщинку у глаз, каждую прядь тёмных волос, выбившуюся из небрежного пучка. Потом лицо её разгладилось, и уголки губ дрогнули в мягкой, настоящей улыбке. Не той, натянутой, а той — тёплой, светлой, которая рождалась где-то глубоко внутри и согревала лучше любого одеяла. — Спасибо, — прошептала она. — Что ты есть у меня. Они так и сидели — в объятиях друг друга, среди больничной тишины, запаха лекарств и нескончаемого разговора обо всём на свете. О хоккее, о жизни, о глупостях и важностях. О том, что справедливость, возможно, и не восторжествует сегодня, но когда-нибудь обязательно. О том, что они есть друг у друга. И что это — уже победа. Самая главная.       Следующая неделя пролетела как один миг — стремительный, шумный, полный суеты и важных событий. Экзамены, на носу выпускной прощание со школой — всё это смешалось в единый водоворот, который кружил девочек, не давая опомниться. Но даже в этой круговерти, даже среди ночных зубрёжек и предвыпускной лихорадки, в их сердцах жила та самая горечь — осадок от проигрыша, от несправедливого решения, от того, что молодёжка прошла мимо. Они старались не думать об этом, но память была сильнее. Третьякова каждый день навещала Лауру. Ходила в больницу с цветами, с фруктами, с историями о том, как прошёл экзамен, и с вопросами, которые можно было задать только шёпотом, когда медсестры не слышат. А в один из дней её встретили на пороге палаты с улыбкой — выписка. Колено заживало, врачи разрешили ехать домой. И они отправились вместе — в знакомую квартиру, где пахло чаем и покоем. Там, в тишине, без лишних свидетелей, они то и дело обменивались поцелуями. Короткими, нежными, будто проверяя, что всё это не сон. Казалось бы, виделись каждый день, но эти касания говорили о большем, чем любые слова. О том, что они есть друг у друга. О том, что теперь — всегда.       Брюнетка наконец вернулась в родной ледовый дворец. Кабинет встретил её знакомым запахом бумаг, старой мебели и льда, просачивающегося сквозь стены. Она сидела в своём кресле, перебирая какие-то документы, когда в дверь постучали. Резко, уверенно, по-хозяйски. — Лаур, привет, — Павел вошёл, не дожидаясь ответа, и протянул руку. — Добрый день, — ответила она, пожимая её. Взгляды встретились — понимающие, давно знающие друг друга. — Ну, я вижу, ты совсем уже не хромаешь, — он окинул её оценивающим взглядом. — Молодцом выглядишь. — Нашлись добрые люди, выходили, — усмехнулась Лаура, откидываясь на спинку кресла. — Я так понимаю, это Маша Третьякова помогла? — спросил Павел спокойно, даже буднично, как будто речь шла о погоде или о тактике на игру. Она тяжело вздохнула. Внутри что-то ёкнуло — признание, страх, облегчение одновременно. Она не знала, что он думает, не знала, как отреагирует. — А что? — спросила она, и в голосе её прозвучала едва уловимая осторожность. — Да ничего, — Павел пожал плечами. — Дай бог. Он сказал это так просто, так искренне, что Лаура почувствовала, как напряжение отпускает. Значит, знает. Значит, принял. И ничего не сказал, хотя мог. Мог устроить скандал, мог уволить, мог разрушить всё, что строилось так долго и так хрупко. Но не стал. — Я правильно понимаю, — Павел перешёл к делу, его голос стал серьёзнее, — из-за двух неподписанных бумажек не должна страдать команда? Ты солидарна со мной? — Естественно, — кивнула Лаура, и в глазах её зажглась знакомая искра. — Ну и хорошо, — он кивнул, внимательно посмотрел на неё и вдруг улыбнулся. — Давай собирайся. В Москву полетим. — Зачем? — удивилась она. — Мы в молодёжке собираемся играть или как?       Тренировка шла своим чередом. Девочки, ведомые Жанной, гоняли шайбу, отрабатывали пасы, злились и смеялись. Лёд скрипел под коньками, воздух звенел от криков и команд. Никто не ждал гостей, никто не знал, что этот обычный день станет необычным. Дверь на лёд открылась, и в проёме показались знакомые фигуры. Лаура, Павел, ещё несколько незнакомых людей в строгих костюмах. И… Фетисов. Легенда. Человек, чьё имя заставляло трепетать даже видавших виды тренеров. Девочки встали как вкопанные. Кто-то выронил шайбу. — Ну вот, арена, на которой тренируется «Метеор», — голос Павла звучал под сводами раскатисто. — Каждая игра — полный аншлаг. — Замечательно, — кивнул один из незнакомцев. — Всё по регламенту, с администрацией города мы работаем, — продолжал Павел — Это что, Фетисов? — прошептала Буше, и клюшка чуть не выпала у неё из рук. — Похоже, что он, — ответила Маша, не веря своим глазам. Девочки замерли. Даже шайба, забытая кем-то, тихо покатилась к борту, никем не замеченная. Вячеслав Александрович подошёл ближе, окинул взглядом лёд, команду, лица. — Здравствуйте, девочки, — сказал он, и голос его, знакомый миллионам, прозвучал в тишине арены как музыка. — Видел ваш финал. Игра очень понравилась. — Ущипните меня кто-нибудь, — прошептала Полина, глядя на легенду широко раскрытыми глазами. — Да не спишь ты! — засмеялась Буше, но голос её дрожал от волнения. — В молодёжке особо не поспишь, — сказал Павел, и в глазах его мелькнула хитринка. — Там знаете как пахать надо. — Подождите, — вмешалась Мария, стараясь взять себя в руки. — В какой ещё молодёжке? Павел шагнул вперёд, положил руку на плечо капитана. — В какой такой? В обыкновенной, — сказал он, и голос его звучал торжественно. — Я понимаю, вы все хотите в КХЛ, но всему своё время. Я правильно говорю, Вячеслав Александрович? — Абсолютно, — кивнул Фетисов. — Поздравляю вас.       Тишина длилась секунду. Может, две. А потом Маша завизжала. Заливисто, радостно, как ребёнок, которому подарили весь мир. Следом подхватила Мари, за ней — Полина, Лена, остальные. Они обнимались, прыгали, кричали, смеялись и плакали одновременно. Лёд, казалось, дрожал от их счастья. Справедливость существует. Она пришла не сразу, пришла с опозданием, но пришла. И теперь у них была новая цель, новая мечта — молодёжка. А впереди — целая жизнь, полная побед, поражений, взлётов и падений. Но самое главное — они были вместе.       Дни летели с невероятной скоростью, наполненные суетой, экзаменами и предвкушением чего-то нового. Последний школьный звонок остался позади, и вот уже девочки сдали последний экзамен — выдохнули, облегчённо рассмеялись и поняли: впереди выпускной. Тот самый день, который запоминается на всю жизнь. Белокурая давно решила, что проведёт этот праздник с возлюбленной. Но сначала — с папой и бабушкой. Семья есть семья, и традиции никто не отменял. Утро выпускного началось с привычной суеты, но сегодня она была особенной — волнительной, почти лихорадочной. — Я ничего не успеваю! — крикнула Маша, вылетая из комнаты в комнату, словно ураган. В одной руке она держала туфельку, в другой — плойку для волос, а на плече висело платье в чехле. — Что случилось, внученька? — спокойно спросила Валентина Петровна, отложив вязание. Она сидела в кресле, наблюдая за метаниями внучки с мудрой, чуть лукавой улыбкой. — Ба, платье будто выглядит мятым! И я должна перед школой встретиться с Буше! А ещё... — Маша замерла на мгновение, пытаясь перевести дыхание. — Малышка моя, не переживай так, — старушка поманила её пальцем. — У меня к тебе разговор. Третьякова напряглась. В голосе бабушки прозвучала та самая нотка, которая не предвещала ничего, кроме важного и, возможно, неудобного. — Что-то случилось? — осторожно спросила она, опускаясь на край стула напротив. — Маш, пора бы нам с твоей Лаурой познакомиться поближе, — Валентина Петровна посмотрела на внучку поверх очков, и в глазах её светились и твёрдость, и мягкость одновременно. — Ба... может, не сегодня? — Маша отвела взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Я с Лаурой буду, скорее всего, загородом. Мы планировали... — Я поняла, — кивнула бабушка. — Но всё же скажи ей. Передай, что жду в гости. Пирожки, знаешь ли, сами себя не испекут. Девушка улыбнулась, облегчённо выдохнула и поцеловала старушку в морщинистую щёку. — Обязательно передам. Спасибо, ба. И снова понеслась — гладить платье, закручивать локоны, искать вторую туфельку.       Перед школой они встретились с Буше — две стройные фигуры в нарядных платьях, с букетами и сияющими улыбками. Мари, несмотря на недавний гипс, выглядела потрясающе — лёгкое платье, распущенные волосы, в глазах — озорство и предвкушение праздника. — Таня придёт? — спросила Маша, поправляя у подруги выбившуюся прядь. — Да, конечно, — Мари мечтательно закатила глаза. — А потом поедем отдыхать. А Лаура? — Ну... мы как-то не разговаривали об этом, — Маша отвела взгляд, скрывая лёгкое смущение. — Но я была бы рада её видеть. Мы, кстати, собирались ехать загород после торжественной части. — Ого, романтика, — подмигнула Буше. — Смотри, не потеряйся там.       Они рассмеялись и, взявшись под руки, вошли в школьный двор, где уже собирались одноклассники, родители, учителя. Актовый зал был полон — шум, смех, вспышки фотокамер, запах цветов и духов. Но блондинка, словно натренированным взглядом, сразу нашла в толпе папу и бабушку. Владимир, серьёзный и немного смущённый, держал в руках огромный букет, а Валентина Петровна, нарядная, в кружевной блузке, утирала платочком глаза.       Вручение аттестатов длилось недолго — или только так показалось Маше, потому что каждая секунда на сцене растягивалась в вечность. Она поднялась на сцену, услышала своё имя, шагнула вперёд — и замерла.       В самом конце зала, у выхода, стояла Лаура. В своём идеальном костюме, с букетом в руках, с лёгкой, едва заметной улыбкой. Она смотрела только на неё. В этот миг сердце Маши пропустило удар — сильный, звонкий, радостный. Она мягко улыбнулась в ответ, приняла аттестат, сделала шаг назад и исчезла в толпе выпускников. Когда церемония закончилась и толпа начала рассасываться, Маша стояла у крыльца с Буше и Татьяной. Мари что-то рассказывала, жестикулируя, Татьяна согласно кивала, а Маша слушала вполуха — её мысли были далеко. — Наконец-то можно отдохнуть, — выдохнула Буше, запрокинув голову к небу. — А то ты прям перетрудилась, — фыркнула Маша, выныривая из задумчивости. — Эй! — засмеялась Мари, но смех оборвался, когда чья-то рука легла на плечо Маши. Та узнала это прикосновение сразу — тёплое, уверенное, родное. Повернулась — и утонула в голубых глазах. — Привет, — тихо сказала Лаура, и в её голосе звучала такая нежность, что у Маши перехватило дыхание. — Привет, — ответила она, чувствуя, как улыбка расползается по лицу сама собой. — Я вас поздравляю, — Лаура кивнула и Буше с Машей, и те в унисон ответили: — Спасибо. — Нам пора, — Татьяна мягко потянула Мари за руку. — Увидимся. Они попрощались, и Маша осталась наедине с Лаурой. Тишина, повисшая между ними, была наполнена словами, которые не требовалось произносить вслух. — Ну что, красота моя, — Старшая протянула ей букет — шикарный, из алых роз и белых пионов, — эти цветы тебе. Маша осмотрелась — рядом никого, кто мог бы увидеть лишнее, — и быстро чмокнула старшую в щёку. — Спасибо, — прошептала она, уткнувшись носом в лепестки. Они пошли прогуляться — неспешно, по аллее, усыпанной прошлогодней листвой и первыми летними бликами. — Почему ты с Буше отказались праздновать с одноклассниками? — задумчиво спросила Лаура, искоса поглядывая на спутницу. — Ну... — Она пожала плечами. — Мы любим быть вдвоём. А с ними... контакт не особо сложился. Да и не хочется шумных вечеринок. Хочется чего-то... своего. — Хорошо, — кивнула Лукина. — Итак, чего ты хочешь сейчас? Девушка задумалась, прикусила губу, а потом улыбнулась той самой улыбкой, от которой у Лауры всегда щемило сердце. — Я хочу... мороженое. Лаура рассмеялась — тихо, мягко, приобняла её за плечи и прошептала на ухо: — Я куплю тебе хоть миллион, малышка. Но не забывай: форму нужно держать. Всем нам. Младшая кивнула, чувствуя, как тепло разливается по телу. Это не был упрёк. Это было напоминание — мягкое, заботливое, как и всё, что делала Лаура. Но сейчас они будут есть мороженое. А всё остальное — потом.       В тридцати минутах езды от города, среди сосен и тишины, стоял небольшой домик. Тот самый, который они теперь называли «их». — Как здесь красиво... — выдохнула Маша, выходя из машины. Вечернее солнце золотило крышу, в воздухе пахло хвоей и покоем. — Я знала, что тебе понравится, — старшая подошла сзади, обняла, прижалась щекой к её виску. Они стояли так несколько мгновений, а потом Лаура развернула её к себе. — Знаешь, — тихо сказала младшая, глядя в глаза, — сегодня я смотрела на тебя на сцене и поняла... я безумно люблю тебя. — А я тебя — тоже, — прошептала Шатенка почти касаясь её губ. — Правда? — Да, родная... Лаура поцеловала её — нежно, медленно, будто пробуя на вкус этот вечер, эту близость, эту любовь. Платье полетело прочь, следом — пиджак, рубашка, туфли с глухим стуком упали на пол. Всё, что было между ними — ожидание, страх, неловкость, — сгорело в одном порыве, оставив только жар, только дыхание, только шёпот имён, повторяемых как молитва.       Утро для двоих началось не с кофе и не с нежных поцелуев, а с резкой, настойчивой трели телефона, разорвавшей тишину спальни, как неумелый шов. Аппарат на тумбочке завибрировал и запел во весь голос, не собираясь умолкать. — Зай… — простонала Маша, зарываясь головой под одеяло и сворачиваясь в тугой клубок. — Выключи его уже. Кто в такую рань звонит? Лаура, с трудом разлепив веки, потянулась к телефону. Экран горел назойливым светом, и она, прищурившись, взглянула на время — почти восемь утра. Имя звонящего заставило её окончательно проснуться. Она приняла вызов, одновременно придвигаясь ближе к тёплому телу Маши и машинально поглаживая её талию — успокаивающе, ритмично. Собеседник на том конце провода говорил быстро и деловито. Лукина слушала, хмурилась, иногда коротко отвечала «да», «поняла», «хорошо». Её пальцы продолжали выписывать круги на коже блондинки, и это прикосновение было единственным, что удерживало её от желания немедленно вскочить и начать действовать.       Закончив разговор, она положила телефон на тумбочку и осторожно приспустила край одеяла, чтобы увидеть лицо Маши. Та смотрела на неё сонными, но уже встревоженными глазами. — Малыш, нужно вставать, — голос Лауры прозвучал мягко, но в нём сквозила та самая деловая нотка, от которой Маша знала: шутки кончились. — Сколько время? — спросила младшая, с трудом продирая глаза. — Восьмой час. Появились некие проблемы по поводу команды. Ничего критичного, но… — Лаура вздохнула, провела рукой по своим растрёпанным волосам. — Нам нужно собрать всех к двенадцати. — Вот же чёрт, — Белокурая поморщила нос, натягивая одеяло обратно на голову, будто надеялась спрятаться от реальности. — Только начали отдыхать… — Ничего не поделаешь, — Шатенка легонько шлёпнула её по бедру. — Подъём, капитан. Работа ждёт.       Ровно в двенадцать часов холл ледового дворца наполнился привычным гулом. Команда собралась — кто-то ещё сонный, кто-то, наоборот, полный энергии, но все на месте. В центре, скрестив руки на груди, стояли Лаура, Жанна и Полякова. Тренерский штаб в полном составе. — Итак, — начала Лаура, и голос её, спокойный, но твёрдый, заставил девочек умолкнуть. — Мы собрались здесь все не просто так. — Что-то случилось? — спросила Лена из задних рядов. — Если это можно назвать случившимся, — Лукина пожала плечами. — Руководством МХЛ принято решение: в следующем сезоне количество команд в лиге увеличиваться не будет. По рядам пробежал тревожный шёпот. — Теперь на путёвку в Молодёжную хоккейную лигу претендуют четыре команды, — продолжила Лаура, не давая эмоциям разгореться. — Одна — та, которая заняла последнее место в лиге. И три новичка. — Среди которых и мы, — добавила Жанна, обводя девочек внимательным взглядом. — Принято решение провести переходной турнир, — Лаура выдержала паузу. — Три игры, каждый играет с каждым. Коротко, жёстко, без права на ошибку. Вопросы есть? Тишина. Девочки переглядывались, но молчали. — Тогда все переодеваемся и на тренировку, — кивнула Лукина.       Тренировка прошла в штатном режиме. Лаура была строга, но справедлива, замечания её были по делу, без лишних эмоций. Даже несмотря на то, что все — включая её саму и капитана — вчера позволили себе расслабиться чуть больше обычного. Узнай кто-то, где и с кем она отмечала выпускной, проблем было бы не обобраться. Но тайна оставалась тайной.       Так пролетело несколько дней. Девочки занимались с удвоенным усердием — переходной турнир не прощал слабости. Мария готовилась к очередной тренировке, когда в прихожей неожиданно появилась Валентина Петровна. Старушка выглядела решительной и непреклонной, как генерал перед решающим сражением. — Сегодня жду тебя с Лаурой, — заявила она, не оставляя места для сомнений. — Возражения не принимаются. Чтобы обе были в семь. Без опозданий. — Ба… — Никаких отговорок! — отрезала бабушка, сверкнув глазами поверх очков. — Я пирогов напекла, стол накрыла. Хватит прятаться. — Но… — Маша растерянно заморгала. В голове пронеслась куча «вдруг». Вдруг Лаура не захочет? Вдруг они не так близки? Вдруг бабушка что-то не то скажет? Вдруг всё пойдёт не так? Слишком много вдруг для одного утра.       Уже по дороге на тренировку она набрала сообщение Лауре. Долго мучилась, стирала, переписывала заново. А потом просто отправила: «Бабуля приглашает нас сегодня к семи на ужин. Пироги. Не отказывайся, пожалуйста». Ответ пришёл почти мгновенно: «Хорошо. Буду». Маша выдохнула, прижала телефон к груди и улыбнулась. Вечер обещал быть интересным. Жанна не пришла на тренировку,лишь коротко написала что приболела. Варила ли в это главный тренер? Не особо. Главное, что теперь она снова одна у руля, а девочки снова ее. И это было важнее всего.       Тренировки стали тяжелыми — без второго тренера нагрузка ложилась на ее плечи двойным грузом, но Лаура не жаловалась. Она летала по льду, подгоняла, орала, хвалила, и в этом хаосе, в этом бесконечном движении, она чувствовала себя живой. После очередной изнурительной тренировки, когда девочки, едва волоча ноги, потянулись в раздевалку, шатенка остановила Машу легким касанием к локтю. — Зайди в тренерскую, когда переоденешься, — сказала она тихо, чтобы никто не услышал. Маша кивнула, не поднимая глаз, но внутри у нее все перевернулось. Каждый раз, когда тренер просила ее остаться, это было как маленькое землетрясение. Ожидание. Трепет. Смесь страха и предвкушения.       В тренерскую Маша зашла сразу после душа. Волосы, еще влажные, тяжелыми золотистыми прядями падали на плечи, оставляя темные следы на светлой ткани футболки. Лицо раскраснелось после горячей воды, губы чуть припухли. Она выглядела так, будто только что вышла из какого-то нежного, летнего сна посреди этой ледяной реальности. Лаура сидела за столом, склонившись над бумагами. Карандаш замер в ее пальцах, брови сосредоточенно сдвинуты. Услышав, как дверь закрылась, она подняла взгляд. Усталый, слегка затуманенный после долгого дня. Но как только ее глаза встретились с карими — такими ясными, такими родными, — усталость словно испарилась. Улыбка расплылась на ее лице, мягкая, теплая, предназначенная только для одной. — Закрой дверь, — сказала Лаура, и голос ее звучал ровно, но в нем чувствовалась та особая нотка, от которой у Маши по спине бежали мурашки. — Не хочу, чтобы помешали разговору. Девушка послушалась, щелкнув замком. Сердце ее пропустило удар. Обычно брюнетка никогда не просила закрывать дверь — тренерская была их нейтральной территорией, местом работы, а не тайных встреч. Но сейчас... Сейчас что-то изменилось. По позвоночнику пробежала горячая волна возбуждения. — Да, конечно, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Но кончики пальцев уже подрагивали. Лаура откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. В ее позе чувствовалась расслабленность, но глаза — хитрые, изучающие — говорили об обратном. — Мышонок, мне нужен твой совет, — начала она, и Маша выдохнула с облегчением. Совет. Просто совет. — Ты же знаешь девочек хорошо. Думаю, может, нам поехать на базу отдыха? Для сплочения. Отдохнем дня два. Ну, понятное дело, тренировки будут, но в легкой форме, чисто ОФП. Шашлык, бассейн... Что скажешь? Лаура чуть отъехала на стуле, закинув ногу на ногу, и откинулась на спинку, ожидая ответа.             Маша замерла.             База отдыха. Бассейн. Лаура в купальнике. Мысль пришла мгновенно и ударила под дых с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Она представила: солнечный свет, прозрачную воду, бирюзовые блики на загорелой коже. И Лауру. В черном бикини. Как тонкие бретельки обнажают ее плечи, как ткань прилегает к упругой, пышной груди, как вода стекает по плоскому, подтянутому животу — капля за каплей, оставляя влажные дорожки, по которым хочется провести языком... Маша не заметила, как закусила нижнюю губу. Ее взгляд, расфокусированный и томный, уперся куда-то в район груди Лауры. Она видела это так ярко, так отчетливо, будто это происходило здесь и сейчас. Жар разлился по телу, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — О чем задумалась? — хитрый, низкий голос Лауры выдернул ее из фантазий. Маша моргнула. Шатенка уже не сидела за столом. Она подошла ближе — вплотную, так, что блондинка чувствовала ее тепло, ее запах, смесь духов и хлорки с тренировки. Шатенка смотрела на нее сверху вниз, и в ее глазах плясали чертики. — А... ой, — выдохнула Маша, чувствуя, как краска заливает щеки, уши, шею. Она горела, и скрыть это было невозможно. — Да так... не о чем, — пробормотала она, отводя взгляд. Но Лаура не позволила. Она взяла ее за подбородок, мягко, но настойчиво, заставив смотреть в глаза. — Да? — протянула она, и в ее голосе было столько лукавства, что девушке захотелось провалиться сквозь землю. — Странно... Ты стояла с таким лицом, будто уже представила меня в купальнике. Маша открыла рот, чтобы соврать, но не смогла. От ее челюсти, от этой близости, от этого взгляда у нее отнялся язык. — Так всё-таки представила... — констатировала Лаура, и в ее улыбке появилось торжество. — Да, я... черт... — выдохнула Маша, чувствуя, как жар поднимается откуда-то из глубины. — Ну что я могу поделать... Ты... ты чертовски сексуальна. Она сказала это. Сказала вслух, глядя прямо в эти голубые глаза, в которых уже не было лукавства — там горело что-то темное, голодное, нетерпеливое.       Лауре не нужно было слышать продолжение. Она не нуждалась в словах, когда выражение лица Маши говорило громче любых признаний. Ее малышка думала о ней. Представляла ее. Хотела ее.        В один миг Лаура сократила расстояние. Ее руки обхватили талию Маши, притягивая ее вплотную, так, что они замерли, грудью к груди, бедром к бедру. — Нафантазировала уже, да? — прошептала Лаура, наклоняясь к ее шее. Ее губы коснулись нежной кожи у самого основания, и Маша вздрогнула. — И что же там было? — Ах... — выдохнула Маша, запрокидывая голову и подставляясь под поцелуи. — Ты... ты в черном бикини. Ее руки, жившие своей жизнью, скользнули под футболку Лауры. Пальцы встретили горячую, влажную после тренировки кожу, скользнули по рельефу мышц, по изгибу спины, спустились ниже, сжимая упругие ягодицы сквозь тонкую ткань спортивных штанов. — Ммм... как вода стекает по твоей... по твоей шикарной груди, — продолжила Маша, уже не контролируя себя. Ее голос был хриплым, сбивчивым, слова путались, но Лаура понимала каждое. — Ммм... ты чертовка, — прошептала старшая ей в губы, не целуя, просто касаясь, дразня. — Заводишь лишь своим невинным личиком.             Это была последняя капля. Мария больше не могла ждать. Она вцепилась в губы Лауры с такой яростью, с такой жадностью, что та, не ожидавшая такого напора, попятилась назад, ища опору. Спина ударилась о край стола, и Лаура, не разрывая поцелуя, ухватилась за него руками, чтобы не упасть.       Поцелуй был диким. В нем не было нежности — была только страсть, накопленная за дни молчания, за часы, проведенные рядом, но не вместе, за взгляды, которые нельзя было украсть, за слова, которые нельзя было произнести при всех. Они не заметили, как Маша оказалась на столе. Бумаги, папки, карандаши — все полетело на пол с глухим шорохом. Ее ноги обвили талию Лауры, притягивая ее ближе, еще ближе, стирая последние миллиметры между ними.       Футболка Маши куда-то исчезла — то ли сама слетела, то ли Лаура сорвала ее в порыве страсти, — и теперь перед шатенкой открылась бледная, еще влажная после душа кожа, тонкая, почти прозрачная в свете лампы. Старшая исследовала ее руками — грудь, живот, бедра, ягодицы — везде, где могла достать. Ее пальцы горели, и каждый стон, каждый выдох Маши был наградой. Сама Третьякова не оставалась в долгу. Она стянула с Лауры олимпийку, потом майку, нетерпеливо, почти грубо, и когда перед ней открылся вид на пышную грудь, обтянутую черным кружевом, у нее перехватило дыхание.       Она замерла. Как олень на свет фар. Как в первый раз. Лаура усмехнулась, заметив этот благоговейный, почти испуганный взгляд. Каждый раз одно и то же. Каждый раз младшая смотрела на ее грудь так, будто видела чудо. И каждый раз это заводило Лауру до безумия. — Нравится? — прошептала она, но ответа не дождалась. Третьякова просто сжала полушария ладонями — нетерпеливо, жадно, — и из горла старшей вырвался тихий, сдавленный стон. Это были те самые, необходимые прикосновения. Та самая близость, которую они обе прятали за тренировками и официальными разговорами. Лаура, теряя остатки контроля, сбросила со стола остатки бумаг — те посыпались вниз с тихим шелестом — и одним движением уложила Машу на освободившуюся поверхность. Древесина была прохладной на обнаженной спине, но Маша не замечала холода.             Она горела вся. Остатки одежды слетели с младшей почти мгновенно — Лаура была нетерпелива, но движения ее были точными, почти хирургическими. Когда Маша осталась полностью обнаженной перед ней, Лаура замерла на секунду, впитывая взглядом это тело — такое юное, такое горячее, такое ее. Она взяла одну Машину ногу, подняла, закинула себе на плечо, открывая доступ к самому сокровенному. И начала целовать. Медленно. Страстно. От кончиков пальцев, поднимаясь выше, оставляя влажные следы на внутренней стороне бедра. Ее губы скользили по коже, язык выписывал ленивые узоры, и каждый сантиметр, который она проходила, заставлял Машу выгибаться навстречу, издавать тихие, почти беззвучные стоны. Когда Лаура приблизилась к лону — влажному, горячему, отчаянно нуждающемуся в прикосновениях, — она не стала больше ждать. Ее язык коснулся клитора — невесомо, едва-едва, как дуновение ветра, — и тело Маши пронзила дрожь. — Чшш… — прошептала Лаура, отрываясь на секунду, и ее дыхание опалило чувствительную кожу. — Будь тихоней, мышонок. Нас могут услышать. Она в ответ лишь невнятно промычала, закусив губу до крови, вцепившись пальцами в край стола. Ее глаза были закрыты, голова запрокинута, и все ее существо было сосредоточено в одной точке — там, где губы Лауры творили свое волшебство. Тренер продолжила. Медленно, мучительно сладко. Ее язык скользил по клитору, то касаясь, то отступая, то описывая круги, от которых у Маши темнело в глазах. Каждое движение было точным, выверенным, словно Лаура изучала ее годами, знала каждую реакцию, каждую точку, каждую дрожь. — Ах… Лаура… — простонала девушка, уже не в силах сдерживаться. — Тс-с-с, — Лаура снова подняла голову, и в ее глазах, темных от желания, мелькнула хитрая искра. — Терпи, капитан. Это приказ. И она снова опустилась, добавив пальцы. Один. Два. Медленно, аккуратно, давая Маше время привыкнуть, растягивая удовольствие, как тягучую карамель. Маша задрожала. Ее тело выгнулось дугой, бедра сжали голову Лауры, пальцы вцепились в темные волосы, притягивая ближе, не давая отстраниться. Она уже не слышала ничего — ни собственных стонов, ни шепота Лауры, ни тишины тренерской. Только пульс, грохочущий в ушах, и волна, накатывающая, растущая, неумолимая. И когда она наконец разбилась — тихо, без крика, только сдавленный, хриплый выдох, вырвавшийся из самого нутра, — мир вокруг неё рассыпался на миллион осколков, чтобы собраться заново уже другим, новым, где была только она и Лаура. И этот стол. И этот миг, который никто не мог у них отнять.       Мир возвращался медленно, кусочками, словно мозаика, которую собирают дрожащими руками. Сначала — звуки: тихое гудение вентиляции, капли воды, падающие где-то в раковине, собственное тяжелое, прерывистое дыхание. Потом — ощущения: прохладная столешница под спиной, запах Лауры — терпкий, смешанный с возбуждением, и тепло ее рук, все еще лежащих на ее бедрах. Маша открыла глаза. Потолок тренерской расплывался перед ней в легком тумане, но она не смотрела на потолок. Она смотрела на Лауру — ту, что стояла между ее ног, тяжело дыша, с влажными губами и темными, бездонными глазами, в которых плескалось такое желание, что у Маши снова перехватило дыхание. Не думая, не позволяя себе ни секунды на размышления, она резко села. Ее руки обвили шею любимой, притягивая ее вниз, в поцелуй. Губы старшей были влажными, горячими, и на них — на вкус Маши. Свой собственный вкус, смешанный с Лаурой, с этим моментом, с этой запретной, пьянящей близостью. Это заводило еще больше. Где-то глубоко внизу снова зашевелилось томное, тянущее чувство, но Маша заставила себя отстраниться — на секунду, только на секунду. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. — Мышонок... — голос Лауры был хриплым, сбившимся. Она провела языком по пересохшим губам. — Мне в душ надо. Я не успела еще... — в ее голосе прозвучала виноватая нотка, будто она извинялась за то, что прерывает этот момент, будто душ был помехой, а не необходимостью. Маша медленно, очень медленно улыбнулась. В ее глазах загорелся тот самый лукавый огонек, который Лаура уже знала и так любила. — У меня есть идея... — протянула Маша, и ее пальцы начали выписывать ленивые узоры на спине Лауры. — У вас же починили тренерский душ? Лаура моргнула. Ее брови поползли вверх. — Да... — ответила она осторожно, будто не веря в то, что подразумевала Маша. — И? Ты хочешь... со мной? Вместо ответа младшая спрыгнула со стола. Голая, без тени смущения, она взяла Лауру за руку и повела ее через тренерскую к маленькой двери в углу, за которой скрывалась душевая. Ее шаги были легкими, уверенными, и Лаура, глядя на эту золотоволосую, обнаженную девушку, которая вела ее за собой, чувствовала, как сердце ее разрывается от нежности и желания.       Душевая была маленькой, кафельной, пахло хлоркой и старым мылом. Но сейчас, в полумраке, при свете единственной лампы, она казалась храмом. Маша закрыла дверь, щелкнув замком, и повернулась к Лауре. Ее руки — нежные, но настойчивые — скользнули по плечам старшей, стягивая с нее остатки одежды, которых и так почти не осталось. Кружевной бюстгальтер упал на пол, следом — тонкие тканевые шорты. Лаура стояла перед ней — обнаженная, вся, без остатка, — и Маша смотрела на нее так, будто видела впервые. Она включила воду. Проверила температуру ладонью, подождала, пока польется теплая, почти горячая, и, взяв Лауру за руку, завела ее под струи. Вода обрушилась на них, мгновенно промочив волосы, оставляя блестящие дорожки на коже. Капли стекали по плечам тренера, по ее груди, по животу, теряясь в темном треугольнике внизу. Блондинка смотрела на это завороженно — ее фантазия, ее картинка из сна, воплотилась в реальность, и реальность была в сотню раз лучше. Вода делала кожу Лауры сияющей, волосы — темными, тяжелыми, а губы — влажными и манящими.       Им не нужны были слова. Слова были лишними там, где тела говорили громче. Маша прижала Лауру к прохладной кафельной стене. Плитка холодила спину старшей, но белокурая тут же накрыла ее своим телом, согревая, прижимаясь вплотную. Ее губы нашли губы Лауры — жадно, голодно, словно они не целовались целую вечность. Вода заливала им лица, мешала дышать, но они не замечали. Их языки сплетались, губы кусали друг друга, руки блуждали по мокрым телам — по спинам, по бедрам, по ягодицам, сжимая, гладя, исследуя. Маша вжимала Лауру в стену, чувствуя, как та поддается, как ее ноги слегка подкашиваются от напора. Это было упоительно — чувствовать эту сильную, несгибаемую женщину такой податливой, такой своей. И в какой-то момент, когда поцелуй стал почти невыносимым, белокурая развернула Лауру лицом к стене. Ее ладони легли на бедра старшей, раздвигая их чуть шире. — Ты моя, — прошептала она прямо в ухо брюнетки, и в этом шепоте было столько собственничества, столько власти, что у Лауры по спине побежали мурашки. — И только моя. Поняла? Голос Маши был низким, рычащим, совсем не похожим на ту нежную девушку, которая минуту назад смотрела на нее с восхищением. Лаура была удивлена — приятно удивлена, — и где-то глубоко внутри нее вспыхнуло что-то темное, первобытное. Желание подчиниться. Отдаться. Позволить.       Она послушалась. Без слов, без возражений. Просто уперлась ладонями в мокрый кафель, прогнулась в спине, подставляясь. Маша опустилась на корточки. Вода стекала по ее спине, по волосам, но она не замечала ничего, кроме того, что было перед ней. Горячая, влажная, пульсирующая плоть Лауры, готовая, требующая. Она не стала медлить. Не стала играть, дразнить, растягивать удовольствие. Сейчас ей нужно было другое — доказать, заявить, взять. Ее язык вонзился в лоно Лауры без прелюдий, жадно, глубоко, и Лаура вскрикнула — от неожиданности, от остроты ощущений, от того, как Маша вбирала ее в себя, будто умирала от жажды. — Я… — выдохнула Лаура, запрокидывая голову и вцепливаясь пальцами в кафель, — я твоя… только твоя…       Она не стеснялась стонов. Вода заглушала их, смешивая с шумом падающих капель, превращая в единый, белый шум, под которым можно было кричать, не боясь быть услышанной. Лаура стонала — тихо, сдавленно, но от этого еще более эротично. Белокурая работала языком — то круговыми движениями, то быстрыми, точечными касаниями, то глубокими, проникающими, от которых у Лауры подкашивались колени. Она чувствовала, как старшая дрожит, как ее бедра сжимаются, как нарастает напряжение, как пульсирует под языком каждая жилка.       Когда Лаура была уже на грани — когда ее дыхание превратилось в сплошной, прерывистый стон, а пальцы оставляли белые следы на кафеле, — Маша поднялась. Быстро, плавно, не давая Лауре опомниться. Ее пальцы — два, сразу — погрузились в горячее, сжатое лоно, и Лаура прогнулась в спине еще больше, почти выгибаясь дугой, прижимаясь грудью к холодной стене. — Ах… Маша… — простонала она, чувствуя, как пальцы наполняют ее, растягивают, двигаются внутри в такт ее собственным бедрам, которые сами начали двигаться навстречу. Чувство наполнения придавало еще больше желания. Лаура уже не контролировала себя. Она толкалась навстречу пальцам Маши, впуская их глубже, и каждый толчок отдавался внизу живота сладкой, тянущей судорогой. Маша не сбавляла темпа. Ее пальцы двигались быстро, ритмично, попадая в нужную точку с каждым разом. Другая ее рука легла на бедро Лауры, удерживая ее, не давая упасть. Вода заливала им глаза, но они не замечали. Существовал только этот миг — влажный, горячий, неистовый. — Я… я не могу больше… — простонала старшая, и голос ее сорвался. — Я скоро… — Кончи для меня, — прошептала Мария, наклоняясь к ее уху и притягивая шатенку за волосы — резко, властно, заставляя запрокинуть голову еще больше. — Кончи, Лаура. Я хочу это чувствовать.       Это прикосновение — рука в волосах, шепот в ухо, приказ, от которого низ живота сводило, — стало последней каплей. Лаура кончила с криком. Не с тихим стоном, не со вздохом — с настоящим, глухим, вырвавшимся из самого нутра криком, который вода заглушила, но Маша услышала. Она чувствовала, как пульсируют мышцы Лауры вокруг ее пальцев, как дрожит ее тело, как она обмякает, прижимаясь к стене, обессиленная, счастливая, разбитая. Белокурая медленно вынула пальцы, нежно поцеловала девушку в плечо и прижалась к ней со спины, обнимая, удерживая, не давая сползти на мокрый пол. — Я твоя, — прошептала Лаура, едва шевеля губами. — И только твоя. — Знаю, — тихо ответила Маша, улыбаясь в ее мокрые волосы. — А теперь давай мыть голову. А то у нас еще встреча с бобушкой, если ты забыла. Лаура слабо рассмеялась — тихим, счастливым, обессиленным смехом. Она развернулась в руках Маши, обвила ее шею руками и посмотрела в эти карие глаза, такие ясные, такие родные. — Ты меня убьешь когда-нибудь, Третьякова, — сказала она, но в голосе ее не было жалобы — только любовь. — Только если ты сама попросишь, Лаура Альбертовна, — парировала Маша, чмокнула ее в нос и потянулась за шампунем. Вода все так же шумела, смывая с них пот, страсть и секунды безумия, оставляя только нежность. И это новое, хрупкое, только что рожденное чувство, которое не нужно было прятать — хотя бы здесь, под шум воды, в этой маленькой кафельной комнате, где они были только вдвоем.       В 18.45 они стояли у подъезда Третьяковой. Вечерний город уже зажигал окна, и желтые квадраты света падали на асфальт, разбиваясь на мелкие, теплые осколки. Лаура заглушила двигатель, и тишина в салоне стала почти оглушающей после шума улицы. Она повернулась к Маше — но не смотрела на нее, нет. Ее взгляд ушел куда-то в сторону, в темноту за окном, и пальцы, все еще лежавшие на руле, нервно постукивали по коже. — Что-то я волнуюсь, — произнесла Лаура, и голос ее звучал тише, чем обычно, с какой-то непривычной, детской неуверенностью. Маша замерла. Она никогда не видела Лауру такой. Совсем никогда. На льду — железная леди, стальная, несгибаемая. В тренерской — собранная, властная, знающая, что делает. Даже в минуты откровенности, даже когда они оставались вдвоем, в Лауре всегда чувствовался стержень, внутренний каркас, который не позволял ей рассыпаться. А сейчас... сейчас перед ней сидел другой человек. Растерянный. Почти испуганный. И от этого зрелища у Маши сжалось сердце. Она осторожно положила руку на бедро Лауры, чувствуя, как под джинсовой тканью напряжены мышцы. Тепло ладони, кажется, передалось старшей — та чуть расслабилась, выдохнула. — Тебе нечего бояться, — мягко сказала Маша, и в голосе ее звучала такая уверенность, что Лаура наконец повернулась к ней. — Бабушка уже заочно тебя любит. Я в свое время ей все уши про тебя прожужжала. Она хихикнула, пытаясь разрядить обстановку, и на лице Лауры мелькнула тень улыбки — робкая, но все же. — Стой... — Лаура нахмурилась, и в ее глазах появилась тревога. — Ты хочешь сказать, что ты ей всё рассказываешь? И даже... то? Она не договорила, но Маша поняла. О той ночи. О них. О том, что происходило за закрытыми дверями. Белокурая отрицательно покачала головой, перебивая ее жестом. — Нет, о том, что мы... эм... я не говорила, — произнесла она, и в ее голосе послышалось легкое смущение. Шатенка выдохнула с таким облегчением, будто только что избежала столкновения с шайбой на полной скорости. Маша усмехнулась, наблюдая за сменой эмоций на лице старшей. Кто бы мог подумать, что эта несгибаемая женщина боится бабушкиных расспросов? — Пойдем, — сказала Маша, сжимая ее руку. — Чем дольше мы стоим, тем страшнее.       Квартира пахла домашним — пирогами, укропом, старым деревом и еще чем-то неуловимым, что Маша всегда называла «запахом детства». Они переступили порог, и Лаура, сняв обувь, замерла на секунду, оглядываясь. Прихожая была маленькой, уютной, с ковриком в цветочек и вешалкой, на которой висели бабушкина шаль и отцовская кепка. Из кухни уже доносился звон посуды и приглушенные голоса. — Ой, Лаурочка! Добро пожаловать! — Валентина Петровна выплыла из кухни, вытирая руки о фартук, и, не дожидаясь ответа, обняла гостью. Крепко, по-родственному, прижимая к себе, как будто знала всю жизнь. Лаура замерла на секунду, не ожидая такого тепла. А потом — выдохнула. Прямо в плечо бабушке. Шумно, облегченно, будто с нее сняли тяжелый груз, который она тащила весь вечер. Напряжение, сковавшее плечи, спало. Она даже чуть сгорбилась, позволяя себе быть слабее, уязвимее. — Здравствуйте, Валентина Петровна, — ответила Лаура, когда бабушка отстранилась, и голос ее звучал уже теплее.       Из комнаты вышел отец Маши — высокий, седеющий мужчина с тяжелым взглядом, в котором, однако, не было прежней жесткости. Он кивнул Лауре, сдержанно, но без неприязни. — Лаура Альбертовна, — произнес он, и в его голосе не было ни вызова, ни недопонимания. Скорее — усталое принятие. Как у человека, который уже все обдумал, пережил и решил не мешать дочери. — Проходите. — Спасибо, — тихо ответила Лаура, и их взгляды встретились на секунду. В глазах отца мелькнуло что-то — может быть, уважение, может быть, надежда. Сложно было разобрать. — Так, мойте руки и за стол! — скомандовала бабушка, упорхнув обратно на кухню, и Маша, схватив Лауру за руку, потянула ее в ванную. Дверь за ними закрылась, и старшая наконец позволила себе выдохнуть. Громко, со свистом, прислонившись спиной к прохладной стене. Ванная была маленькой, тесной, пахло мылом и старой сантехникой, но здесь, в этом крошечном убежище, она чувствовала себя в безопасности. — Да расслабься ты уже, — прошептала Маша, подходя вплотную. — Всё хорошо. Бабушка тебя обожает. Отец не против. Чего ты боишься? Она прижалась к старшей, обвила руками ее талию и поцеловала — мягко, успокаивающе, в уголок губ. — Маш, а если зайдут... — начала было Лаура, но Маша не дала ей договорить, заткнув ее новым поцелуем. Более настойчивым, требовательным. — Где же та Лаура, — прошептала Маша, отрываясь от ее губ, — которая буквально полчаса назад трахала меня на своем столе? Она покраснела. В самом деле покраснела — ярко, до самых ушей, и младшая, наблюдавшая за этим преображением, не сдержала улыбки. — Ой, засмущалась... — протянула она, погладив большим пальцем скулу Лауры. — Прекрати, — голос шатенки стал низким, предупреждающим, хотя в глазах плясали чертики, — а то я с тобой такое сделаю, что ты неделю ходить не сможешь. Маша прикусила губу, чтобы не рассмеяться, и, чмокнув Лауру в щеку, открыла дверь. — Идем, а то бабушка заждалась.             Вечер проходил на удивление спокойно. Кухня была маленькой, но уютной — с вышитыми занавесками, геранью на подоконнике и большим круглым столом, на котором едва хватало места для всех тарелок. Бабушка суетилась, подкладывая Лауре то котлету, то салат, то еще кусочек пирога. — А вы, Лаурочка, расскажите о себе, — щебетала Валентина Петровна, подперев щеку рукой. — Маша столько о вас говорила, а мы вот ни сном ни духом. Лаура отложила вилку, собираясь с мыслями. Она рассказала о своем прошлом — о том, как начинала играть в хоккей в пять лет, как гоняла мальчишек на дворовой коробке, как попала в юниорскую сборную, а потом и во взрослую. О победах, о травмах, о том, как однажды неудачное столкновение на льду поставило крест на ее игровой карьере. — Пришлось перейти в тренерство, — закончила она, и в голосе ее не было горечи, только принятие. — Сначала не хотела, а потом поняла — это мое. Учить, воспитывать, видеть, как девочки растут на глазах. Это другое счастье. Отец Маши, до этого молча ковырявшийся в тарелке, поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — Сложная работа, — сказал он коротко. — И благодарная, наверное. — Да, — кивнула Лаура. — Когда видишь результат — да. Валентина Петровна слушала, раскрыв рот, и в ее глазах стояли слезы — то ли от умиления, то ли от гордости за внучку, которая выбрала такого тренера. — А вы, Лаурочка, не хотите своих детей? — вдруг спросила она, и Маша поперхнулась чаем. — Ба! — воскликнула она, но бабушка только отмахнулась. — Что? Интересно же. Лаура улыбнулась — мягко, чуть смущенно. — Я никогда не задумывалась, если честно. Вся жизнь была спорт. А теперь... — она бросила быстрый взгляд на Машу, — теперь, наверное, рано об этом говорить. Маша почувствовала, как к щекам приливает жар. Она опустила глаза в тарелку, но краем глаза видела, как отец, до этого хмурый, чуть заметно улыбнулся.       В какой-то момент, когда разговор перешел на более мирные темы — о погоде, о ценах на гречку, о том, как соседка сверху опять залила ванную, — Лаура окончательно расслабилась. Ее плечи опустились, лицо разгладилось, и она, сама того не замечая, положила руку на бедро Маши — просто так, машинально, будто это было самое естественное движение в мире. Она, которая в этот момент пила чай, поперхнулась. Горячая жидкость пошла не в то горло, и она закашлялась, давясь, с глазами на мокром месте. — Машуль, ты чего? — Лаура убрала руку, хлопая ее по спине. — Все хорошо? — Кхм... да, — прохрипела Маша, вытирая слезящиеся глаза. — Подавилась просто. — Я всегда тебе говорю, — наставительно произнесла бабушка, — кушай медленно. А то ты вечно спешишь, как на пожар. Блондинка бросила на тренера быстрый взгляд — тот самый, который говорил: «Это ты виновата». Лаура в ответ лишь приподняла бровь, но в уголках ее губ пряталась улыбка. — Валентина Петровна, — сказала Лаура, поворачиваясь к бабушке, — очень вкусно всё. Но я уже очень наелась. Маша как-то передавала ваши пирожки... это лучшие пирожки, которые я ела в своей жизни! Бабушка засмущалась. В самом деле засмущалась — зарделась, как девочка, и замахала руками. — Ой, да что вы, Лаурочка, какие уж там пирожки... — но по ее лицу было видно, как ей приятно. — Значит, положу вам с собой. А то вон какая худенькая — ветром сдует. Надо вас откармливать! — Ба, она в зале тонну железа поднимает, — вставила Маша, но бабушка только рукой махнула. — Железо железом, а домашняя еда — другое.       Остаток вечера прошел удивительно мило. После ужина они перешли в гостиную, и Валентина Петровна, усадив Лауру на диван, извлекла из серванта тяжелый, потрепанный альбом. — А теперь, Лаурочка, смотрите, — сказала она с лукавой улыбкой, открывая первую страницу. Маша застонала. — Ба, только не это... — А вот и это! — отрезала бабушка. — Пусть гостья посмотрит, какая наша Машенька была. На первой фотографии — крошечный сверток с огромными карими глазами и беззубой улыбкой. Лаура ахнула. — О боже... это ты? — Нет, это инопланетянин, — буркнула Маша, пытаясь выхватить альбом, но бабушка ловко отбила атаку. — Вот тут ей три месяца, — прокомментировала Валентина Петровна. — А тут год — видите, уже с клюшкой? Мы тогда еще не знали, что это серьезно, думали, игрушка... Шатенка переворачивала страницы, и в ее глазах разгорался мягкий, теплый свет. Вот Маша в пять лет — в огромных коньках, с клюшкой выше роста, серьезная, как маленький командир. Вот в десять — с кубком, с растрепанными волосами и сияющей улыбкой. Вот в тринадцать — на фоне ледового дворца, с подружками по команде. — А здесь ей пятнадцать, — бабушка ткнула пальцем в фотографию, где Маша стояла на пьедестале, с золотой медалью на шее. — Это был чемпионат области. Она тогда так плакала от счастья, что я испугалась. Лаура подняла взгляд на Машу. Та сидела, залитая краской, уткнувшись в подлокотник дивана, но в уголках ее губ пряталась улыбка — смущенная, но счастливая. — Ты была очаровательной, — тихо сказала Лаура, и в ее голосе было столько нежности, что Маша почувствовала, как по спине бегут мурашки. — Была, — буркнула она. — А теперь? — А теперь — еще лучше, — ответила Лаура, и этот ответ, сказанный при бабушке, при отце, при всех, был громче любого признания наедине. Валентина Петровна хитро прищурилась и, захлопнув альбом, поднялась. — Ну, я, пожалуй, пойду спать. Старым костям отдых нужен. А вы еще посидите, если хотите. Отец, до этого сидевший в кресле с газетой, тоже поднялся. — Я тоже, пожалуй. — Он задержался на секунду, глядя на Лауру. — Лаура Альбертовна... спасибо вам. За то, что вы для нее сделали. И за то, что... — он запнулся, подбирая слова, — что она счастлива. Он кивнул и вышел.       На кухне, в полумраке, освещенные только тусклой лампой над столом, они остались вдвоем. Маша обвила руками шею Лауры и прижалась к ней, уткнувшись носом в ее плечо. — Ну как? — спросила она шепотом. — Не так страшно, как казалось? Лаура обняла ее в ответ, крепко, уткнувшись лицом в золотистые волосы. — Нет, — ответила она тихо. — Не страшно. Совсем. Она поцеловала Машу в макушку и прошептала то, что хотела сказать весь вечер, но не решалась: — Спасибо, что привела меня сюда. В твой дом. В твою жизнь. Маша подняла голову и посмотрела на нее — на эту женщину, которая полгода назад была просто тренером, ледяной королевой, неприступной и далекой. А теперь сидела на ее кухне, обнимала ее и говорила такие слова, от которых хотелось плакать. — Ты теперь всегда здесь, — ответила Маша. — Дома.