Ледяные сердца

      Когда Маша вышла на улицу, , всё ещё тяжело дыша после игры и злости, которая кипела внутри неё последние полчаса, она вспомнила, что забыла в раздевалке телефон. Зайдя в ледовый, повернувшись к раздевалке, Лаура перехватила её за локоть. Пальцы сжались не сильно — скорее умоляюще, чем требовательно, — но Маша отреагировала так, будто её ударили током.       Она резко вырвала руку, разворачиваясь к старшей. В её глазах полыхнуло такое пламя, что Лаура на мгновение отшатнулась. Злость, боль, ревность — всё смешалось в этом взгляде в один ядовитый коктейль. — Что тебе? — процедила девушка сквозь зубы, и голос её был низким, почти шипящим. — Маш, ты чего убежала? — Лаура сделала шаг вперёд, протягивая руку, но не касаясь. — Что случилось? Брови её были сдвинуты, в глазах — неподдельная тревога. Она действительно не понимала. Не могла понять, потому что для неё всё было иначе. — Что случилось?! — Маша повысила голос, и в тишине коридора он прозвучал как выстрел. — Серьёзно?! Она сделала шаг навстречу, сокращая расстояние, и теперь они стояли почти вплотную — две девушки, между которыми только что пробежала невидимая, но осязаемая чёрная кошка. — Ты стоишь и мило беседуешь с Дашей! — продолжала та, и каждое слово было пропитано горечью. — Так она ещё и имеет тебе хоть какое-то право прикасаться к тебе! Я видела, как зона положила руку тебе на плечо! И ты даже не отодвинулась! И ты действительно хочешь знать, что не так?!       Голос её сорвался на последних словах, и тренер увидела, как на глазах у белокурой блестят непролитые слёзы. Маша дрожала — от злости, от обиды, от беспомощности, которую чувствовала в этот момент. Она разжигалась, как спичка, и остановить этот пожар уже было невозможно.       Шатенка выдохнула. Долго, шумно, проводя рукой по лицу. Она понимала, как это выглядело со стороны. Понимала, что младшая могла увидеть в той короткой, ни к чему не обязывающей беседе то, чего там не было. Но она также знала — эта беседа не несла за собой ровным счётом ничего. Даша была просто их бывшим тренером, с которой они пересеклись в коридоре. Пара фраз, легкое прикосновение — ничего больше. — Маш, послушай, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. — Это всё не то, о чём ты подумала. Я думала, тебе достаточно моих слов о чувствах к тебе. Я думала, ты мне веришь. — О каких чувствах ты говоришь? — Маша усмехнулась, и в этой усмешке было столько боли, что Лаура поёжилась. — Ты только что стояла и флиртовала с Дашей! Я видела, как ты улыбалась ей! Как смотрела! Очнись, Лукина! — Прекрати орать на меня! — не выдержала Лаура, и её голос тоже повысился. — Что за детская ревность? Я уже сказала — ничего не было! — Так я ребёнок... — разочарованно, почти шёпотом произнесла белокурая, и в этом коротком слове было столько горечи, что Лаура почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. — Ребёнок, да? Который не понимает, что происходит? Который везде видит то, чего нет? — Маш, я не это имела в виду... — Знаешь что? — Маша подняла голову, и в её глазах, влажных от слёз, горела решимость. — Иди ты нахуй.       Она развернулась и ушла. Быстро, не оглядываясь, чеканя шаги по кафельному полу. Её прямая спина, её распущенные влажные волосы, её руки, сжатые в кулаки — всё в ней кричало о боли, которую невозможно было спрятать. Лаура стояла и смотрела ей вслед.       Не могла пошевелиться. Не могла дышать. Не могла даже моргнуть, чтобы смахнуть предательскую слезу, которая повисла на ресницах.       Впервые любимый человек послал её. Не просто наговорил в сердцах — именно послал. И это было не «отстань», не «мне нужно время» — это было окончательное, бесповоротное «иди ты нахуй», после которого мосты горят, а пепел развеивается по ветру.       Она боялась этого момента. Всегда боялась. Что однажды её эмоции, её вспыльчивость, её неумение вовремя остановиться приведут к этому. Но сейчас она была уверена: в этой ситуации не права Маша. Вспылила. Наговорила лишнего. Не дала и шанса объясниться.       Лаура прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Коридор был пуст. Только далёкие голоса из раздевалки, только гул вентиляции, только её собственное сердце, колотившееся где-то в горле. «Что же ты делаешь, Маша? — подумала она, кусая губу, чтобы не разреветься. — Я же тебя люблю. Я же сказала. Чего тебе ещё надо?»       Но ответа не было. Только тишина, только пустота, только ледяной пол под ногами и чувство, что мир только что дал трещину. Она постояла ещё минуту, надеясь, что девушка вернётся, что одумается, что дверь в раздевалку снова откроется и она увидит знакомое лицо. Но дверь молчала. Лукина выпрямилась, одёрнула куртку — машинально, неосознанно — и медленно пошла к тренерской. Внутри всё дрожало, но внешне она была спокойна. Как сталь. Как лёд. Как женщина, которая привыкла проигрывать, но никогда не показывать этого.       Она зашла в тренерскую, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и дала волю слезам. Только здесь, только в одиночестве, только когда никто не видит.       Чёртова ревность. Чёртова Даша. Чёртова любовь, которая делает такими уязвимыми.       Она не знала, что делать дальше. Не знала, как подойти к Маше после такого. Не знала, захочет ли та вообще её слушать. Но одно она знала точно: сдаваться она не собиралась. Потому что Третьякова стоила того, чтобы бороться. Даже если для этого придётся наступить на горло собственной гордости.       Она вытерла слёзы, достала телефон и набрала сообщение. Короткое. Одно предложение. Которое могло всё разрушить или всё спасти. «Приходи, когда успокоишься. Я буду ждать. Столько, сколько нужно». Потом она отложила телефон, села за стол и уставилась в одну точку. Ожидание начиналось.       Увидев смс, Маша смахнула его. Пальцы дрогнули, экран погас. Она даже не прочитала текст до конца — хватило первых слов: «Приходи, когда успокоишься...». И что-то внутри оборвалось. Сейчас она не была готова. Не могла. Не хотела. Мириться? Смотреть в глаза после того, что наговорила? После того, как послала любимого человека куда подальше? Как это вообще возможно — взять и забыть, взять и простить, взять и сделать вид, что ничего не случилось?       Внутри всё кипело, бурлило, разрывалось на части. Гнев, обида, ревность — и под всем этим, как раскалённый уголь под слоем пепла, тлело огромное, всепоглощающее чувство вины. «Иди ты нахуй». Она сказала это. Лауре. Той, кто никогда не желала ей зла. Той, кто любил её. Той, кто ждал.       Как она могла? Слезы душили, но не выливались наружу. Они застревали где-то в горле, в груди, в каждом вздохе, делая его болезненным и коротким. Маша сжимала кулаки, кусала губы, пытаясь не зарыдать в голос. Бабушка звонила. Она не ответила. Не была готова объяснять, почему её сердце разбито, хотя она сама разбила его своими руками.       Телефон зажужжал снова. Бабушка. Девушка посмотрела на экран сквозь пелену непролитых слез, но не подняла трубку. Голос сейчас выдал бы всё — дрожь, слёзы, эту душащую агонию. Она не могла говорить. Не могла притворяться, что всё хорошо. Поэтому коротко, сухо, почти бездушно набрала: «У Мари. Буду поздно. Не жди».       Ложь. Очередная ложь. Но бабушке будет спокойнее. Вечерний город, ещё не ночь, но уже не день — тот странный час, когда люди прячутся по домам, а на улицах остаются только потерянные души вроде неё.       Блондинка шла. Не знала куда, не знала зачем. Просто ставила одну ногу перед другой, стараясь не думать. Не думать о том, как Лаура смотрела на неё в коридоре — растерянно, обиженно, с той болью, которую Маша сама туда вложила. Не думать о том, как её собственные слова — иди ты нахуй — всё ещё висели в воздухе, отравляя пространство. Не думать о том, что она, возможно, только что разрушила всё, ради чего они обе так долго шли.       Она блуждала по городу больше часа. Набережная, пустынный парк, мост через реку, где они когда-то стояли и смотрели на отражения огней в тёмной воде. Тогда было тепло, легко, и будущее казалось бесконечным. А теперь каждый шаг отдавался тяжестью в груди.       Только спустя час, когда ветер начал пронизывать до костей, а ноги гудеть от усталости, Маша остановилась. Прислонилась к холодному парапету, посмотрела на тёмную воду и вдруг осознала — всем существом, каждой клеточкой — что она натворила.             Она послала её.       Лауру.             Ту, ради которой она готова была на всё. Ту, кого боялась потерять больше всего на свете. Ту, кто стала её смыслом, её опорой, её домом.       Как она могла?       Слёзы наконец прорвались. Горькие, обжигающие, бесконечные. Маша закрыла лицо руками, плечи её тряслись, и в тишине набережной, под шум реки и редкие шаги случайных прохожих, она плакала — навзрыд, не стесняясь, выпуская наружу всю ту боль, которую копила внутри. Но слёзы не приносили облегчения. Только пустоту.       А Лаура ждала. Она сидела в тренерской, уставившись на экран телефона, который лежал на столе перед ней. Тихо, бесшумно, не мигая. Свет от лампы выхватывал из темноты её осунувшееся лицо, бледное, с синевой под глазами, и длинные пальцы, сцепленные в замок.       Сколько прошло времени? Час? Два? Четыре? Она потеряла счёт. Она смотрела на экран, где высвечивалось отправленное сообщение — без ответа, без прочтения. Две галочки не загорались. И это было самым страшным. Не потому что Маша не видела — а потому что Лаура знала: она видит. Игнорирует. Молчит.             Неужели это конец? Мысль проникла в голову холодной змеёй, свернулась где-то в груди, сжимая сердце ледяными кольцами. Лаура не знала, что делать. Не знала, как поступить. Позвонить? Приехать? Написать снова? Или оставить в покое, дать время, надеяться, что Маша одумается и придёт сама?       Она выбрала последнее. Потому что боялась услышать в ответ равнодушие. Или, что ещё хуже, окончательное «всё кончено».       Тишина в тренерской стала невыносимой. Гул вентиляции, тиканье часов на стене, её собственное дыхание — единственные звуки, нарушавшие эту давящую, гнетущую пустоту. Лаура смотрела на дверь, ожидая, что вот-вот она откроется, и на пороге появится Маша — заплаканная, виноватая, но живая. Но дверь молчала. Вечер сменился ночью. Ночь стала глубокой, чёрной, беспросветной.       Телефон не пиликнул.       Маша так и не прочитала сообщение. Или прочитала и не ответила — шатенка уже не была уверена. Ей казалось, что время остановилось, превратилось в вязкую, тягучую субстанцию, которая душит, не даёт дышать, не даёт думать ни о чём, кроме этого ожидания.       Она не заметила, как уснула. Сидя за столом, положив голову на сложенные руки, лицом к двери — так, чтобы увидеть её, если она откроется. Последняя мысль, промелькнувшая в сознании, была горькой: «Я буду ждать. Столько, сколько нужно». Она ждала.       Маша так и не смогла пересилить себя. Она подошла к дому Лауры — интуитивно, на автомате, пока блуждала по городу. Остановилась под фонарём, подняла голову на окна. Свет не горел. Значит, её там нет? А одет и есть,она не знала.       Но Маша не могла переступить порог. Не могла нажать на кнопку звонка. Не могла посмотреть в эти глаза после того, что сказала. Страх — липкий, парализующий — сковал её тело, не давая сделать шаг. Страх, что её не простят. Страх, что всё кончено. Страх, что она потеряла Лауру навсегда.       Она постояла ещё минуту. Потом развернулась и ушла. Обратный путь был пустым и долгим. Она вернулась домой уже далеко за полночь, разулась у порога, на цыпочках прошла в свою комнату, стараясь не разбудить бабушку. Упала на кровать, не раздеваясь, свернулась в комок и уставилась в потолок. Сна не было. Только пустота. Только голос внутри, который повторял снова и снова: «Иди ты нахуй. Иди ты нахуй. Иди ты нахуй». Слова, которые нельзя вернуть. Которые останутся с ними навсегда.       Она взяла телефон. Сообщение старшей всё ещё висело на экране — непрочитанное, ожидающее ответа. Маша посмотрела на него, смахнула не в силах читать, потом открыла снова, прочла до конца: «Приходи, когда успокоишься. Я буду ждать. Столько, сколько нужно».       Пальцы дрожали. Она хотела ответить — хотя бы коротко, хотя бы «прости», хотя бы «я не хотела». Но что-то останавливало. Гордость? Глупость? Страх, что ответ будет не тот, который она хочет услышать? Она отложила телефон, закрыла глаза, и ночь поглотила её — тёмная, беззвёздная, бесконечная.       А Лаура так и уснула за рабочим столом — неудобно, в полусогнутом положении, с телефоном в руке. Ей снилась младшая — она стояла на льду, улыбалась, протягивала руку. Но когда Лаура попыталась дотронуться до неё, Маша исчезла, превратилась в туман, в лёд, в холодную пустоту.       Она проснулась от того, что замёрзла. Шея затекла, спина ныла, голова была тяжёлой. В тренерской было темно и тихо. Телефон — молчал. Лаура посмотрела на экран. Сообщение — до сих пор без ответа. Маша так и не пришла. Она вздохнула, потерла лицо руками и поднялась.       Новый день начинался. Тренировка через два часа. Нужно было готовиться, приводить себя в порядок, делать вид, что она не разбита. Делать вид, что у неё не болит сердце. Делать вид, что Маша для неё — просто капитан команды, просто игрок, просто одна из многих.       Но врать себе Лаура не умела. И эта ложь, которую ей предстояло носить перед миром, была тяжелее любой ноши, которую она когда-либо поднимала. Она встала, подошла к окну, посмотрела на рассветное небо — серое, мрачное, без проблеска солнца. Внутри было так же. Пусто. Холодно. Безнадёжно. «Я буду ждать, — повторила она про себя, как молитву. — Столько, сколько нужно».       Но сколько нужно, чтобы зажила рана, нанесённая собственными словами? Она не знала. Может быть, никогда. В то время как в коридорах ледового дворца разыгрывалась своя, полная напряжения драма, в уютной, но такой хрупкой квартире Поляковой царила совсем иная атмосфера — тяжёлая, как свинцовое одеяло, и вязкая, как зимний туман. Мари ходила из угла в угол, не в силах найти покой. Её шаги гулко отдавались в тишине комнаты, пальцы нервно теребили край футболки, глаза блестели от непролитых слёз. Татьяна сидела на краю дивана, положив ногу на ногу, и старалась сохранять спокойствие — ради них обеих. Но внутри у неё всё дрожало. — Мари, успокойся, — голос Поляковой звучал мягко, но твёрдо. — Мы обязательно что-нибудь придумаем. Обязательно. — Я не могу быть спокойной! — Буше резко развернулась, и в её голосе прорвалось то, что она пыталась сдерживать весь день. — Очнись, Тань! Моя мать отказалась от меня! Выбросила, как котёнка, на улицу! Даже не посмотрела вслед. Татьяна поднялась, сделала шаг к ней, но Мари отступила — не отстраняясь, а будто пытаясь собраться с мыслями. — А может, — осторожно начала Полякова, — это шаг к тому, что ты теперь самостоятельная? Что пора двигаться дальше, строить свою жизнь? — Я не была готова к таким резким переменам! — воскликнула Буше, и голос её дрогнул. — Понимаешь? Это моя мама… единственная мать, которая у меня есть. У меня никого нет, кроме неё. А теперь и её нет. — Она отвернулась, провела рукой по лицу, пряча слёзы. — Я даже никак не состоявшаяся личность. Ни карьеры нормальной, ни жилья, ни денег. Жить с тобой? Да я сяду тебе на шею, и мы обе не готовы к этому. — С чего ты решила? — Татьяна шагнула ближе, накрыла её плечо ладонью. — Может, я готова быть с тобой всегда и везде? Мне плевать на твою мать, на косые взгляды, на то, что скажут другие. Я люблю тебя, Мари. И ты это знаешь. Мари замерла, глядя в стену. Слова Татьяны проникали сквозь броню отчаяния, но боль не уходила. — Мне приятно, — тихо сказала она, — правда. Но это всё так тяжело… Я не знаю, что делать. — Значит, так, — Полякова взяла её за руки, заставила посмотреть в глаза. — Пока ты будешь жить у меня. А дальше — будем действовать по ситуации. Я не прогоню тебя, не брошу. Но и решать за тебя не буду. Ты согласна? Буше молчала долгих десять секунд, а потом медленно кивнула. Слёзы, которые она сдерживала, наконец покатились по щекам, но это были уже не слёзы отчаяния — облегчения. Она шагнула в объятия Татьяны, уткнулась лицом в её плечо и выдохнула — тяжело, с хрипотцой. — Спасибо, — прошептала она в ткань. — Что ты есть у меня. — Всегда, — тихо ответила Полякова, гладя её по спине. — Теперь всегда. Они стояли так несколько минут — в тишине, нарушаемой лишь их дыханием и редкими всхлипами. А потом время сжалось, напомнив о себе. — Нам пора собираться, — нехотя сказала Татьяна, отстраняясь, но не выпуская рук Мари. — Тренировка через час. — Я не готова… — начала Буше, но осеклась, встретив взгляд любимой— твёрдый, спокойный, уверенный. — Ты всегда готова. Ты — хоккеистка. А хоккеисты не сдаются. Никогда. Мари шмыгнула носом, вытерла глаза тыльной стороной ладони и кивнула. — Тогда… тогда поехали. Они быстро переоделись, собрали сумки и вышли в серый утренний город.       Лёд блестел под ярким светом софитов, воздух звенел от скрежета коньков и резких выкриков. Тренировка шла своим чередом — в привычном, отлаженном ритме, который не сбивался даже после вчерашнего. Лаура, как всегда, была везде: успевала подсказать нападающим, поправить защитников, бросить короткую фразу вратарю. Её голос то и дело перекрывал гул арены, заставляя девочек включаться на полную. — Мари, бросай! — крикнула она, заметив, что Буше замешкалась у ворот. Та рванула, бросила — шайба скользнула мимо. Лаура покачала головой, но комментировать не стала. Её взгляд уже скользнул дальше — к центру площадки, где Третьякова вдруг застыла, пропустив пас. — Мария, встречай же! — голос Лауры прозвучал резче обычного. — Что происходит? Маша вздрогнула. Серьёзно? Она назвала её Марией? Вместо привычного, тёплого «Маша»? Это прозвучало отчуждённо, почти как от постороннего человека. И этот вопрос — «Что происходит?» — прозвучал не как тренерское замечание, а как личное: и не на льду, а где-то там, за его пределами.       Их взгляды встретились. Всего на мгновение — но в этом коротком касании уместилось столько невысказанной боли, непонимания и той самой ревности, которая поселилась между ними ещё вчера. Маша поджала губы и, ничего не ответив, поехала дальше. Руки сжали клюшку так, что побелели костяшки. Чувства переполняли обеих, но ни одна не решалась заговорить первой.       Тренировка закончилась. Девочки потянулись в раздевалку, кто-то задерживался, перебрасываясь короткими фразами. Третьякова , нарочно замешкавшись, собирала вещи медленнее обычного — и уловила момент, когда Полякова и Лукина вышли вместе. Они шли по коридору, не замечая никого вокруг. Разговаривали о чём-то своём — голоса звучали приглушённо, но в тишине пустого коридора каждое слово отдавалось эхом. — Ой, да я сейчас домой поеду, — услышала Маша голос Лауры . — Да?— Татьяна говорила спокойно, даже чуть насмешливо. — Ну тебе полезно. Не всегда же быть занятой дамой и тусить с девушкой. — Началось, — Шатенка закатила глаза, но в её голосе не было раздражения — скорее привычная, давняя лёгкость. Они свернули за угол, а Маша застыла на месте, как вкопанная. Сумка выпала из рук, мягко стукнувшись о пол. Внутри всё оборвалось.       «Тусить с девушкой» Полякова сказала это так буднично, так естественно, будто речь шла о чём-то обыденном. Но ведь Лукина говорила ей, что ни с кем и никогда. Говорила, когда они были вдвоём, когда лежали в темноте и шептали друг другу самые важные слова. «Только ты. Только с тобой».       Неужели после их ссоры она теперь проводит время с кем-то другим? Неужели та самая «девушка», с которой тусит Лаура, и есть та, с кем Лукина забывается после их разрыва? Маша почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Глаза защипало, но она заставила себя сдержаться. Не здесь. Не сейчас. Она нагнулась, подняла сумку, глубоко вздохнула и пошла в раздевалку.       Спина была прямой, шаги — твёрдыми, но внутри всё дрожало. Потому что если это правда — если Лаура действительно променяла её на кого-то — то весь их мир, выстроенный с таким трудом, рухнет в одно мгновение. И собрать его заново будет уже невозможно.       Шатенка спокойно вышла из ледового дворца, наслаждаясь вечерней прохладой после душной тренировки. Воздух был свежим, небо над головой — чистым, и на душе, несмотря на вчерашнюю ссору с Машей, было почти спокойно. Она уже собиралась свернуть к парковке, как ей под руку попался Михаил, вынырнувший из-за угла словно из ниоткуда. — Привет, торопишься? — спросил он, улыбаясь той самой хитрой улыбкой, которую Лаура знала уже много лет. — Да не особо, а что? — она прищурилась, пытаясь понять, что он задумал. — Как насчёт того, чтобы пообедать со мной? — Мне бы переодеться и по делам нужно сходить, — ответила она, уже заранее подозревая подвох. — Ну хорошо, я адрес скину смской, — легко согласился он и, обменявшись ещё парой фраз, они разошлись в разные стороны. Лукина, сделав все свои дела и переодевшись в более подходящий для кафе наряд, приехала по указанному адресу. Новое кафе оказался уютным, с приглушённым светом и тихой музыкой. Зайдя внутрь, она сразу увидела Михаила — и девушку, сидевшую напротив него. Молодую, симпатичную, с открытой улыбкой и живыми глазами. — Ну я надеюсь, тебе у нас понравится, — говорил он девушке, пока Лаура приближалась. — Уже понравилось, — ответила та, и в голосе её звучало искреннее тепло. — Здравствуйте, — Лаура сняла кожанку, повесила её на спинку стула и села, стараясь не выглядеть слишком заинтригованной. — О, наконец-то! — Михаил просиял. — Познакомься, моя племянница, Надюша. — Очень приятно, — шатенка кивнула девушке. — Лаура. — Я надеюсь, ты не за рулём? — Михаил подмигнул ей. — За рулём. — Ну оставишь машину здесь, я тут коньячку заказал. У нас сегодня праздник. Шатенка сидела в смешанных чувствах, не до конца понимая, что происходит. — Какой же? — спросила она, приподняв бровь. — Мне новую категорию дали, — сказала Надежда, и в её глазах мелькнула лукавая искра. — Вы водитель? — шатенка с удивлением посмотрела на неё, и все за столом дружно рассмеялись. — Ага, дальнобойщик, — поддел Михаил, и Лаура почувствовала, что её разыгрывают. — Я что-то не то сказала? — она улыбнулась, переводя взгляд с одного на другую. — Я в школе работаю, — призналась наконец Надежда. — А, извините. — Да ладно, не извиняйтесь. Мы с вами в каком-то роде коллеги. — В каком же? — с ухмылкой спросила Лаура. — Ну как, вы занимаетесь молодёжью — значит, тоже педагог, — парировала Надежда, и это было сказано так легко и естественно, что шатенка невольно улыбнулась.       В этот момент у Надежды зазвонил телефон. Она извинилась и ответила, отойдя на пару шагов. Лаура наклонилась к Михаилу и прошептала ему на ухо: — Михалыч, предупреждать надо. — А что предупреждать? — он отпил воды, делая вид, что не понимает. — Приехала племянница, остановилась у меня, вот отмечаем приезд. Она, кстати, не замужем. Брюнетка строго посмотрела на него. Пазлы наконец сложились. Намёк был прозрачен, как лёд на их арене. Михаил решил пристроить её в сватья. Но сердце Лауры было уже отдано другой — совсем юной, светловолосой, с капитанской нашивкой на груди. Надежда закончила разговор и вернулась за стол, внимательно посмотрев на обоих. Михаил вдруг хлопнул себя по лбу: — Вот чёрт, я забыл свой телефон! Можно твоим воспользоваться?       Та без раздумий протянула ему свой. Михаил тут же начал какое-то шоу — встал из-за стола, заговорил громко, явно играя на публику. — Алё, Гриш, слушай, совсем из головы вылетело. — Он уже направлялся к выходу. — Ага, да, сейчас подъеду. Ну пока буду ехать, в аптеку зайди, лекарств купи. Лукина поняла всё окончательно, когда он, не попрощавшись, просто вышел, оставив их вдвоём. — Куда он? — спросила она, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Понятия не имею, он с моим телефоном ушёл, — растерянно ответила Надежда. Лукина разозлилась. Всё это было похоже на дешёвый спектакль, и ей это совершенно не нравилось. Но уходить сразу было неприлично. — Ну, может, составите компанию? — Надежда улыбнулась, и в её улыбке было что-то обезоруживающее. — Раз уж такое дело… — Лаура вздохнула, взяла со стола коньяк и разлила по двум бокалам.       Разговор начал складываться даже неплохо. Надежда оказалась приятной собеседницей, с мягким чувством юмора и живым умом. — Говорят, как ты пришла в команду, девочек даже не узнать, — заметила она. — Кто говорит? — Брюнетка усмехнулась, хотя в душе знала, что это правда. Девочек действительно было не узнать. Особенно Машу. — Дядя Миша. — Он сильно приувеличивает. — Про то, что ты скромная, он тоже говорил, — парировала Надежда, и Лаура чуть не закатила глаза. Ну конечно, говорил. А как иначе? — Я смотрю, он с вами очень разговорчивый, — сухо заметила она. — Лаура, а почему вы мне всё время выкаете? — вдруг спросила Надежда, и в её голосе прозвучала лёгкая обида. — Я что так старо выгляжу? — Да нет, что вы… хм, прости. Просто… — Что? — Мне идти надо, — выпалила Лаура, понимая, что засиделась. — Давай дождёмся хотя бы дядю Мишу. — Боюсь, он уже не придёт, — серьёзно сказала она. — Почему ты так решила? — не поняла Надежда. — Не знаю, мне так кажется. — Ну, может, хотя бы минут пятнадцать посидим? Брюнетка посмотрела на часы. Уходить сразу было неудобно, и она нехотя кивнула. — Ну хорошо. — Давай выпьем? — предложила Надежда. — Давай. — За приятное знакомство! — Они чокнулись, и Лаура уже поднесла бокал к губам, как вдруг…       В кафе раздался голос. Знакомый голос. — Да, пап, мне не трудно. Я уже здесь, — говорила Мария Третьякова по телефону, проходя в глубь зала. — Напомни, на какое число? Лукина замерла. Её рука с бокалом опустилась на стол, не донеся до губ. Она медленно повернула голову — и их взгляды встретились.       Блондинка выглядела невероятно. Лёгкое платье, туфли на каблуке, волосы распущены по плечам — не в хоккейной форме, не в тренировочных штанах, а так, как Маша одевалась только по особым случаям. Для кого она так нарядилась? На свидании была? В голове у Лауры пронеслась тысяча вопросов. — Я перезвоню, — бросила Маша в трубку, не отрывая взгляда от шатенки и девушки напротив неё. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах плескалось что-то такое, от чего у Лауры внутри всё оборвалось. Она развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. — Извини, мне нужно идти, — Лаура уже вставала, хватая куртку. — Мы же договорились… — растерянно начала Надежда. — Извини, обстоятельства поменялись. Лукина вылетела из кафе как пробка. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось. Она оглядела улицу — но Маши нигде не было. Только вечерний сумрак и редкие прохожие. Она психанула. Пнула ни в чём не повинный камень, стоявший у бордюра, и выругалась сквозь зубы.       А Маша шла быстрым шагом, почти бежала, сжимая в руке телефон и изо всех сил стараясь держать себя в руках. Не плакать. Не оглядываться. Не думать. Но мысли лезли сами — липкие, колючие, невыносимые. Почему Лаура так поступает с ней? За что? Ведь были же слова, были клятвы, была ночь, когда они шептали друг другу самое важное. Неужели всё это — пустое?       Как больно было внутри — не передать словами. Но слава богу, шатенка не успела догнать её. Слава богу, не пришлось объясняться, выяснять, смотреть в глаза, где, возможно, она увидела бы только равнодушие. Маша завернула за угол, остановилась, прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. В груди разрывалось что-то хрупкое, важное, то, что она строила так долго и так бережно. «Что же ты делаешь, Лаура? — прошептала она в пустоту. — Что же ты делаешь с нами?»       Следующее утро началось для Лукиной странно. Очень странно. Она сидела на кухне с чашкой кофе, ещё не до конца проснувшаяся, и машинально щёлкала пультом телевизора. Новости шли своим чередом — что-то о политике, о погоде, о ценах на бензин. А потом ведущий, серьёзный мужчина в строгом костюме, выдал фразу, от которой у Лауры внутри всё оборвалось. — Финансовые трудности спонсора хоккейного клуба «Метеор»,что будет с хоккейным клубом?. Ситуация остаётся на контроле региональной федерации.       Брюнетка замерла с кружкой у губ. Проблемы у спонсора? Сейчас, когда они только-только вышли в молодёжку, когда команда наконец-то обрела почву под ногами? Она поставила кофе на стол, не допив. В голове пронеслась вереница мыслей. У них до сих пор нет спортивного директора — Кирилла убрали, а нового так и не назначили. Вопрос должен был решить Павел, но он что-то тянул. Странно. Даже очень.       Лаура выключила телевизор и уставилась в окно. Сегодня она обязательно поедет в региональную федерацию, но позже. Сначала — тренировка. Делать вид, что ничего не происходит. Держать лицо.       Она зашла в холл дворца, всё ещё прокручивая в голове утреннюю новость, как вдруг на её пути снова возникла Дарья Алексеевна. Бывший тренер стояла у стойки информации, листая какой-то журнал, но, заметив Лауру, тут же оживилась. — Лаура Альбертовна! Какая встреча! — голос Дарьи был сладким, как патока. — А я как раз хотела с вами поговорить. Насчёт ваших девочек… — Извините, Дарья Алексеевна, — сухо ответила Лукина, даже не сбавляя шага. — У меня сейчас тренировка. Нет времени. — Но, может быть, после? — не отставала та, идя рядом. — После у меня дела в федерации, — отрезала Лаура и уже собралась свернуть в коридор, ведущий к раздевалкам, как вдруг краем глаза заметила знакомую фигуру. Маша стояла в нескольких метрах. И она всё видела.       Блондинка закатила глаза — демонстративно, с вызовом, так, чтобы никто не заметил, кроме неё. А потом цокнула языком, коротко и резко, и, развернувшись, пошла в сторону раздевалок, не оглядываясь.       Лукина на мгновение замерла. Этот жест — этот знакомый жест старой, ещё незнакомой с ней Маши, той дерзкой девчонки, которая не боялась спорить с тренером и кипеть от несправедливости. Такая Маша вернулась. Ревнивая. Злая. Обиженная. Нужно было что-то с этим делать. Но что? И нужно ли вообще? Лаура вздохнула и пошла следом. Тренировка прошла в штатном режиме — ничего нового, ничего неожиданного. Девочки катались, бросали, пасовали. Белокурая делала вид, что сосредоточена на упражнениях, но тренер чувствовала её спиной — напряжение, злость, невысказанные слова. Они не смотрели друг на друга. Они делали вид, что между ними ничего не было.       Было около пяти вечера, когда блондинка стояла на остановке и пыталась вызвать такси. Приложение упрямо показывало, что машин поблизости нет, и время ожидания росло с каждой минутой. Не то чтобы она сильно спешила, но нужно было вовремя появиться в университете — подать документы. А время поджимало. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в золотистые тона. Маша вздохнула, убрала телефон в карман и подняла голову, оглядывая дорогу в надежде увидеть свободное такси. И тут мимо неё проехала машина. Она узнала её из тысячи.       Но вдруг машина резко затормозила и остановилась в паре метров впереди. Из неё вышла Лаура — в строгих брюках, белой рубашке и лёгком пиджаке, с распущенными волосами, которые ветер тут же начал трепать. Она облокотилась на капот и посмотрела на Машу. — Добрый день, — сказала она спокойно. Маша сделала вид, что не ждала её, хотя сердце уже пропустило удар. — Добрый, — ответила она ровно. — Тебя подбросить? — Спасибо, я такси поймаю. Лаура медленно оглядела пустынную улицу, на которой не было ни одной свободной машины, и усмехнулась. — А если не поймаешь? Маша промолчала, сжав губы. Лукина пожала плечами, вернулась в машину, что-то там сделала — и снова вышла.       На крыше автомобиля теперь красовался лист бумаги с нарисованным от руки знаком такси. Криво, по-детски, но узнаваемо. — А так? — Лаура чуть улыбнулась краем губ. Младшая невольно засмущалась. Вся обида, вся злость, вся ревность куда-то отступили перед этой нелепой, такой трогательной попыткой. Она молча села на пассажирское сиденье, и они тронулись.       В салоне играла негромкая музыка, но ехали они молча. Тишина была тяжёлой, как мокрое одеяло. — Может, ты скажешь, куда тебя отвезти? — наконец спросила Лаура, не глядя на неё. — На Орловку. Третьякова чувствовала, как неловкость и стыд сковывают её. Ведь это она послала Лауру после той сцены с Дарьей. Это она наговорила лишнего. А теперь сидит в её машине и едет подавать документы. — Поняла, — коротко ответила брюнетка. — А ты не боишься? — вдруг спросила Маша, глядя на профиль Лауры. — Чего? — та не повернулась. — Вдруг нас твоя девушка увидит. Подумает что-то не то. Ревность снова дала о себе знать, ядовитая и острая. — Ты про кафе ? — Шатенка говорила спокойно, без тени раздражения. — Это не моя девушка. Это племянница Михаила. Блондинка улыбнулась краем губ, но не удержалась от колкости: — М-м, красивая. — Я серьёзно. — Племянница Михаила не может быть твоей девушкой? — теперь она смотрела на Лауру в упор, ожидая ответа. — Маш, послушай… — Так, стоп, — перебила её Маша, чувствуя, что ещё секунда — и она скажет что-то, о чём пожалеет. — Согласна, я не туда полезла. — Маш, может, ты всё-таки меня выслушаешь? — Лукина повернулась к ней, и в её голосе прозвучало что-то, от чего у Маши сжалось сердце. — Всё, закрыли тему. Тем более мы уже приехали. — Маша кивнула вперёд, на знакомую улицу. — Останови, пожалуйста. Лаура остановила машину, но зажигание не выключила. Её лицо было напряжённым, брови сдвинуты. — Сколько я тебе должна? — спросила Маша, уже открывая дверь. — Кроме всего прочего, ты ещё и обидеть меня хочешь? — голос Лауры стал тихим и опасным. Маша замерла на полпути. Посмотрела на такую серьёзную, такую уставшую, такую любимую Лауру — и не нашла слов. — Да я уже… — тихо сказала она и сделала движение, чтобы выйти. — Маш, тебе не кажется, что у нас всё как-то глупо получается? — выдохнула Лаура ей в спину. — Пока, — Маша поджала губы и вышла из машины.       Она шла не оглядываясь, чувствуя спиной взгляд Лауры. Внутри всё кипело — обида, непонимание, любовь, страх. Но она не обернулась. Не сейчас. Потому что знала — если обернётся, то упадёт, разрыдается и повиснет у неё на шее, и тогда все их попытки казаться сильными и независимыми рухнут в одночасье.       После неловкой встречи с Машей, после её ухода, оставившего в душе горький осадок, Лаура не поехала домой. Она не могла сидеть в четырёх стенах, переваривая обиду и непонимание. Нужно было действовать. Нужно было узнать правду о спонсоре, о финансировании, о том, что ждёт их команду в ближайшем будущем. Она направилась в региональную федерацию. Здание, знакомое до боли — высокие потолки, мраморные полы, строгие таблички на дверях. Она бывала здесь много раз, и каждый раз атмосфера казённого величия давила на плечи. Но сегодня давило особенно сильно. Нужный кабинет находился в конце длинного коридора. Шатенка постучала, не дожидаясь ответа, и толкнула тяжёлую деревянную дверь. — Здравствуйте, — сказала она, делая шаг внутрь. — Мне сказали подойти к вам.       Кабинет был погружён в полумрак. Шторы на окнах задернуты, настольная лампа не горела — только тусклый свет с потолка выхватывал из темноты очертания мебели. Человек, сидевший за столом, повернулся к ней спиной. Лаура сначала не узнала его — только смутно знакомый силуэт, покатые плечи, седеющие волосы.       А потом он повернулся. — Здравствуйте, Лаура Альбертовна. — Голос был спокойным, даже приторно-вежливым. Но в глазах — в этих глазах, которые она так хорошо знала, — плясали насмешливые искры.       Тот самый Кирилл, который должен был исчезнуть. Который ушёл из их жизни после той грязной истории с подпольными матчами и ударами. Который, по идее, уже не имел никакого отношения к хоккею. А вот он — сидит в кабинете региональной федерации, встречает её, как старый знакомый. Лаура невольно усмехнулась. Вот так встреча.